Она узнала много, но в то же время не узнала ничего. Она была так близка и так далека от того, что искала. Она не знала, смеяться или плакать, уйти или остаться. Она стукнула по стене, одна из картин упала на пол, и оказалось, что на обратной ее стороне той же рукой, что поставила на картине неразборчивую подпись, написано что-то еще. Канделария попыталась прочитать надпись вслух.

— Пуэрто… Тут написано Пуэрто и что-то еще. Не знаете ничего похожего?

— Нет, не припоминаю, — сказала продавщица, которая опять ничего не знала.

— Может, Пуэрто-Футуро? Должно быть какое-то место, которое так называется, — сказала Канделария.

— А не Пуэрто-Артуро? — спросила продавщица.

— А что, есть место, которое называется Пуэрто-Артуро?

— Да, конечно, я слышала это название, только не знаю, где это.

* * *

Факундо появился так же, как исчез. Очертания его силуэта, сперва расплывчатые, снова оформились в знакомые контуры. Он перестал быть призраком, растворенным жаром асфальта, и превратился обратно в человека. Он нес в одной руке канистру, полную бензина, а в другой — клетку такой величины, что издали казалось, будто в ней поместится даже он. Да и вообще он сам походил на большеголового попугая из-за шлема, который так и не снял.

— До развилки осталось совсем немного, кардинальчик, — сказал он, — полагаю, я заслужил узнать, куда конкретно мы направляемся.

— Едем в Пуэрто-Артуро, — сказала Канделария твердо и уверенно. Эти слова, произнесенные ее собственными губами, показались странными даже ей самой.

Факундо открыл один из чемоданов, достал карту и принялся разворачивать. Карта была такая большая, что пришлось расстелить ее на парковке магазина, чтобы найти пункт назначения. Канделария смотрела, как пальцы Факундо скользят по береговой линии, пока он разбирает названия поселений. Увидела, что некоторые перечеркнуты крестом, и поняла, что это места, где он уже искал солдатских попугаев. Несколько капель пота упали посреди Тихого океана. Ни он, ни она не бросились их вытирать. Факундо никак не мог найти Пуэрто-Артуро, и Канделария, опасаясь, что его не существует, дернула заусенец так, что выступила капля крови и упала туда же, в океан. Она попыталась успокоиться, говоря себе, что не должна терять самообладание, ведь она уже знает, что вещи, которые никак не удается найти, часто оказываются на самом видном месте. Как рукопись на тумбочке или змея на потолочной балке. Еще она вспомнила про пятно Габи в форме дальнего края и пожелала всеми силами, чтобы Пуэрто-Артуро оказался более реальным местом.

— Нет никакого Пуэрто-Артуро! — чуть ли не взвыл Факундо.

И Канделария задумалась, может ли этот тихий океан вместить слезы вдобавок к поту и крови, которые уже брызнули на его воды.

— Почему сразу нет, может, он просто на карте не отмечен. Это же разные вещи, — сказала она.

— Нет, — возразил он. — Раз нет на карте, значит, вообще нет.

— Проблема в том, что мы неправильно смотрим. Давайте доедем до пункта оплаты проезда и там выясним.

— Ты хочешь сказать, что я не умею читать карту?

— Может быть, это карта не умеет читать вас.

— Так я и не книга, чтобы меня читать, — обиделся Факундо. — Лучше спросим у людей, которые действительно знают.

На пункте оплаты проезда в конце шоссе им и в самом деле рассказали, где свернуть на Пуэрто-Артуро. Его не было на карте, потому что это не населенный пункт в полном смысле слова — просто несколько чудаков назвали так место, где они решили поселиться вместе, чтобы творить, объяснил им дежурный, принимавший деньги. Канделария заметила, с какой насмешливой ухмылкой он произнес слово «творить», но ничего не сказала — так велико было ее облегчение оттого, что Пуэрто-Артуро все-таки существует.

Объяснение дежурного разрядило обстановку, и в машине снова воцарилось оживление. Каждый верил, что скоро обретет желаемое. И пусть у них были разные цели, хотя бы пункт назначения оказался реален, а на данный момент только это и имело значение. Неожиданно для себя самих они принялись петь дуэтом и подъедать остатки сладостей и яблок. Они договорились нигде не останавливаться по пути, чтобы больше не терять ни секунды. Скоро перестали раздражать ветер в ушах и впивающиеся в кожу осколки. И вмятины, и птичий помет, и остатки еды, застрявшие в салоне машины. Удивительно, но Факундо ничего не говорил о необходимости смыть пот и прилипшую пыль, точно так же, как Канделария даже не вспоминала, как ей жмут ботинки.

Они выехали на дорогу, которую указал им дежурный, с таким воодушевлением, как будто она вела прямо в рай. Их путь лежал в одно и то же место, хоть ожидания у них и были самые разные. Однако они были, и этого было достаточно, чтобы продолжать путь. Канделария задумалась о том, как сильно могут отличаться представления о рае у разных людей. Может быть даже, что рай одного окажется адом для другого, и она гадала, не получится ли так и в их случае, вот только неясно, кого из них двоих считать проигравшим. Она предположила, что Факундо, ведь в конце концов он не получит ни попугая, ни признания, ни публикаций в научных журналах.

