Дорогу, по которой они отправились, протоптали местные жители босыми ногами. Деревья по обе стороны образовывали нечто вроде туннеля, а в листве караулили разнообразные животные, которые скрывались, стоило посмотреть в их сторону. О бегстве говорило только качание веток или хруст ковра сухих листьев под невидимыми лапами. С верхушек хлопковых деревьев гроздьями свешивались ленивцы и раздражающе медленно жевали цветы.
Все молчали. У Факундо на плечах была клетка и чемодан, куда более увесистый, чем ему хотелось бы, но он все равно то и дело поднимал взгляд, чтобы определить птиц, встречавшихся на пути. Свистеть им он уже перестал. Канделария нервничала, и ботинки жали ей сильнее прежнего. Ту пустоту, которую она увидела на пляже, она теперь несла в себе. Она чувствовала такую пустоту внутри, что ей казалось, она никогда не сможет ее заполнить. Она подумала об отце, и от одной мысли о встрече с ним сердце у нее забилось быстрее. Скажет она ему что-нибудь или просто бросится в объятия? Она не нашла ответа и решила действовать по наитию. Может, она сначала сделает одно, а потом другое. А может, и то, и другое одновременно. Она была уверена, что, как только увидит его, сразу поймет, что делать. А сейчас ее беспокоило, что у нее платье мятое и мокрое. И волосы, которыми так любовался отец, полны песка и жесткие, как мочалка. Зато она поборола желание разуться, только не знала, считать это триумфом воли или фиаско ног. Она напрягла пальцы в ботинках и почувствовала, как о них трутся песчинки.
Временами растительность так сгущалась, что в туннеле над дорогой воцарялась темнота. Канделария подумала, что они как будто следуют по священному пути, и решила, что отец был прав, когда говорил: единственное, что достойно поклонения, — это растения. Она бы с радостью тут же опустилась на колени, чтобы вознести им молитву. Растения были так красивы в своем подавляющем разнообразии, что не нуждались в объяснениях. Как и море. Казалось, кроме этой очевидной красоты, ничего больше не нужно для жизни, и Канделарии стало грустно, потому что в себе она такой красоты не чувствовала. Но она знала, что не повторит свою ошибку и не будет ни у кого спрашивать, красивая она или нет, памятуя слова Габи: «Если позволишь кому-то другому решать, кто ты и какая, потом не сможешь это решать сама». Возможно, ей достаточно будет способности ценить красоту: возможно, тот, кто наделен выдающейся красотой, неспособен увидеть ее вне себя, потому что привык восхищаться собственным видом; возможно, в жизни важнее понимать прекрасное, а не обладать им, подумала Канделария. Во всяком случае, она научилась видеть красоту, а это уже чего-то стоило. Она догадывалась, что через несколько лет станет по-другому воспринимать вещи и, может быть, обнаружит красоту в самой себе. Она уже знала, что вещи меняются, но больше меняется то, как мы на них смотрим. Это только вопрос терпения и времени. Только вопрос умения так сосредоточить взгляд, чтобы увидеть по-настоящему важное.
Иногда растительный туннель пропадал, и они оказывались на открытой местности. Безграничное пространство вокруг начинало давить. Ослики шли друг за другом, не жалуясь; для них вся жизнь сводилась к одним и тем же дорогам. Что бы ни происходило, поводья всегда указывали им, куда идти. Их копыта глухо стучали по камням и хрустели палой листвой, копившейся тут с незапамятных времен. Часть пути у них над головой резвилась семья игрунок, пара туканов высунула огромные желтоватые клювы из ветвей лиственницы. Они единственные вызвали у Факундо реакцию:
— Поверить не могу, что тут водятся туканы!
— Их немного осталось, — сказал Сигифредо. — Людям нравится их ловить и морить скукой в клетках. Мы разрушаем все, что считаем красивым, и так разрушаем сами себя. Как будто красотой можно владеть…
Тут Канделария поняла, что у красоты есть и недостатки.
— Моя клетка не для того, о чем вы подумали, — смутился Факундо, увидев, как пристально смотрит на нее Сигифредо. — Вы видели в этих местах попугаев гуакамайо?
Канделария кашлянула. Кровь заструилась у нее по венам так быстро, что она почувствовала ее биение. Она догадывалась, что щеки уже покраснели. Она задержала дыхание в ожидании ответа, скрестив пальцы в надежде, что Факундо отреагирует спокойно.
— Полным-полно.
— А каких видов? — взволнованно спросил Факундо.
— Чего не знаю, того не знаю. Для меня эти твари все одинаковые.
