Он ушел в одежде ее отца и с пистолетом, наверняка заряженным, чтобы отстреливаться от молний. Он унес сомлевшего ворона в руках и все свои золотые самородки в кармане. После отбытия постояльца Канделария осталась во дворике, убеждая себя не тревожиться из-за того, что дом покосился: может быть, в сезон дождей вода начнет лучше стекать с крыши, а на плитках не будет луж. Тут на балконе показалась мать, сияя широкой улыбкой. У нее блестели глаза, будто от хороших новостей, решения сложной задачи или оригинальной идеи.

— Дочка, ты не поверишь, но камни движутся.

* * *

Шум мотора нарушил утреннюю тишину. Издалека его отзвук напоминал электропилы лесорубов, но по мере того, как шум приближался, у Канделарии росло подозрение, что это машина. Она убедилась, что так и есть, когда пыль осела у нее на пересохшем языке. На этот раз она читала, лежа в гамаке. Она больше не лазила на крышу; ей хотелось думать, что из-за непривычного наклона дома, но, по правде говоря, просто стало неинтересно. Иногда это даже казалось опасным. Вот гамак покачивается предсказуемо, и в нем она контролирует скорость движения, в отличие от дома, где непонятно, на что опереться, думала Канделария, наблюдая за тем, как стулья потихоньку сползают вправо, будто живут собственной жизнью.

Она не хотела двигаться с места. Или, может быть, хотела, но старалась этого не делать, чтобы избежать разочарования, которое подразумевали новые события. В последнее время люди появлялись в ее жизни и исчезали, срывая с нее слои, обнажая ее внутреннюю сторону и заставляя вести себя так, что она иногда сама себя не узнавала. Она гадала, выйдет ли когда-нибудь на свет из-под всех этих слоев настоящая Канделария. Она подумала о матери и ее перепадах настроения, о Тобиасе и его зависимостях, о Габи и ее прямоте. Еще она подумала об отце. Все они были полны теней. Кто знает, может быть, вообще ни у кого нет цели стать собой настоящим, есть только путь вперед. И нужно идти этим путем, потому что все равно ничего лучше не придумаешь. Нужно идти, даже зная, что этот путь никуда тебя не приведет.

Когда шум двигателя прекратился, Канделария услышала, как кто-то насвистывает, и втайне пожелала, чтобы это оказался отец. Никто не мог с ним сравниться в искусстве свиста. Он все время свистел дону Перпетуо, хотя тот никогда не откликался. А еще свистел, когда, перебрав агуардьенте, от чрезмерного воодушевления принимался бить в тамбурин. Канделария отбросила эти мысли, она не могла допустить, чтобы какой-то свист вернул к жизни ложные надежды. Она чувствовала себя глупой девочкой, которая ждет невозможного. Она вылезла из гамака только затем, чтобы разведать, откуда эта мелодия, так напоминавшая пение птиц. Она обошла дом и увидела, что за ним припарковалась незнакомая машина.

Канделария остановилась на почтительном расстоянии от нее, чтобы посмотреть на человека, который на ней приехал. Он был высокий и дородный. Насвистывая и глядясь в зеркало заднего вида, он пригладил волосы и убедился, что боковой пробор идеально ровный. Потом, продолжая насвистывать, в том же ритме принялся протирать машину от пыли, осевшей за время пути. Машина так блестела, что в бока можно было смотреться, как в зеркало. Из горла мужчины лилась мелодия, похожая на песни пересмешников и краснобрюхих трупиалов. Он подражал веселым переливам началах и увязывал их с нежными трелями кассиков. Несколько птиц откликнулось откуда-то из деревьев, он тут же засвистел в ответ, и у них завязался настоящий разговор. Канделария была поражена, потому что никогда раньше не встречала человека, который умел бы подражать пению стольких птиц. Пожалуй, кто-то все же мог сравниться с отцом в искусстве свиста, и это был незнакомец, который сейчас стоял перед домом.

Она молча наблюдала за ним и думала, как все изменилось. Раньше Паррука встречала гостей мелодией, а теперь гостям приходилось сочинять мелодии самим. Она вспомнила о кроликах, но, когда огляделась, не заметила ни одного. Она поняла, что давно уже не видела их и не слышала звон их колокольчиков.

— Смотри-ка, ты прямо как пурпурный кардинал! — сказал незнакомец, заметив ее. — Вот так удача! Ведь кардиналы — птицы-одиночки и отлично прячутся, несмотря на красное оперение.

Канделария хотела поздороваться с ним и показать себя с лучшей стороны, однако в госте было нечто такое, что проявляло в ней какую-то застенчивую грань, которую она так в себе ненавидела. Она пыталась бороться с краской, заливавшей ей щеки, но, поскольку гость именно это заметил в ней первым делом, только еще ярче покраснела. Может быть, на нее так действовал взгляд его глаз цвета миндаля. Эти глаза смотрели на нее как-то странно: одновременно с любопытством и удовлетворением. Гость производил впечатление человека, заслуживающего доверия, возможно, потому, что был гладко выбрит, чисто одет и в подходящих к обуви носках. Мать бы одобрила, она все время обращала внимание на чужие носки. Она часто говорила: «Сочетать носки и обувь — это талант, которым мало кто наделен». А ботинки гостя, помимо того что сочетались с носками, были такие чистые, словно только что из магазина. От одного их вида Канделарии стало неловко, что она ходит босиком, особенно когда заметила, что гость уставился на ее ноги.

— Извините, я только с реки, — соврала она.

— Не за что извиняться, кардинальчик, в конце концов…

— Меня зовут Канделария.

— Как я и хотел сказать, кардинальчик, я никогда не видел, чтобы птицы ходили обутые.

Не успела она оправдаться за отсутствие обуви, как сообразила, что ей надо оправдываться далеко не только за это. Растрепанная коса, например, заставила ее задуматься, сколько дней она не причесывалась, но она сбилась со счета. А вот волосы гостя разделял свежий аккуратный пробор сбоку, и можно было, даже не трогая, догадаться, что они мягкие. Они были темные и блестящие, чуть волнистые, не слишком длинные и не слишком короткие. Сразу видно: он никогда не пропускает визит к парикмахеру. Едва Канделария об этом подумала, как осознала, что сама ни разу не была в парикмахерской. Не по какой-то конкретной причине, просто раньше это не приходило ей в голову. Мать сама ее стригла и заплетала ей косу. Канделарии казалось, этого более чем достаточно, но сейчас она вдруг задалась вопросом, а как бы она смотрелась с распущенными волосами или с менее традиционной стрижкой. Она украдкой стянула резинку, которая удерживала косу, и провела пальцами через пряди, стараясь их распутать.

Она попыталась угадать его возраст, уже зная, что у нее это никогда не получается. Особенно с мужчинами. Единственное, что ей было ясно, это что он не так молод, как Тобиас, и не так стар, как ее отец. На вид он по возрасту был между двумя ее единственными ориентирами, но это почти ничего не значило, потому что одна точка слишком далеко отстояла от другой. Она обратила внимание на его крепкие руки и плечи, и ей захотелось до них дотронуться. Она вспомнила про всю ту одежду, которую накупила вместе с Габи и с тех пор так и не надела, так что она лежала в каком-то ящике у нее в шкафу. Она вспомнила об этом, потому что на ней была дурацкая футболка и доставшиеся от брата бермуды. Они были ей велики, и приходилось их придерживать на поясе, потому что при ходьбе они сползали. Канделария знала, что должна пригласить гостя пройти в дом, предложить ему комнату, тем более теперь, когда все постояльцы разбежались, но от одной мысли о том, что он будет рядом целыми днями, покраснела еще больше, чем настоящий кардинал. Ей захотелось превратиться в птицу, улететь и спрятаться где-нибудь в листве.

— Ты знаешь, что белобрюхий стриж может лететь двести дней без остановки? Представляешь? Он даже спит прямо на лету! — сказал человек.

— Он летает дальше, чем волнистые попугайчики?

— Кто угодно летает дальше, чем попугайчики. Попугайчик — птица недалекого полета.

— А что насчет почтовых голубей, которые не возвращаются?

— У каждого есть право иногда потеряться, тебе так не кажется?

Канделария задумалась над этими словами, рассеянно поправляя волосы.

— Кстати, — продолжал он, — когда в полиции узнали, что я направляюсь сюда, меня попросили заодно передать вам это. — И он достал из машины деревянный ящичек, из тех, в которые кладут прах умерших[9] — Мне заявили, что тут орел. Представляешь? И еще посмеялись. Чего-чего, а уж фантазии этим полицейским не занимать.

— Это не орел. Это мой брат, — сказала Канделария и открыла ящичек.

— Извини, я не знал, — сказал человек и склонился, чтобы заглянуть внутрь.

— А еще над чем они смеялись? — спросила Канделария, захлопнув ящичек у него перед носом. От удара поднялась мелкая пыль и повисла в воздухе.

Они хором чихнули.

— Над попугаем, фото которого напечатали в газете. Пожалуйста, скажи мне, что попугай существует. Кстати, кардинальчик, можно я и дальше буду тебя так звать?

— В газете?

— Да… Я так долго искал его… Не знаю, в курсе ли ты, что Ara ambigua — солдатский ара — на грани вымирания. — Он сделал паузу и испустил протяжный вздох, а потом дернул себя за волосы, как показалось Канделарии, чересчур сильно, и продолжал: — Видишь ли, я уже собирался уезжать из деревни, но тут мне попалась новость об утопленнике. На фотографии было его тело, накрытое простыней в пятнах крови. Когда я увидел эту неподвижную фигуру, которую стерег попугай, я сразу себе сказал: «Факундо, ты его нашел». А дальше я отправился в полицейский участок узнать, где сняли это фото.