Поворот на Пуэрто-Артуро оказался грунтовой дорогой, и скоро пыль опять составила им компанию в непредсказуемом путешествии. Чем дальше они продвигались, тем больше сужалась дорога, пока не превратилась в гравийную тропку, по которой ехать было все труднее. Гравий часто отлетал в днище, а колеса то и дело заносило, и они стонали в один голос с Факундо, который огорчался так, будто удары получал он, а не машина.

Несколько раз они застревали, и приходилось просить местных жителей, проезжавших мимо на осле, помочь подтолкнуть машину. В последний раз им помогли сразу шестеро чернокожих крестьян, у которых руки были стальные оттого, что столько махали мотыгой в полях и таскали канистры с водой, пытаясь совладать с постоянной засухой. Один из крестьян сказал, что дальше дорога будет только хуже и на этой машине они никуда не доедут. Он предложил оставить автомобиль у него на ранчо, рядом с загоном для скотины. Здешние дороги сделаны для того, чтобы преодолевать их медленным шагом, сказал он, и невозможно высчитать, сколько времени уйдет, чтобы добраться из одной точки в другую. Он заявил, что понятие времени существует только в голове у тех, кто носит часы, а сверяться с часами не в обычае ни у кого из местных.

— Время, если его так называть, у нас есть, — сказала Канделария.

Факундо посмотрел на нее, вытаращившись в знак несогласия, и глянул на фирменные часы на своем левом запястье.

— Я бы на вашем месте не был так уверен, сеньито[11], — сказал крестьянин. — Нельзя владеть тем, чего не существует.

Он предложил им взять у него пару осликов. Заверил, что за несколько песо они довезут их куда угодно.

— Преимущество возраста в том, что хорошо знаешь дороги, — сказал он, заметив, как разочаровались оба при виде старых измученных животных.

Менять способ передвижения не входило в их планы, но, учитывая все превратности пути, это казалось наиболее разумным. В мгновение ока машина была припаркована возле загона, а сами они оказались в доме с соломенной крышей и утоптанным земляным полом, по которому разгуливали куры и клевали им ноги. Не успели они свыкнуться с присутствием кур, как огромная свинья прошла через то, что можно было считать гостиной. В углу дремал кот, еще чернее хозяина. Ни любопытство, ни два незнакомых лица не заставили его открыть глаза. Наверху, на потолочных балках, бормотала пара желтых попугайчиков.

— Они не улетают? — спросила Канделария.

— Иногда, — сказал хозяин, — но потом возвращаются.

— Почему? Разве на свободе не лучше живется?

— Свобода — дело ненадежное и опасное. А тут им хотя бы обеспечен банан в день.

Он рассказал, что его зовут Сигифредо, как звали его отца, деда, прадеда и всех мужчин в семье с незапамятных времен. У него не хватало левого переднего зуба, но он это возместил, заковав правый в золото. Он был такой худой, что ладони его казались огромными, а руки и ноги походили на ветки деревьев. Он почти не моргал, и от этого создавалось ощущение, что он сверлит тебя взглядом. Узнав, что они направляются в Пуэрто-Артуро, он сказал, что разумнее всего будет доехать на ослах до пляжа, а там нанять лодку. Оба согласно моргнули, потому что Сигифредо был из тех, с кем невозможно не согласиться. Особенно когда находишься в незнакомой дикой местности.

— Не понимаю, зачем плыть на лодке, — сказала Канделария. — Пуэрто-Артуро — это остров?

— Это место, куда просто так не подобраться, такое же, как его обитатели. Можно и на осликах доехать, но на это уйдет вдвое больше времени.

— Тогда на лодке, — сказал Факундо.

— Тогда на осликах, — сказала Канделария почти одновременно с ним, в ужасе воображая, как лодка перевернется и ей придется соприкоснуться с водой.

Они спорили, пока Факундо не начал рвать волосы, а Канделария — грызть ногти. Куры уже устроились на капоте машины, кот заснул на сиденье, а они все еще спорили. Сигифредо улегся в гамак, чтобы не вмешиваться в спор, и одним махом выпил три стакана чистого рома. Попугаи на балке спели гимн страны и две песни вальенато[12].

Канделария залезла на дерево, когда у нее кончились аргументы, почему она ни за что не сядет в лодку. Факундо же ничего не оставалось, кроме как принять таблетку, чтобы поскорее забыть о причинах ссоры. Ему пришлось выпить даже две, потому что от одной не было толку. Канделария увидела, как он расстроен, увидела, сколько клочьев волос у него в руках, спустилась с дерева и согласилась ехать до побережья, чтобы там нанять лодку до Пуэрто-Артуро.

* * *

Сначала она услышала беспрестанный неясный шум. Потом вдохнула запах. Позже провела языком по губам и почувствовала вкус. Наконец увидела и поняла, почему Факундо говорил, что красоту не нужно объяснять. Она впервые оказалась перед чем-то феноменальным, и ей хотелось все свои чувства посвятить восприятию этого чуда, а не ломать голову в попытках его понять. Отец много раз пробовал описать ей море — как будто можно попытаться выразить такое словами и не потерпеть неудачу. Теперь она видела его своими глазами: бесконечное, неутомимое, огромное. Достаточно было на секунду потеряться мыслями в монотонном движении волн, чтобы почувствовать, как недолговечны наши следы в этом мире. Невозможно было смотреть на море и не чувствовать себя ничтожным. Море охватывало даже те места, которых не достигал взгляд. Она же, Канделария, была крошечной песчинкой, такой же, как те, что она топтала ботинками, которые хоть и жали, но все же привели ее сюда.

Увидев море, она спрыгнула с ослика и побежала к кромке воды. Ботинки наполнились песком, но она была слишком возбуждена, чтобы обратить на это внимание. Она остановилась в той самой точке, где волны накатываются одна на другую, прежде чем умереть навсегда. Она увидела остатки пены и водоросли. Увидела ракушки и улиток, ползающих по песку. Она присела на корточки, коснулась воды рукой. Вода была теплая, а на вкус — более соленая, чем ей представлялось. Ей захотелось утопить свои страхи, погрузиться в морские глубины, позволить теплу воды вторгнуться во все уголки тела. Отдаться биению волн и отдохнуть, качаясь на них. Ей захотелось многого, но ее ноги были как стальные столбы, негнущиеся, вкопанные в песок.

Факундо обошел ее и исчез в волне. На мгновение он скрылся под водой, а когда вынырнул, Канделария увидела у него на лице мальчишескую радость. Он хохотал так, что его было слышно поверх сутолоки прибоя. Она долго смотрела, как он резвится, и подумала, что так, должно быть, выглядит счастье. Ей бы тоже хотелось погрузиться в воду, но ноги ее не слушались и не давали сделать ни шага. Она вспоминала про Тобиаса и его безжизненное тело, плавающее на мутной поверхности пруда.

Отвлекшись, она не заметила волну, и та намочила ей ноги и толкнула ее на землю, прежде чем она успела отступить. Она растянулась на песке, и тут уже целая череда волн ударила ей в лицо. Волны попадали в глаза, в рот, щипали и мучили. Потому что одно дело лезть в море, и совсем другое, когда море лезет в тебя без твоего согласия. Сигифредо помог ей встать, и она заметила, что рука у него такая мозолистая и темная, что похожа на древесный ствол. И эта огромная рука, ухватившая ее руку, напомнила ей о том, что уже давно никто не держал ее за руку.

— Осторожно, море коварное, — сказал Сигифредо.

— А кто не коварный? — сказала Канделария, не выпуская его руку. У нее горело лицо, было тяжело дышать. Слюна опять стала густой.

— Вы дрожите, сеньито.

— Я не сяду ни в какую лодку.

— Но, Канделария, РАДИ БОГА! — сказал Факундо, повысив голос.

Впервые Факундо назвал ее настоящим именем. И эти пять слогов, которые она так часто слышала, сейчас показались ей чужими, как будто прозвучали для нее в первый раз. Кан-де-ла-ри-я. Она почувствовала, что все взгляды обращены на нее, и ее щеки залились красным. Она ощущала, с какой скоростью кровь циркулирует по всему телу. Она с трудом сглотнула слюну. Она боялась, что намокшее платье просвечивает и четыре глаза, направленных на нее, это заметят. Она подумала про свою попу. Попыталась расправить подол, облепивший тело. Она с радостью бы убежала и где-нибудь спряталась, но пляж был просто полосой светлого песка. Пустым пространством. Только вдали виднелись стройные пальмы, высокие и изящные, вызвавшие у Канделарии зависть, потому что сама она как раз такой не была. А море впереди не давало бежать и пугало своим рычанием. В этот самый день, когда она увидела море в первый раз, она его возненавидела. И возненавидела себя за это чувство. Она была уверена, что в других обстоятельствах могла бы его полюбить.

— Ничего страшного, сеньито, — сказал Сигифредо и погладил ее по мокрым волосам. — В Пуэрто-Артуро можно доехать на ослике, и места по дороге очень красивые. Если поторопимся, доберемся до захода солнца.

Факундо набрал воздуха, чтобы что-то сказать, но в последний момент передумал. Он потер голову пальцами, а потом стал чесаться так сильно, что все услышали. Несколько волосков застряло в ногтях, возможно, потому что он уже много дней их не подпиливал. Потом он закрыл лицо руками и стоял так несколько секунд, показавшихся вечностью. Он как будто готов был взорваться — дрожал всем телом, и отнюдь не от холода. Канделария подумала, что теперь лучше понимает, почему иногда надо носить маску. Это хотя бы удобнее, чем все время закрывать лицо руками.