Они оставляли позади пыль, а Канделария тем временем вытягивала и поджимала пальцы на ногах. Она никак не могла их удобно уместить внутри ботинок, а может быть, это ботинки не могли удобно уместить их в себе. Угодившие в ловушку пальцы ног казались ей птицами в клетке. Через некоторое время она поняла, что не только пальцы в ловушке, а она вся себя так чувствует. В ловушке тревоги от неведения, что ждет ее теперь, когда она вот-вот вылетит из клетки. В ловушке страха оттого, что впереди много километров пути, а за ними только неопределенный финал. Может, километров не так уж много — у нее всегда с числами было плохо, — но дело в том, что, с одной стороны, она еще не знала точно, куда они едут, а с другой — Факундо не знал, что она не знает.

— Почему ты так притихла, кардинальчик?

— Из-за птиц в клетках.

— Я тоже заметил, их очень много… Ты согласна…

— Да. Я согласна. Я быстро, не глушите двигатель, а то мало ли что…

Они остановились у первого же крестьянского дома, который им встретился. Он был ярко выкрашен — так любят делать жители гор, чтобы разбавить однообразие зелени. Розово-голубой, он походил на именинный торт. На галереях никого не было видно. Два пересмешника бились в смежных клетках, раскачивавшихся от движения птиц. Канделария вылезла из машины, осторожно подошла к клеткам и посмотрела по сторонам. В доме мужчина и женщина разгоряченно спорили, и это заставило ее действовать быстро. Она открыла дверцы клеток, чтобы пересмешники вылетели, и побежала к машине. Факундо нажал на газ, и она обернулась посмотреть на птиц, но те уже скрылись в бескрайности неба. Ботинки же по-прежнему жали ей ноги.

Они сделали то же самое в другом доме, желто-оранжевом: освободили четырех кассиков, а потом за Канделарией до самого автомобиля гналась собака. В сине-зеленом доме они выпустили на свободу пятерых волнистых попугайчиков; к счастью, собаки там не было, зато был жирный кот, который предпочел и дальше спать, удобно устроившись на крыльце. Еще в одном доме, красном, она открыла дверцу клетки, где сидела самка амазонского попугая, но та не захотела вылететь на свободу, может быть, потому что была упрямая, а может, потому что ей подрезали крылья и инстинкты говорили ей, что она далеко не улетит. А может быть, потому что те, кто долго просидел в клетке, в конечном счете начинают бояться возможности стать свободными. Поскольку попугаиха начала свистеть и говорить, хозяин вышел посмотреть, из-за чего шум, и стал кидать вслед машине камни, решив, что птицу хотели украсть.

Проехав еще немного, Факундо остановил автомобиль, на этот раз не освобождать птиц, а считать вмятины. Их было четыре, плюс треснутое стекло. Он вырвал несколько клоков волос, а Канделария тем временем продолжала вытягивать и поджимать пальцы в ботинках. Обоим хватило такта промолчать. Это было первое правило путешествия, и хотя они его не оговаривали напрямую, оба, похоже, соблюдали.

Когда они остановились заправиться и купить продуктов, Факундо воспользовался случаем и обтер машину чистой тряпочкой, которую держал в бардачке. Канделарии показалось, что он очень старался выбирать еду, которая не слишком крошится и пахнет. Также было важно, чтобы ничего не растаяло от жары, не измазало машину ничем липким, не рассыпалось и не разлилось. Поэтому она не стала просить йогурт, шоколад и фруктовый лед на палочке. Она решила, что разумно избегать споров, потому что путь им предстоит долгий, а поездка только-только началась. Надеясь, что получится уговорить Факундо в дальнейшем, пока она довольствовалась жевательными конфетами, твердыми, как камни, и безвкусными яблоками, чьи косточки, полные цианида, напомнили ей про Эдгара.

Адреналин поддерживал в них бодрость и приятное волнение до глубокого вечера, так что Канделария даже забыла на время о том, что ей жмут ботинки, а Факундо — о том, что едет на машине с четырьмя вмятинами, треснутым стеклом и спутницей, которая как будто слабо представляла, куда они держат путь. Но оба опять промолчали, потому что в начале поездки лучше соблюдать правила.

* * *

Ночь застала их в какой-то глуши. Факундо пришлось съехать на обочину, когда черные мотыльки начали биться в лобовое стекло. Он порылся в своих чемоданах, где, казалось, умещался целый мир и все необходимое, чтобы в нем выжить. Улыбнувшись, достал зубную нить, зубную щетку, ополаскиватель для рта, пижаму, маску для глаз и беруши.

— Тебе что-нибудь нужно, кардинальчик?

— Например?..

— Не знаю… зубная паста, вода… понимаешь? В твоем возрасте уже пора задумываться о кариесе, счетах, чистоте лица, витаминах, — сказал он и проглотил одну из таблеток, которые все время принимал на ночь.

— Мне и так неплохо, — сказала Канделария, но все же засомневалась: вдруг ей и в самом деле следовало бы задуматься о таких вещах. — А для чего таблетка?

