— Давайте мы вас подвезем, дедуля. Вам куда?

— До самого конца, — ответил старик и пошел дальше.

Канделария задумалась: как человек понимает, где этот самый конец, но не нашла никакого ответа, который бы ее удовлетворил.

* * *

Они так и не поняли, как разбилось вдребезги лобовое стекло. Машин не было ни впереди, ни позади. И на дороге никого не было, и они не заметили, чтобы в стекло влетела птица или камень. Канделария разволновалась, представив, что это был метеорит, упавший с неба, а Факундо решил, что в них стреляли. Но ни предполагаемая пуля, ни предполагаемый метеорит так и не нашлись среди мелких осколков, которые рассыпались по всей машине. Они впились в коврики, забились в каждую щелочку и в каждое пустое пространство, большое, среднее, маленькое и крошечное. Они будут там попадаться и через много лет, потому что от таких вещей, как пыль, битое стекло, несбывшиеся желания и дурные мысли, никогда нельзя избавиться полностью.

— Поедем, как на мотоцикле, — сказал Факундо, доставая из багажника две пары мотоциклетных очков и шлемы.

— У вас есть мотоцикл? — спросила Канделария.

— Нет, нету.

— А зачем тогда вам шлемы?

— Чтобы не вырывать на себе волосы в моменты кризиса.

— Надо полагать, у нас сейчас момент кризиса? — уточнила Канделария.

— Надо полагать, у нас сейчас нет лобового стекла, — ответил Факундо.

И они поехали без лобового стекла, теперь собирая кожей и волосами пыль тысячи грунтовых дорог. Пыль нарастала слой за слоем, а слои скоро превратились в корку из-за пота и влажности в атмосфере. К концу дня Факундо так отчаянно хотел принять душ, что готов был остановиться где угодно. Они приехали в какую-то затрапезную гостиницу, грязные-прегрязные, больше похожие на глиняные статуи, чем на людей. Из человеческого в них оставалась только кожа вокруг глаз, куда пыль не попала благодаря очкам, и белые сияющие улыбки, еще сохранившие в неприкосновенности радость от путешествия.

— Я себя чувствую, как сеньор Санторо после того, как он вылезал из ям, которые любил копать, — сказала Канделария.

— Так вот что это были за ямы! — воскликнул Факундо с воодушевлением человека, сделавшего великое открытие. — А ты знаешь, почему он закапывался?

— Потому что боялся.

— А чего он боялся?

— Людей, отравы в еде, смешивания продуктов, недостаточно защищенных мест. А больше всего боялся черных туч. Каждый раз, как видел, расстреливал их из пистолета. И это правда работало! Тучи рассеивались, и грозы проходили стороной.

— В таком случае мне кажется, что Санторо был из тех людей, которые притягивают к себе молнии.

— И что это значит? — спросила Канделария.

— Что ему нужно регулярно зарываться в землю, чтобы снять с тела статический заряд.

Канделария подумала, что у него прискорбно слабое воображение: у нее-то была в голове тысяча теорий насчет того, почему Санторо взял привычку закапываться в землю, и ни одна нисколько не походила на объяснение Факундо. Но если он так говорил, наверняка так и было, потому что Факундо знал много вещей, пусть даже в основном бесполезных.

Они вышли из машины такие грязные и пыльные, что хозяин отеля отвел их на заданий двор, велел встать у стены и наставил на них струю из шланга. Окатил их водой, заставил повернуться и снова окатил, и так несколько раз, пока вода, льющаяся в ненасытное жерло стока, не перестала быть мутной. Факундо попросил два отдельных номера и остался пить агуардьенте за колченогим столиком на террасе. Канделарии показалось чудесным, что она будет спать в гостинице в собственном номере, как раз когда наутро ей исполнится тринадцать лет, — она уже была в таком возрасте, когда требуется больше личного пространства. Усталость смежила ей глаза, и она все еще чувствовала дрожь машины и гудение ветра в ушах, так что раскинулась поверх покрывала, даже не почистив зубы, более того, она осознала, что у нее даже щетки с собой нет. Она заснула в тревоге оттого, что не может выбрать правильный путь, и в страхе перед тем, как отреагирует Факундо, когда узнает, что она его использовала для осуществления своих желаний, заставив поверить, будто помогает ему. Помимо этого она взяла с собой в постель грустное чувство, что это будет ее первый день рождения, который она отпразднует не с семьей.

Много причин позволили ей вообразить, что она сможет провести этот день с отцом. Одной из них была безграмотность в том, что касалось больших расстояний. Ведь она никогда раньше не уезжала так далеко от дома, и все ее расчеты оказались неверны, так как всё, что касалось чисел, было за пределами ее понимания. Не говоря уже о том, что к тому времени, как они приедут в точку, где шоссе, ведущее к морю, разделяется на десятки второстепенных дорог, ей уже надо будет знать, какую именно из них выбрать.