Канделария с облегчением выдохнула воздух, застрявший в горле, и увидела, как Факундо улыбается. Сейчас это был самый счастливый человек на свете. Ей стало стыдно, потому что она знала: это счастье долго не продлится. Она уже знала, что радость от грусти порой отделяет одно-единственное мгновение. В одно мгновение навсегда затворяют дверь, делают первый шаг на путь без возврата, открывают письмо, в котором ничего не написано. В одно мгновение кровь вытекает из тела, останавливается дыхание, кренится дом. И людям, как жабам или голубым бабочкам, достаточно одного мгновения, чтобы скрыться в зарослях. В одно мгновение человек понимает, что того, что он ищет, не существует, или что оно не таково, как он ожидал, или что его нет там, где он его искал.
Шум моря указывал им, что путь близится к концу. Или, по крайней мере, так они думали, поскольку никто не знает наверняка, что такое конец пути. Как будто кто-то может указать точное место, где кончаются волны, или где умирает надежда, или где прекращается птичий полет. Как будто кто-то может провести черту там, где конец встречается с новым началом.
— Пуэрто-Артуро там, — сказал Сигифредо и указал вперед пальцем, длинным, как стрела. — Там, — сказал он еще раз, указывая туда, где начиналось поселение, непохожее на его собственное.
Однако для Факундо и Канделарии Пуэрто-Артуро значил не начало, а конец: конец путешествию, конец поискам, конец многим другим вещам, которые станут понятны только по прошествии лет, а возможно, и вовсе никогда. Конец — такое место, куда иногда прибываешь неожиданно.
— Там, — повторил проводник, видя, что они не двигаются с места, напуганные, как киты, выброшенные на берег и уставшие бороться, чтобы вернуться в воду. Или как животные в неволе, когда их только что освободили и они еще не могут понять, где кончаются прутья клетки и начинается новообретенная свобода.
Пляж был безлюден. Он казался частью непокоренной природы, осколком мира, предшествовавшего появлению людей. Создавалось ощущение, что он миллионы лет выглядел точно так же. И еще миллионы лет останется неизменным и будет так же чужд человеческих дел. Солнце медленно опускалось своим обычным путем, оставляя след из багряно-розовых облаков. Пеликаны клином летели к утесам, на которых будут ночевать. Канделария сделала первый шаг в своих тесных ботинках: дрожащий, неуверенный, за ним последовал еще и еще один. Ей хотелось двигаться вперед и в то же время не хотелось приближаться к тому, что она считала концом. Факундо следовал за ней, отягощенный клеткой в руках и сомнениями в голове.
— Я лучше вас оставлю, народ там чудной, — сказал Сигифредо и, повторив: — Там, — еще раз показал на точку, где для него начиналось неведомое.
От ветра застучали колокольчики из ракушек, висящие на пальмах и миндальных деревьях. Канделария вспомнила, что видела такие в придорожном магазине. Возможно, это была песня, приветствующая тех, кто приходит в Пуэрто-Артуро, как приветствовал когда-то гостей Парруки перезвон колокольчиков на шее у кроликов. Канделария продолжала идти вперед, внимательнее глядя по сторонам, и стала замечать дома, построенные так, чтобы теряться среди зелени. Дома со столбами из самых толстых бревен, крепче, чем сталь. Высокие дома с большими окнами, крытые пальмовыми листьями, со стенами из камней кораллового цвета. Дома, дававшие внутри себя приют всевозможным растениям и животным. С первого взгляда было не понять, где кончается природа и где начинается жилище. А иногда и вовсе не удавалось определить нечеткую границу, отделявшую одно от другого.
Приглядевшись, она различила в домах мольберты с недописанными картинами и неоконченные скульптуры. Заметила вывешенные сушиться на перилах шкуры игуан и ковры из растительных волокон. Там были гигантские улитки, которые когда-нибудь станут произведениями искусства, и ткацкие станки с развевающимися цветными нитями. Она увидела деревья, готовые превратиться в предметы мебели, и предметы мебели, которые когда-то были деревьями.
— Вот так совпадение, кардинальчик! — сказал Факундо. — В саду этого дома такие же киты, как в Парруке.
Канделарию выдало выражение лица: испуганное, встревоженное, еще не определившееся, заблестеть слезами или радостью. Факундо, должно быть, сразу понял, что никакое это не совпадение: поводом для путешествия были киты, а вовсе не попугаи.
— Ты ничего не хочешь мне сказать, кардинальчик?
Молчание. Полное молчание, такое, что не нуждается в ответе. Такое молчание, что кричит во все горло, кричит так долго, будто никогда не исчерпается.
— Ты ничего не хочешь мне сказать, кардинальчик? — снова спросил он, медленно и четко произнося каждое слово, каждый слог, как говорят с детьми, иностранцами или недалекими людьми.