— Стирать некоторые воспоминания.

— Какие?

— По правде говоря, я не помню.

— Значит, таблетки работают!

— Похоже, что так, кардинальчик. Хочешь попробовать?

— Нет… мне кажется, пока нет ничего, что я хотела бы забыть.

— Пока что, — сказал Факундо, дочистив зубы, надел маску и вставил в уши беруши.

Канделария долго смотрела на маску — она напоминала о Тобиасе. Ей совсем не нравилось закрывать лицо: лучше уж встречать неприятности лицом к лицу, с широко раскрытыми глазами, даже если неприятность — нечто настолько обыденное, как свет. Она вспомнила, сколько раз Габи ей говорила, что надо широко открывать глаза, но только сейчас поняла, что та имела в виду нечто гораздо большее, чем рефлекторное действие, физическую необходимость или выражение удивления. Открывать глаза — это жизненный выбор. Ей пришло в голову, что все люди делятся на два типа: те, кто держит глаза широко открытыми, и те, кто нет. Тот, кто закрывает глаза или чем-то их прикрывает, рискует в конце концов не проснуться и поверить в собственные сны, вместо того чтобы пойти и воплотить их в реальность.

Она попыталась вспомнить, сколько сладкого съела за день и нет ли у нее случайно дефицита витаминов, о котором она могла не знать. А еще задумалась, должны ли умываться только те женщины, которые наносят много макияжа, или это обязанность всех, у кого есть лицо. Потом она подумала о счетах и пришла к выводу, что имела с ними дело только в задачках, когда монахини безуспешно пытались учить ее математике.

Дальше она вспомнила про жевательные конфеты и прикинула, сколько в них сахара. Ей захотелось почистить зубы, но Факундо уже спал, а будить его она не хотела. Она стала водить по зубам языком, и от этого почистить их захотелось еще сильнее. Дурацкая привычка — начинать чего-то хотеть, когда уже не предлагают. Стоило ей вспомнить про ботинки, как они снова стали жать, но Канделария сдержала данное самой себе обещание не снимать их. Она думала, что, возможно, еще привыкнет к ним. Как будто не знала, что к некоторым вещам не привыкаешь никогда.

Канделария стала смотреть в окно и развлекаться со стеклом, затуманенным ее дыханием. Указательным пальцем она нарисовала то, что не особенно творческие люди всегда рисуют в подобных обстоятельствах: две вертикальные черточки и кривая линия снизу, кончиками вверх — это радостное лицо, а те же самые черточки и кривая кончиками вниз — грустное. На самом деле она бы хотела нарисовать лицо испуганное, но не знала как: тут требовались более тонкие линии, чем те, что она могла провести пальцами, огрубевшими, потому что она постоянно грызет ногти. А может, дело было даже не в пальцах, а в нашем навязчивом стремлении выражать то, что вселяет в нас ужас. Нас пугает собственный страх. Она вспомнила неприступную крепость Санторо со всеми этими стенами, бронированными стеклами и ядовитыми лианами, и ей очень захотелось сейчас оказаться в таком надежном убежище. Она задумалась, найдет ли Санторо когда-нибудь место, где наконец почувствует себя в безопасности от себя самого.

Когда стекло снова запотело, она поцеловала свое отражение. Стекло было холодное, холодным и осталось, даже когда она увлеклась и представила, что губы, которые она целовала, принадлежали Факундо. Она никогда ни с кем не целовалась, и ей было любопытно узнать, каково это. Тогда она вдохнула поглубже и приблизилась к спящему, медленно, очень медленно, чтобы его не разбудить. Она коснулась его губ и почувствовала, как мурашки пробежали вниз по спине. Волосы у него пахли гелем для укладки, а гладкая и теплая кожа лица — пеной для бритья. Рот еще источал свежесть зубной пасты, Канделария вдохнула этот запах, и у нее защекотало в животе. Ее щеки залились краской — к счастью, было темно. «Если никто не видит, значит, как будто ничего и не происходит», — решила она. А потом долго не могла уснуть, раздумывая, считается ли это за первый поцелуй или нет. И пришла к выводу, что нет. Никто ничего не видел, и если она сохранит секрет, можно считать, что ничего не было. Она откинулась на сиденье и стала рассматривать Факундо. Почему-то это ее очень успокаивало. Видя другого человека таким спокойным и беззащитным, она ощущала огромное превосходство, с которым сама еще не свыклась. Раньше все вокруг заботились о Канделарии и присматривали за ней. Теперь все было по-другому. Теперь это она держала глаза открытыми. Теперь она бодрствовала.

Она не знала, в котором часу ей в утренней дымке привиделся силуэт старика. Он был в нарядном пиджаке и красном галстуке-бабочке, которые совершенно не сочетались с дикими местами вокруг. Он приблизился к машине неторопливыми шажками человека, который привык беречь силы, а когда прошел мимо, помахал морщинистой веснушчатой рукой, будто прощаясь. Хотя, возможно, старик отгонял какое-то насекомое. Канделария проследила за ним взглядом, рассматривая пряди седых волос, выбеленных солнцем, годами или, может быть, дорожной пылью.