Ей приснилось, что почтовый голубь разбудил ее стуком в окно, чтобы передать письмо, перевязанное красной ниткой. Она развернута бумагу очень осторожно, потому что боялась порвать, а еще нервничала из-за того, что надо будет писать ответ. Оставляют письма без ответа только трусы, а она не трусиха. Никогда не была трусихой. Она напишет ответ самым красивым своим почерком, чтобы адресат ее понял, — это она умела, она делала все упражнения в прописях, которые задавала учительница испанского в школе. Канделария прекрасно знала, как тревожно ждать ответа, когда он не приходит. Начинаешь подозревать каждого голубя, которого видишь: не он ли виноват, что не передал тебе письмо, которое ему доверили. А потом начинаешь ненавидеть всех голубей, потому что они обманули твое доверие, и, хуже того, терять надежду. К счастью, голубь в ее сне, глядевший на нее с карниза, похоже, заслуживал доверия, — он хотя бы не был белый, как Святой Дух, а это уже хороший знак. Развернув наконец бумагу, она поняла, что там ничего не написано, и в этот момент проснулась. Сначала она почувствовала огромное разочарование, ведь пустое письмо — это так нелепо, но потом подумала, что в пустом есть и плюс: пустые места можно заполнить чем угодно. А дальше она вспомнила, что у нее день рождения, и эта мысль постепенно взяла верх, отодвинув на задний план тревоги из-за сбившихся с пути голубей и писем, в которых ничего не написано. Она задумалась, а не может ли отсутствие сообщения само по себе быть сообщением. Об этом стоило поразмыслить. В конце концов, именно над такими вещами любят ломать голову взрослые. А что, если взрослеть не так уж хорошо, подумала она: по крайней мере, ей пока не приходилось размышлять о таких вещах. Но сейчас, в свои только что наступившие тринадцать лет, ее заботило совсем другое.

Канделария встала с кровати, чувствуя себя выше ростом, чем прежде. Утихомирив живот, она вытянула шею и запустила пальцы в растрепанные волосы, пытаясь их расчесать. По пути в душ взглянула на себя в зеркало, оценила размер стеклянных шариков своей груди и соврала себе, что они подросли. Потом повернулась, посмотрела на попу и пришла к выводу, что там осели все сладости, которых она наелась за вчерашний день. В душе пришлось мыться стоя на носочках, чтобы не наступить на колонию грибов, выросших между плитками. Она решила вымыть голову просто потому, что хотелось испробовать фен, висевший на одной из стен в ванной. Она раньше никогда не делала себе прическу, но видела, как это делает мать, и решила, что справится с этой задачей без особых трудностей. Не считая того, что она пару раз обожгла кожу головы и руки, а от нескольких колтунов пришлось избавляться с помощью ножниц, она смогла укротить свои рыжие космы, и они стали гладкими, мягкими и блестящими, как сатиновое одеяло.

Она надела желтое платье с голубыми цветами, которое купила вместе с Габи. С тех пор, как она себя помнила, день рождения означал две вещи: во-первых, получаешь много подарков, а во-вторых, всегда надеваешь что-то новое в первый раз, а поскольку сейчас на подарки рассчитывать не приходилось, оставалось только пустить в ход новое платье, чтобы совсем уж не нарушать традицию. Но, посмотревшись в зеркало, она почувствовала себя нелепой. С какой стати ей взбрело в голову надеть желтое платье, когда оно так подчеркивает грудь (которая никак не хочет расти) и попу (которая никак не хочет перестать расти)? Желтое платье, которое привлекало внимание так же сильно, как софиты в школьном театре, когда тебя заставляют выходить на сцену и играть второстепенные роли. Она прекрасно знала это ощущение, потому что главных ролей ей не давали. Она всегда оказывалась на заднем плане.

Этот желтый цвет был как указательный палец, направленный на нее, чтобы никто не упустил ее из вида; это был пожар из тех, которые видны издалека, когда пылают горы. Еще ее раздражали эти жесткие ботинки, которые никогда ее никуда не приведут, ботинки, которые вечно будут зависеть от ног, обутых в них против воли. Перед тем как покинуть дом, она, по правде говоря, думала, что привыкнет к ботинкам, но прошло уже столько дней и столько километров, а они, казалось, жали только сильнее. Однако и на этот раз она не решилась их снять, потому что одно дело нарушить обещание, данное кому-то другому и совсем другое — обещание, данное самой себе.

Она отправилась к Факундо попросить запасную щетку, решив, что стоит почистить зубы. Она вошла не постучавшись, потому что дверь была приоткрыта, и увидела его в душе, полуголого и застывшего, потому что колония грибов в его ванной была еще больше и гуще. Она заключила, что проблема этого заведения — в отсутствии женщины. Мать часто говорила, что мало кто из мужчин умеет пользоваться метлой, а тех, кто знает, для чего нужна швабра, и того меньше, ну а если они по какой-то причине и умеют делать уборку, то всячески ее избегают. А если вдруг не избегают, говорила мать, то никогда не сполоснут и не отожмут тряпку и не додумаются протереть щеткой с содой швы между плитками, потому что не видят грязь, которая там копится, а то и сами швы не видят. Не говоря ни слова, Факундо вытер капли, стекающие по спине, и надел рубашку и чистые брюки. «Пусть считает себя счастливчиком, если не подхватил грибок ногтей», — подумала Канделария, но ничего не сказала, потому что он, похоже, и так уже был не в духе.

Факундо выдавил пасту на обе щетки, и они вместе стали чистить зубы, глядя в зеркало на себя и краем глаза друг на друга, думая о каких-то вещах, которые не осмелились выразить. Они чистили зубы так, словно это был их единственный долг в жизни, словно щетка могла стереть все, что их беспокоило, словно ею можно было очистить не только зубы.

Перед отъездом Факундо попросил стакан воды и проглотил свою таблетку-забудку. Расплачиваясь за завтрак, он заметил, что хозяин гостиницы взял деньги той же рукой, которой подавал на стол, и ею же чесал зад. И, как будто этого было мало, нагло разглядывал Канделарию и гаденько улыбался. Но она сразу поняла, что улыбается он потому, что у него нет мелких денег и он хочет ее убедить взять на сдачу сладостей. Конечно же, она их взяла, хоть и подумала про свою попу, но потом вспомнила, что иначе ее ждет обед из безвкусных яблок и каменных конфет. В конце концов она не только получила сладости, но и уговорила угостить ее фруктовым льдом. Она выбрала маракуйный, потому что он напомнил ей о Тобиасе.

Оказавшись в знакомом и безопасном пространстве автомобиля, Факундо постепенно снова стал милым и любезным, то ли под действием таблетки, то ли потому, что угрожающие душевые грибы остались позади. Канделария же, наоборот, злилась, потому что поздравление с днем рождения было прохладным и пресным, как кофе с молоком, который они только что пили на завтрак. А еще Факундо ни слова не сказал ни о ее прическе, ни о новом платье, и теперь она снова гадала, желтый ли ей не к лицу, или она выглядит толстой, уродливой и нескладной — именно такой она себе и казалась. Ей не пришло в голову, что, будь реакция Факундо противоположной, она бы все равно расстроилась, потому что в тринадцать лет женщина чувствует себя проигравшей, какой бы стороной ни упала монетка и какие бы карты ей ни раздали. Похвала заставила бы ее подумать, что он насмехается или что он притворщик, лжец и льстец из тех, кто услаждает слух собеседницы с целью что-то получить взамен.

Помимо злости ее мучила еще и тревога: они уже приближались к морю, а она по-прежнему не знала, где поют киты. И, будто этого было мало, у нее разнылись уши, наверняка из-за ветра, бьющего в лицо сквозь разбитое лобовое стекло, и оттого, что Факундо не переставал болтать, как попугай под дождем. Он восхищался всеми птицами, всеми деревьями и всеми цветами, которые встречались ему на пути. А еще улыбался и снова пытался объяснить устройство мира на примере животных:

— Ты знаешь, кардинальчик, что колибри-пчелка способна махать крыльями с частотой двести раз в секунду? И это при том, что весит всего два грамма. Представляешь? Два грамма!

— Это значит, что это самая маленькая птица на свете? — спросила Канделария.

— Это значит, что никого не стоит недооценивать.

* * *

Они еще не доехали туда, где шоссе расходится в стороны, как Факундо спохватился, что у него нет подходящей клетки, в которую он посадит потенциальную пару для доньи Перпетуи. Последние несколько километров он только об этом и говорил: как отыщет попугая, как определит его пол, как отвезет птиц в особое место, где обеспечит им контролируемые условия для размножения. Он все уже продумал: сколотить из досок ящики, которые послужат гнездами, поместить в вольер с сеткой наверху, чтобы птицы не улетели. Всюду расставить термометры, поддерживать температуру в двадцать четыре градуса, обеспечить попугаям сбалансированное питание: семена, фрукты и злаки. В гнезде установить камеру, чтобы наблюдать за развитием яиц, а затем и птенцов. Снимки обойдут весь мир, дадут толчок его карьере, и его имя попадет в «Сайенс джорнал» и другие сугубо научные журналы.

— А очень трудно попасть в такой журнал?

— Почти невозможно, кардинальчик. Но мне нужно только найти солдатского ара, понимаешь? Мне до журнала рукой подать. Да что там, попугайным перышком.