Канделария должна была ответить на вопрос, сформулированный так четко, но не ответила. Уходя от вопроса, она молча прошагала вперед и перескочила через заборчик из разномастных досок вокруг сада с китами, ограждавший его от посторонних, от вторжения, от всех, кроме нее. Сад ее отца всегда был ее садом, а скульптуры, которые он делал своими руками, всегда будут ее скульптурами. Она провела рукой по одному из китов — он был покрыт зеленоватым мхом, таким же, как тот, с которым она годами пыталась бороться, поливая его соленой водой из ведра. «Жавелевая вода», — подумала она, потому что в такие моменты чего только не приходит на ум.
Она шла между китами, большими и малыми, а самые крупные наблюдали за ней сверху, непроницаемые, высокомерные, как те, кто думает, что способен раздавить кого угодно одним движением. Интересно, эти киты тоже не поют или она просто не может их услышать, думала Канделария. Она о многом сейчас думала, потому что волновалась, а лучший способ справиться с волнением — это занять голову любыми вопросами, а ноги — любым передвижением. Она несколько раз обошла вокруг дома, высматривая признаки жизни. А может быть, просто продолжала избегать вопроса Факундо или хотела выиграть время, чтобы придумать, как лучше сказать ему правду. Факундо перепрыгнул через ограду и остановился рядом с Канделарией, с вызовом глядя на нее. Мир мог бы разрушиться и создаться заново, а она бы так и стояла, не шевелясь, как киты в саду ее отца, неподвижная, с каменным взглядом, дожидаясь упрека, который вертелся у него на кончике языка.
— Ты ничего не хочешь мне сказать, кардинальчик? — Снова получив в ответ молчание, он решил поменять вопрос. — Тут ведь не водится солдатский ара, так? — сказал он, держа в руках свежевырванный клок волос.
Канделария сглотнула густую слюну и тоненьким, едва слышным голосом сказала:
— Факундо, кажется, вам пора открыть глаза.
— Что? — сказал Факундо, возможно, потому, что не расслышал ответ, не понял его или просто отказывался его принять и хотел услышать что-то более соответствующее его интересам.
Канделария подумала, что если бы он был знаком с Габи, то знал бы, что значит «открыть глаза».
— Да то, что откройте глаза. Правда прямо перед вами.
И тут, широко раскрыв глаза, хотя совсем по другому поводу, они услышали. Оба услышали. В этот крошечный момент между вопросом Факундо и ответом Канделарии они услышали крик, такой же, как крики доньи Перпетуи. Они посмотрели в небо: прямо над ними летел солдатский ара, оглашая все вокруг характерным криком, каким они обычно провожают день. Взволнованный Факундо стал рыться в чемодане в поисках магнитофона с голосом доньи Перпетуи, он спешил привлечь внимание новой особи, пока та не успела скрыться из виду. Нашел, попытался включить, но то ли от спешки, то ли от волнения у него ничего не вышло. Может быть, потому, что электронные устройства любят отказывать в самый неподходящий момент. Тогда Факундо в ярости кинул магнитофон на песок и побежал по берегу следом за птицей, сам подражая крикам, которые уже выучил наизусть после стольких репетиций. Канделария улыбнулась, потому что ей показалось, что Факундо кричит даже лучше настоящего попугая. Потом ей пришло в голову, что удача тоже из тех вещей, которые меняются в одно мгновение. Может быть, неожиданное появление птицы было хорошим знаком и предвещало, что то, что человек усердно ищет, в конце концов найдется, когда он уже этого не чаял. Возможно, Руми был прав и то, что искала она, искало ее.
Канделария провожала взглядом человека и птицу, а они все уменьшались и уменьшались. Она смотрела на них, пока они не превратились в крохотные точки, которые все труднее было разглядеть в бесконечности пляжа. Она уже перестала различать их крики, но тут услышала, как этот гомон приближается к ней с новой силой. Все громче, все ближе. Она огляделась, испуганная, не понимая, что происходит. Заткнула уши от пронзительного шума. И тут ее накрыла тень. Тень, которая летела в небе в ту же сторону, куда Факундо побежал вслед за птицей. Зеленоватая тень из десятков или даже сотен солдатских ара, летящих за вожаком стаи. Потрясенная Канделария долго смотрела на них с улыбкой на губах, пока птицы не скрылись из виду и снова не воцарилась тишина. Она попыталась закрыть рот рукой, но улыбка была такой широкой, что пришлось использовать обе руки.
Все-таки солдатским ара не грозило вымирание. Канделарии стало ясно, что не надо верить всему, что другие принимают на веру без единого сомнения, что все нужно проверять, что люди часто повторяют новости как попугаи, ведь повторить проще, чем убедиться самому. Она пришла к выводу, что не весь мир обозначен на картах — есть еще неисследованные места, которых те, кто слепо верит картам, никогда не увидят. Задумавшись, она споткнулась о клетку и подумала, что та так и останется пустой, но совсем не по той причине, как вначале полагала Канделария.