Ей вспомнилась Габи, потому что старик тоже прихрамывал, хотя по-другому, больше от утомленности жизнью, чем от физического уродства. Она присмотрелась к нему, пытаясь понять, на чем основано различие, и сообразила, что одно дело — нести на себе тяжесть прожитых лет, и совсем другое — нести себя, когда у тебя одна нога короче другой. А может быть, ему просто тоже жали ботинки, явно не подходящие к обстановке: такие носят те, кто работает в офисе за письменным столом и ездит на лифте, а не те, кто ходит по пыльным проселочным дорогам. Она долго глядела на старика, пока его не поглотила низкая густая дымка раннего утра, и тогда от человека остался только размытый силуэт, принадлежащий больше миру грез, чем реальности. В этот момент между сном и бодрствованием Канделария задумалась о том, как легко появляться и исчезать. Иногда достаточно только дымки. А иногда — даже просто закрыть глаза. Или быть бабочкой, у которой крылья с одной стороны голубые, а с другой бурые.

— Доброе утро, кардинальчик, — сказал Факундо, проснувшись. — Ты сегодня утром не пела, приветствуя новый день.

— Это вы просто из-за берушей не слышали… Тут целый миллион птиц пел на дереве.

— А знаешь, какой мне снился чудесный сон? Как будто прилетел кардинал и поцеловал меня, и…

— А мне снился старик, который шел на праздник, — перебила его Канделария. Конечно, от слов о поцелуе у нее заколотилось сердце, а щеки залились краской. И уже было не так темно, чтобы это осталось незамеченным. Она задумалась, правда ли Факундо приснился поцелуй, или он намекал, что заметил попытку его поцеловать.

— А где был праздник? — спросил Факундо.

— Не знаю. Я не успела его спросить. Он очень быстро исчез.

— Поцелуй?

— Нет, старик.

— Все мы исчезаем очень быстро, кардинальчик. В конце остаются только те, кто остаются. И даже они не навсегда.

Они отправились в путь под стенания Факундо из-за птичьего помета, заляпавшего весь капот, — про миллион птиц, на рассвете певших на дереве, Канделария сказала правду. Расписывая планы — найти, где можно позавтракать, сходить в туалет и вымыть машину, — Факундо отметил, что они уже выезжают из горной местности и, если повезет, сегодня уже попадут на шоссе, ведущее к морю. Канделарию затошнило, потому что она понимала: к тому времени, как они проедут это шоссе до конца, она должна будет точно знать, куда именно они направляются. До сих пор ее спутник был очень терпелив, а она очень ловко избегала разговоров на эту тему. Она много дней ломала голову и придумала только два решения: либо попытаться выяснить, где же поют киты, либо надеяться, что к тому моменту, как правда рухнет под собственной тяжестью, они окажутся уже достаточно близко к морю, чтобы невозможно было и думать о возвращении назад без попугая, без китов и без новостей об отце.

— Посмотри, кардинальчик, кажется, твои сны реальны, — сказал Факундо и толкнул ее локтем — хотел разбудить, хотя на самом деле она не спала, просто закрыла глаза, чтобы избежать неудобных вопросов и чтобы лучше думалось. Она открыла глаза почти тогда же, когда он затормозил. — Эй, дедуля, мы как раз только что думали, где у вас тут праздник.

— Я не собираюсь ни на какой праздник.

— А почему тогда вы так одеты?

— А почему бы мне так не одеваться?

— Бывают же чудаки! — сказал Факундо и почесал голову.

Канделария подумала, что это на редкость неуместное замечание, ведь не такая уж большая разница между человеком, который в нарядном костюме бредет в глуши, и человеком, который ищет вымирающего попугая и рвет на себе волосы. Она задумалась, может, она тоже странная, и весь мир по-своему странный, просто мы замечаем странное только в других, а не в себе самих.

— Пойду-ка лучше удобрю растения, — сказал Факундо. В мгновение ока он съехал на обочину и скрылся в зарослях с длинной лентой туалетной бумаги в руках.

— Вы не знаете, где поют киты? — спросила Канделария у старика.

— Что за чепуху ты говоришь, девочка? Под водой петь невозможно.

Обидевшись, она хотела сказать, что чепуху говорит он, и еще одеваться не умеет, и в этих нелепых ботинках далеко не уйдет. И хотела добавить, что она уже не девочка, и вообще ей завтра исполнится тринадцать. Но она постаралась представить себя под водой — и действительно, петь там никак не получится. Она секунду поколебалась, но потом подумала, что, если киты едят под водой, дружат под водой, заводят детей под водой и спят под водой, наверняка и петь тоже могут, и поэтому продолжила мысленно оскорблять старика, которому так недостает воображения. Говорить она ему ничего не стала, потому что спорить с нетворческими людьми скучно и потому что отвлеклась на кусочек кинзы, застрявший у него между передними зубами. Тут вернулся Факундо и сказал: