Канделария задумалась о Тобиасе и открытых им разноцветных лягушках и орхидеях. Она поняла, почему ни разу не держала в руках номер «Сайенс джорнал». Вовсе не потому, что не смогла бы прочитать его по-английски.
Факундо же продолжал говорить без остановки, а когда не говорил, принимался воспроизводить крики доньи Перпетуи на магнитофоне, слушал их и пытался им подражать с налипшей на губах глупой улыбкой. Канделарии хотелось стукнуть его, чтобы стереть с лица земли, превратить в незнакомца, с которым ее не связывали бы никакие обещания. Она слушала его болтовню вполуха, потому что проснулась с путаницей в голове; похоже, все-таки муки взросления сводились к простому осознанию, что будущее непредсказуемо. Кроме того, ее грызла вина, и она решила, что пора применить на практике совет Габи: раз вина существует, только если ей это позволяешь, может быть, надо уже отпустить свою вину на волю ветра, чтобы ее унесло как можно дальше.
Пока он строил планы, она мысленно разрушала их, прекрасно зная, что на их осуществление нет никакой надежды. При этом она разгибала и поджимала пальцы, заточенные в ботинках, скрещивала руки на груди и не переставая ерзала в попытке найти удобное положение, не понимая, что ничего не получится, ведь неудобство коренится внутри. «Как и страх», — подумала она, и ей вспомнился Санторо, который все время бежал от воображаемых врагов, хотя главным врагом был себе сам. А от таких врагов не убежать.
Шлем начал сжимать голову, от очков перед глазами все было как в тумане. Ощущение пыли на коже ее раздражало, и она в первый раз испугалась, что испортит только что сделанную прическу. Еще и дышалось тяжело, а горло саднило оттого, что постоянно приходилось сглатывать слюну. Ей надоел ветер, надоело колоться об осколки, куда бы она ни оперлась, надоел Факундо. Она вспомнила, что еще вчера воображала, как целует его, а теперь сама эта идея казалась ей отвратительной. Дело было не в том, что Факундо как-то резко изменился за это время, просто она начала на него по-другому смотреть.
Машина пожирала километр за километром, а они сидели рядом, но в совершенно разном расположении духа. Спутник Канделарии казался ей случайным незнакомцем, и она гадала, не думает ли он о ней то же самое. Это снова заставило ее вспомнить о Габи, чьи познания, в отличие от Факундо, были действительно полезными. «Человека никогда не узнаешь целиком, может, однажды ты на меня посмотришь и не узнаешь», — сказала та ей однажды. И оказалась права — Канделария понимала, что, в общем-то, совсем не знала Габи и уже никогда не узнает. Но это было неважно, потому что между ними еще до этого вклинилась конечная точка, и каждая устремилась к новому началу. Хоть Габи была права не во всем, а только почти во всем, но то, что касается новых начал, похоже, было истиной без прикрас, как почти все истины Габи, и Канделария решила запечатлеть ее в памяти и никогда не забывать. «Любой конец — это новое начало», «любой конец — это новое начало», «любой конец — это новое начало», — повторяла она мысленно, глядя в окно.
Они продвигались вперед без спешки и без определенности, поднимая пыль, сотрясая листья на деревьях, сбивая ветки, которые осмелились нависнуть над ними по пути. Канделария смотрела на Факундо искоса, чтобы не встречаться с ним взглядом. Ей казалось, чем дальше они продвигаются, тем меньше она его знает, а чем меньше она его знала, тем теснее и душнее становилось ограниченное пространство машины, которое приходилось с ним делить. Они были два несозвучных существа, направляющиеся в дальний край, даже не представляя, где это. Она не знала, смеяться или плакать над этой абсурдной ситуацией.
Не зря отец утверждал, что все мы тянемся к тем, кто на нас похож: «Нет в мире ничего более неудобного, чем быть не на своем месте. А мы, люди, любим, чтобы нам было удобно» — именно так он говорил. И хотя бы в этом он оказался прав, потому что ей было до крайности неудобно. Если бы она лучше слушала отца, сейчас не ехала бы в машине без лобового стекла с психом, рвущим на себе волосы, как депрессивный попугай, который своим клювом выщипывает себе перья.
Но у нее все равно не было другого выбора, кроме как двигаться дальше вперед, потому что позади на пути она оставляла намного больше, чем просто пыль. Она двигалась вперед по инерции, туда, куда указывали стрелки на дороге. До самого конца, пусть она и не имела ни малейшего представления, каким он будет. Тут она вспомнила хромого старика, обозвавшего ее девочкой, того, в нелепом галстуке-бабочке и офисных туфлях, который считал, что под водой невозможно петь. И это воспоминание снова заставило ее задуматься, как человек вообще понимает, где конец. Но она по-прежнему не находила ответа, который бы ее удовлетворил.
Клетки в этом мире повсюду, но стоило Факундо сказать, что ему срочно надо купить клетку, как те исчезли во всех магазинах по пути. Они остановились в пяти-шести местах, и везде клетки кончились, а если и были, то слишком маленькие или с тонкими прутьями, недостаточно прочными, чтобы выдержать удар птичьего клюва, приспособленного крушить несокрушимое. Пока Факундо рвал на себе волосы, Канделария грызла ногти и пыталась незаметно выспросить у продавцов, не знают ли они, где поют киты.
Первый посмеялся над вопросом, он даже не знал, что киты вообще умеют петь. Вторая продавщица была немая и продавала товары в своей лавке, тыкая в них пальцем и указывая цену на доске, которая висела у нее на шее. Третий, пьяный, едва держался на ногах за прилавком и испускал поток бессмыслиц, вызывавших скорее смех, чем жалость. Четвертый дал банальный ответ: что киты, ясное дело, поют в море, только он не знает точно, где именно. Пятая перепутала китов с сиренами и сказала, что они вымерли. Или, может, вообще не существовали. Наконец она признала, что сама не знает, чему верить: логике или картинкам, на которых изображены женщины с рыбьими хвостами, — но картинки она точно видела в какой-то книге.
В шестой магазин они зашли не потому, что он выглядел так, будто там продаются клетки, а потому, что кончился бензин. Продавщица сообщила Факундо, что через два километра есть колонка, и он, смирившись, отправился пешком под безжалостным полуденным солнцем. Жара была такая, что шоссе, казалось, плавилось. Осталась позади пыль грунтовых дорог, и теперь повсюду царил асфальт.
Канделария заставила его надеть шлем, потому что опасалась, что иначе он вернется без волос. Они были так близко от моря, что уже не видно было гор, и солнце атаковало всех без сочувствия. Факундо еще не успел далеко отойти, когда она заметила, что его силуэт делается все более размытым и воздушным, как у призрака. У него не было тени, потому что солнце стояло высоко. Канделария проводила его взглядом, пока его очертания не растворились в асфальте, и тайком пожелала, чтобы так и случилось. Дожидаясь его возвращения, она стала обследовать магазин, куда привел их случай.
С потолка свисали ветряные колокольчики ручной работы, сделанные из улиток и разноцветных ракушек. Повсюду стояла всевозможная мебель и предметы обихода из деревьев, отбракованных лесорубами или не переживших бурю на реке. Они плыли по течению до самого моря, а там древесину, пропитавшуюся солью и селитрой, обрабатывал неустанный прибой. Теперь это были стулья, палочки, столы, лампы, потому что кто-то унес те деревья с берега и отполировал, создав вещи невероятной красоты, но сомнительного удобства. Некоторые даже не были отполированы, а назначение им еще надо было придумать. Предмет, похожий на стул, продавался как стул, но если кто-то представлял его прикроватной тумбочкой, тогда он оказывался тумбочкой. Канделария подумала, что по-настоящему особенными эти предметы делает невозможность изготовить два совершенно одинаковых.
Она бродила среди картин с морскими пейзажами, забальзамированных животных, коралловых скульптур, панцирей морских черепах, шкур игуан и разноцветных змей, которые напомнили ей об Анастасии Годой-Пинто. Она видела части кораблей, якоря, штурвалы и лодки, которые казались такими же древними, как само море. Когда продавщица подошла спросить, ищет ли она что-то конкретное, она воспользовалась случаем и спросила, не знает ли та, где поют киты. У нее было хорошее предчувствие. Хозяйка подобного магазина уж наверняка должна была такое знать — и потому Канделария остолбенела, когда ответ оказался отрицательным. Никогда еще слово «нет» не отзывалось в ее разуме с такой силой. Оно пронзило ее как меч, ударило с силой гигантских церковных колоколов. Отголосок эха долго бился у нее внутри: нет, нет, нет.
Земля ушла из-под ног, она почувствовала, будто растворяется так же, как растворился силуэт Факундо в раскаленном асфальте, как обрывки крыльев насекомых, влетевших в автомобильное стекло. Ей захотелось убежать отсюда, шаг за шагом вернуться назад. Канделария вышла на парковку, взяла свой рюкзак из неподвижной машины. Встряхнула его, подняв облако пыли, от которого она тут же расчихалась. Потом она быстрым шагом направилась к дороге, осуществлять свой единственный план: поймать попутку и сесть на первую же, которая повезет ее обратно в сторону гор. В этот момент она желала только одного: оказаться дома, в безопасности, в надежных объятиях матери. Она представила, как та на балконе включает музыку растениям, разговаривает с круглыми камнями и танцует с зелеными щупальцами лиан. Представила, как та обнимает стволы деревьев, полная сил, как вулкан, который вот-вот начнет извергаться. И тут на секунду ей показалось, что она начинает понимать свою мать. Она готова была на что угодно, лишь бы оказаться сейчас рядом с матерью, а не ждать неизбежного разговора с Факундо. Готова была ловить машину, даже испытать на прочность свои ноги и идти пешком. Если поторопиться, решила она, то к возвращению Факундо она будет уже на пути домой, и пусть он рвет на себе волосы до последнего клока. Наверняка он посмотрит на свою машину и не сможет ее узнать, и тогда побежит запереться в первой же попавшейся ванной, но не сможет и узнать собственное отражение в зеркале.
