— Вам соринка в глаз попала, Факундо?

— Нет, вовсе нет, я плачу, потому что это очень красивая птица, а красивое заслуживает самых лучших слез, вы так не думаете?

— Птицы все без исключения красивые, — сказала Канделария, чтобы подлизаться к нему.

— Это правда. Но с птицами дело обстоит так же, как со всеми остальными вещами в жизни: как только понимаешь, что невозможно ими обладать, что они на грани исчезновения или вымирают, начинаешь желать их только сильнее. Надо как можно скорее найти другую особь, поместить их в контролируемые условия и обеспечить все необходимое для размножения.

— А вы знаете, где искать эту другую особь? — спросила Тереса.

— Знаю, где ее не искать. У меня есть карта, на которой я отметил все места естественного обитания этого вида, чтобы посетить их и собственными глазами убедиться, остались ли там еще особи, но нет. Таких больше нет.

— Мест на карте? — спросила Канделария.

— Нет, солдатских ара. Их больше нет.

— И что теперь?

— А то, что вдруг появляетесь вы, с изолированной особью, да еще в таком месте, где они даже не водятся. Откуда у вас попугай?

— Он всегда тут был. Я даже не знала, что он такой редкий, — сказала мать.

— Так рассмотрите его хорошенько, ведь все идет к тому, что он очень скоро исчезнет.

И все стали бережно рассматривать попугая, в то время как он, самодовольный и беспечный, приглаживал перышки на крыльях. Канделария подумала, что есть вещи, которых лучше не знать, чтобы сохранить душевное равновесие. Теперь каждый раз, глядя на дона Перпетуо, она будет тревожиться и чувствовать себя немного виноватой в том, что он исчезает.

Если Факундо не вставал ни свет ни заря, чтобы наблюдать за птицами и записывать их голоса, он вставал ни свет ни заря, чтобы бегать или плавать в ручье. Еще он любил лазить на деревья и изучать гнезда. Его энергичность была того сорта, что заражает других людей. Канделария охотно составляла ему компанию, ей казалось, что природная красота вещей приобретает особое очарование, когда Факундо заставляет обратить на нее внимание. Деревья кругом были те же, что и всегда, и река, и цветы, но он каким-то образом побуждал ее видеть их по-новому и замечать красоту даже в самых отвратительных насекомых, в личинках, в трещинах земли или гнилых пнях.

Однажды он, заметив, что Канделария никогда не заходит в воду, когда идет вместе с ним на ручей, спросил:

— Ты не умеешь плавать, кардинальчик?

— Нет. Предпочитаю загорать.

— Тебе надо научиться, тем белее что у вас тут столько водоемов. Ты же не хочешь, чтобы с тобой произошло то же, что с твоим братом… И как ты собираешься загореть, если даже футболку не снимаешь?

— Мне не нравится цвет купальника, который под ней.

— Цвет купальника или тело? Потому что это не одно и…

— Вы глаза под водой открываете? — перебила она, меняя тему.

— Конечно, кардинальчик. В воде все кругом так красиво размывается. Как будто ныряешь в картину, ты так не думаешь?

Но Канделария не ответила, потому что никогда не открывала глаза под водой. Вместо этого она легла на теплый камень и прикрыла их. На нее попали капельки воды, когда Факундо нырнул в ближайший затон, но она не стала возмущаться, потому что была уверена, что он сделал это нарочно, а она уже знала, что лучший способ справиться с насмешками — не обращать внимания. Вместо этого она постаралась сосредоточиться на вспышках света, проникавшего сквозь веки. Ей нравилось чувствовать солнце на коже, нравилось, как притупляются ощущения по мере того, как тело расслабляется. До нее доносился плеск воды, которую Факундо рассекал мощными гребками. От него по-прежнему летели в ее сторону прохладные брызги, но это не сердило, а наоборот, будило ностальгию. Она вспомнила Габи, вспомнила все те счастливые моменты, которые провела, плавая в воде. И ей очень захотелось броситься в ручей, но в тот же миг возникло воспоминание о неподвижном теле Тобиаса на поверхности пруда, и паника заставила ее остаться неподвижной на своем камне.

Канделария попыталась контролировать дыхание, чтобы совладать с мощным чувством, которое парализовало ее тело и до предела ускорило сердце, но на это потребовалось много вдохов и выдохов. Через некоторое время она поняла, что перестала слышать плеск. Она открыла глаза, чтобы убедиться, что Факундо тоже прилег на солнце, и увидела, что он плавает лицом вниз. Она несколько раз выкрикнула его имя с тревожным предчувствием, что сейчас заново переживет сцену смерти Тобиаса.

Она застыла на секунду, которая показалась ей вечностью, приглядываясь к безвольной неподвижности тела Факундо и прядям волос, медленно покачивающимся в такт течению. Она подошла к самому берегу, уже решившись прыгнуть, но, едва почувствовав прикосновение воды к ногам, отскочила и стала снова звать его. Ничего. Она попробовала еще раз, стараясь кричать погромче: «ФАКУНДО! ФАКУНДО!» Тогда она увидела, как он поднял голову и глотнул воздуха во всю глубину легких.

— Мне не нравятся такие шутки, — сказала она, глядя ему в глаза и мысленно считая: двенадцать, тринадцать, четырнадцать, и все, а дальше показалась первая слеза.

Он подошел к ней, осторожно, как тот, кто чувствует себя виноватым, и когда он расставил руки, Канделария принялась колотить его по груди кулаками. Факундо обхватил ее мокрым тяжелым телом. Он покрылся гусиной кожей, и Канделарии приятно было почувствовать его таким уязвимым. Ведь гусиной кожей тело защищается, думала она, и ей полегчало от мысли о том, что Факундо тоже нуждается в защите. Она перестала сопротивляться его объятию и подумала, как давно ее никто не обнимал.

После случая на ручье Канделария решила пообижаться на Факундо и обнаружила, что это верный способ завладеть всем его вниманием. Теперь это он звал ее на прогулки и приносил ей спелые манго. Он щекотал ей ступни, хоть и ворчал, потому что ноги у нее всегда были в земле, так что он заставлял ее мыть их в ведре с водой. Вечерами он просил ее поиграть с ним в ту игру, которой научил ее отец; она состояла в том, чтобы по очереди читать абзацы из любимых книг. Ее абзацы всегда оказывались лучше. Когда Факундо уезжал в деревню, чтобы связаться с лабораторией и отчитаться об исследовании дона Перпетуо, то возвращался груженный сладостями и подарками для всех.

— Для царицы-матери — резец с алмазной головкой, и пусть у всех камней откроются глаза. Для кардинальчика — бикини такого красного цвета, что все остальные кардиналы помрут от зависти. Для попугая — пилочка для когтей и клюва. Кстати, о доне Перпетуо, я должен вам сообщить очень важную новость. Присядьте и постарайтесь отнестись к этому спокойно.

— С анализами что-то не так? — спросила Тереса встревоженно.

— У него период депрессии. Некоторые птицы вырывают у себя перья, когда им грустно и одиноко. Это называется самоощипывание и часто наблюдается, когда они подолгу находятся в одиночестве в клетке или очень ограниченном пространстве. Одни это делают от нервов, другие от банальной физической скуки.

— Он умрет? — спросила Канделария, которая в последнее время была одержима мыслями о смерти всех на свете.

— Пока вроде бы попугаю ничего не угрожает, но, как я уже сказал, ему срочно надо найти пару. Но я хотел сказать не это. В общем, по результатам анализов я пришел к выводу, что дон Перпетуо на самом деле — донья Перпетуя.

* * *

Проделать отверстие в крыше теоретически неплохая затея, особенно когда посреди дома растет дерево манго. Но когда доходит до практики, начинаешь рвать на себе волосы. В прямом смысле слова. Забравшись на крышу, Факундо вначале осторожно постукивал по ней молотком, а под конец уже отчаянно рубил ее топором в приступе ярости, от которого рвал на себе волосы самым буквальным образом. Канделария впервые увидела, как он это делает. Он украдкой завел руку за ухо и дернул, не слишком близко к шее, но пониже макушки, чтобы не были заметны проплешины, которыми он награждал себя всякий раз, когда что-то выбивало его из колеи. Потом, глядя на клок волос в руках, он, похоже, почувствовал вину и от этого разволновался еще больше, что, в свою очередь, заставило его выдернуть еще прядь.

— Факундо, мы потом закончим, — крикнула ему Канделария снизу, как только сообразила, в чем дело, вот только она не знала, что, если бросить работу на середине, это усугубит его тревогу и ему еще больше захочется себя ранить.

Канделария забралась на крышу, чтобы как-нибудь ему помочь, и к концу дня им удалось проделать дыру, правда, попутно на куполе образовалась трещина, а из витражей кое-где выпали стекла из-за вибрации от ударов молотка. Факундо с Канделарией были все в поту и пыли, и он предложил сходить на ручей искупаться. Ей поначалу показалось, что это хорошая мысль, возможно, потому что мысль и в самом деле была хорошей, а возможно, потому что из-за жары она забыла о причинах, по которым в последнее время избегала воды. А может быть, она была готова продемонстрировать свои недавно выбритые ноги, такие гладкие и такие белые, что казались пластмассовыми. Она в первый раз надела красный купальник, тот самый, который должен был вызвать зависть у всех остальных кардиналов, но полюбоваться им никто не мог, потому что под свободной футболкой не было видно, как он на ней сидит. Она ненавидела треугольнички, закрывающие грудь, потому что они напоминали сдутые воздушные шарики.

Факундо нырнул в свой любимый затон, подняв бесконечное множество брызг, которые сверкнули на солнце, как светлячки. Она осталась стоять на берегу, но едва коснулась воды ступней, как у нее участилось дыхание и ноги подкосились так, что пришлось сесть.