Сопротивляться хаосу и переменам он мог только с помощью своих таблеток. Ему нужно было забывать прошлое, чтобы принимать новизну настоящего, не думая, что очень скоро и оно станет прошлым. В этом и состояла проблема Факундо: он не держался за четкие ориентиры и поэтому, подумала Канделария, постоянно терял равновесие. Она подумала о фламинго и потом о своей матери, которая, похоже, обрела некую стабильность после того, как дом покосился, и после того, как смогла сочинить собственную мелодию. Она пришла к выводу, что не все мы обретаем равновесие на совершенно ровном полу или в чужих песнях.
Несколько грузовиков проехало мимо, обдав ее лицо горячим бензиновым выхлопом. Здесь, на обочине шоссе, она чувствовала себя ничтожной, как жалкая букашка, неспособной устоять на собственном фундаменте, который представлял собой две ноги, зажатые ботинками. И тут она упала — ее сшибло потоком воздуха от грузовика, который промчался мимо, хотя большой вес груза предполагал, что ему бы стоило ехать медленно. Водитель еще и посигналил, когда заметил ее, не столько чтобы предупредить, что может ее сбить, сколько демонстрируя свое превосходство. Продавщица, наблюдавшая за ней через витрину, выбежала помочь. Канделария рассадила колени, а глаза ее наполнились слезами. Она даже не пыталась досчитать до тридцати — настолько неизбежен был плач. Женщина, должно быть, решила, что это из-за коленей, и это было хорошо, потому что избавляло Канделарию от объяснении, которые она не в состоянии была дать.
Только она сама знала, что слезы были вызваны неспособностью найти путь, который она искала. Впервые в жизни она замыслила что-то серьезное, приняла первое важное решение, и оно явно не оправдалось. Она сглотнула густую слюну, которая накопилась во рту, и почувствовала вкус поражения. Она никогда не забудет этот вкус, потому что жизнь позаботится о том, чтобы напоминать ей об этом каждую секунду.
— Эти дальнобойщики ездят как сумасшедшие, ничего хорошего от них не жди, — сказала продавщица, когда отвела ее обратно в магазин и дала стакан воды. — Постой тут, у меня есть кое-что — тебе точно понравится.
Канделария слышала, как та роется в кладовке. Она открывала и закрывала ящики, искала там и тут. Ругалась и замолкала, и дальше двигала товары, которые, по-видимому, там хранила. Через некоторое время Канделария увидела, как она выходит с удовлетворенным видом. В тощих руках у нее что-то было; Канделария не могла понять, что это, но предположила, что какая-то ценная вещь, судя по тому, как женщина прижимала ее к себе. А может быть, и не ценная, просто громоздкая, и ее приходилось так держать, чтобы не выронить. По мере того как продавщица приближалась медленными и осторожными шажочками, предмет приобрел округлую форму, которая показалась Канделарии знакомой. Она вытерла слезы, которые еще туманили ее взгляд, и пошире открыла глаза, чтобы определить, почему этот округлый тяжелый предмет вызвал у нее такое волнение. Потом она разглядела текстуру и природный цвет гранита. Потом увидела хвост кита; ей это показалось подозрительно похожим на статуи, которые делал ее отец.
— Раз ты интересуешься китами, я подумала, вдруг тебе понравится эта скульптура. Жаль, что я не знаю, где они поют, просто я не здешняя, а из…
— Откуда она у вас? — перебила Канделария дрожащим голосом и с колотящимся сердцем.
— Их делает один художник из колонии. Они мне привозят свои работы на продажу.
— А где эта колония? — спросила Канделария и погладила гранит. При этом она закрыла глаза, и тактильная память, сохраненная в кончиках пальцев, убедила ее, что это скульптура отца.
— Да я, честно говоря, и не знаю. Они всегда сами приезжают со своими произведениями. Эти художники большие чудаки, не любят, чтобы к ним совались.
Канделария встала и начала кружить по всему магазину. Снимала черепашьи панцири и ракушечные колокольчики, чтобы внимательно рассмотреть. Заглядывала за сухие шкуры игуан и змей. Двигала деревянную мебель и заметила, что некоторые вещи были подписаны сзади именами художников, другие — инициалами или датами. Она приподнимала коралловые скульптуры и части кораблей, но тоже не увидела ничего полезного. У морских пейзажей маслом в нижнем правом углу была одна и та же неразборчивая каракуля.