— В воду, кардинальчик, я обещаю, что буду тебя очень крепко держать, — крикнул он, весело плескаясь.

Она отдала бы что угодно, чтобы принять приглашение в его объятия, но справиться с нахлынувшим страхом и уклониться от настойчивых уговоров Факундо она смогла, только притворившись спящей.

Через некоторое время до них донеслись жалобные стоны, почти как человеческие. Это не было похоже на призыв о помощи — так стонут от невыносимой боли или в безвыходном положении. Канделария и Факундо вопросительно переглянулись и, не найдя ответа в глазах друг друга, отправились искать, кто издает такие звуки. На это ушло немало времени, поскольку стоны перемежались долгим молчанием. Но и в молчании чувствовалась нестерпимая тяжесть агонии. Наконец запах указал им путь среди зарослей кустарника. Там они нашли умирающую обезьяну-игрунку. Кто-то несколько дней назад оторвал ей обе передние лапы и хвост. Это было видно по тому, как гнили обрубки и роились вокруг мухи, опьяненные пиршеством разложения. Пара черных грифов клевала обезьянку, вырывая кусочки плоти, а обезьянка смотрела с болью и бессилием, поскольку не могла их даже никак отпугнуть, чтобы не пожирали ее заживо.

— Мы ее спасем? — спросила Канделария.

— Мы ее убьем.

— Но… она же еще живая.

— Именно поэтому.

— Мы можем вылечить ей раны, не знаю, дать шанс.

— У игрунки без лап и хвоста нет никаких шансов в жизни, кардинальчик. Она очень страдает, достаточно посмотреть ей в глаза.

И тогда Канделария посмотрела ей в глаза, а обезьянка посмотрела на нее. Взгляд у нее был почти человеческий. В этих черных глазах было столько надежды, они умоляли о помощи.

— Помоги мне найти толстую палку или камень, — сказал Факундо, запустив руку в волосы.

— Нет, — сказала Канделария, плача, — посмотрите на нее, она думает, что мы ей поможем.

— А мы и поможем. Лучшее, что мы можем для нее сделать, — это прекратить ее страдания. Пожалуй, тебе лучше пойти домой, — сказал он, поднимая самый большой камень, который нашел поблизости.

Канделария сдалась. Ей хотелось уйти и хотелось остаться. В итоге она решила отойти подальше и закрыть глаза. Раздался глухой удар и потом стон. Стон усиливался и не прекращался. Она приоткрыла глаза и увидела, как Факундо снова поднимает камень и замахивается так высоко, насколько хватает рук. Он сбросил камень с силой, но она не видела, как тот упал, потому что опять закрыла глаза, ровно перед тем, как обезьянке размозжило голову. Стон постепенно слабел, пока совсем не затих.

— Идем, кардинальчик, — сказал Факундо, положив руку ей на спину.

Канделария вывернулась, заметив, что у него вся рука забрызгана кровью. Они повернули к дому, но тут снова послышался стон, очень слабый. У нее в животе все перевернулось, рот наполнился слюной. Факундо оглянулся, услышав звуки рвоты.

— Успокойся, мы уже идем домой.

— Нет, она еще жива, я только что ее слышала.

— Тебе показалось, кардинальчик, я уверен, что она мертва.

— А я уверена, что жива.

Она осталась блевать, пока Факундо сходил проверить. Краем глаза она видела, как он еще несколько раз ударил игрунку тем же самым камнем, и от этого ее стало рвать еще сильнее.

— Теперь все, идем, — сказал он.

Канделария шла следом за Факундо и обратила внимание, что у него забрызганы кровью не только руки, но и ноги. Поскольку волосы у него были мокрые и прилипли к голове, она заметила несколько проплешин, где уже ничего не росло. Их было больше, чем она ожидала. Не зря он так старательно причесывается, подумала она.

В этот момент она вспомнила о Габи. Та нашла бы способ убить игрунку менее кровавым способом. Они шагали молча. Слышался только звук шагов по палой листве и учащенное дыхание обоих. У Канделарии стоял перед глазами взгляд игрунки. Она видела ее глаза, когда закрывала свои, и когда открывала, тоже. Она потрясла головой, как будто так могла вытряхнуть мысли. Но это было невозможно. Она не знала, как от них отделаться.

Она пришла домой в слезах и заперлась у себя в комнате. К ужину она не вышла. Ни с кем не говорила. Она слышала издалека голоса матери и Факундо, беседующих за столом. Она удивлялась, как он мог разговаривать так оживленно после того, что произошло днем. Ее продолжал преследовать человеческий взгляд игрунки, просившей только немного сочувствия. Ясно было, что она очень мучилась из-за покалеченных конечностей, но когда Канделария посмотрела на нее, то увидела, как засияли глаза обезьянки в надежде на помощь. А они ее убили, и Канделария никак этому не помешала.