— Его зовут дон Перпетуо, — сказала Канделария, забирая деревянный ящичек. — А моего брата звали Тобиас, его имени в газете не было?

Она снова открыла ящичек и потрогала кончиком указательного пальца белесый прах. Он был такой мелкий, что частички прилипли к коже. Она поднесла нос поближе и ощутила новый запах, который приобрел ее брат. Ей не верилось, что столько жизни можно в итоге уместить в такое крошечное пространство.

— Тебе не кажется, что этот ящичек стишком мал для орла? — спросил Факундо.

— Слишком мал, — сказала Канделария, — когда есть столько неба…

— Не знаю, знаешь ли ты, но, когда орлы вырастают, клюв у них слишком сильно загибается, и им становится трудно питаться, — сказал Факундо, — а еще когти слабеют, так что они не могут как следует удержать добычу. А вдобавок, — продолжал он, — перья в крыльях грубеют и становятся такими тяжелыми, что им тяжело летать.

— И тогда они умирают? — спросила Канделария.

— И тогда они решают.

— Решают?

— Видишь ли, одни предпочитают так и жить, пока не умрут с голоду, а вот другие летят к утесам и бьются клювом о камни, пока не сточат его. Когда у них вырастает новый, сильный клюв, они им вырывают себе по одному ослабевшие когти и старые перья. Это процесс обновления, который длится пять месяцев.

— Кажется, это очень больно…

— Это и вправду очень больно, но те, кто решает это сделать, доживают до семидесяти лет, а те, кто нет, едва ли до сорока.

— А вы считаете, оно того стоит? — спросила Канделария.

— Я считаю, — сказал Факундо, — что такие решения каждый принимает для себя сам.

Они одновременно подняли взгляд. Небо было такое голубое, что казалось свежевыкрашенным. Тепло в воздухе ощущалось как ласка, проникающая до самых костей. Тишина была гипнотическая, почти священная.

— Ты знала, кардинальчик, что андский кондор — одна из птиц, которые летают выше всех? Если бы он пролетал сейчас над нами, то был бы так высоко, что мы бы даже его не разглядели. Зато он со своим мощным зрением видел бы нас как две ничтожные точки.

— Может, мы такие и есть, — сказала Канделария.

— Все зависит от того, откуда смотреть, кардинальчик.

— Вы хорошо умеете держать равновесие, Факундо?

— Ну, я, конечно, не фламинго, хотя не отказался бы им побыть — на свете нет никого более элегантного и розового. Но они не всегда такие. Кроме того, пока фламинго не достигнут зрелости, они совсем не изящны, но знаешь, что лучше всего в юности? Что она проходит, и как раз тогда они приобретают свой чудесный розовый окрас.

Канделария замолчала, глядя в ту невидимую точку, в которую смотришь, когда размышляешь о чем-то важном. Поправляя бермуды, она думала о фламинго, об отсутствии изящества, о том, что все заканчивается, в том числе юность.

Факундо продолжал:

— Почему ты спросила про равновесие?

— Сейчас сами увидите, у нас дом немного покосился. Но ничего серьезного, не беспокойтесь.

— Дом меня беспокоит меньше всего. Единственное, что мне важно, это попугай. Покажешь его?

— Это вы должны показаться дону Перпетуо, а не наоборот. Понимаете, ему никто не указ, и если человек ему не понравился, он сдерживаться не станет. Одному из полицейских он чуть палец не оторвал.

— Точно! — сказал Факундо с улыбкой. — Помню, у него как раз палец был перевязан, поэтому он и попросил, чтобы я его выручил и привез сюда этот деревянный ящичек.

— И они вам его так запросто доверили?

— То ли их убедило командировочное удостоверение биолога, который стремится спасти редкий вид от вымирания, то ли они просто очень ленивые. Полагаю, что второе, потому что они в конце концов даже потрудились достать карту и показать мне дорогу. Я тогда подумал, насколько же точно подметил Руми: «То, что ты ищешь, ищет тебя». Тебе так не кажется, кардинальчик?

Канделария не ответила.

— Не кажется, кардинальчик? — спросил он снова, но Канделария не отвечала, потому что вертела в голове эту фразу и думала, что, может быть, ее никто не ищет, потому что она сама никого не ищет.

— Так и быть, зовите меня кардиналом, — сказала Канделария через несколько секунд, — я люблю птиц. Пойдемте, покажу вам дом.

Она зашатала вперед, но скоро обнаружила, что Факундо все время отстает, как ни старалась она, чтобы он шел рядом с ней. Через некоторое время она заметила, что горячее красноречие, которое он демонстрировал по прибытии, сменилось полным молчанием. «Он смотрит на мою попу», — подумала она, придерживая бермуды, и пожалела, что не надела какое-нибудь приличное платье. Хотя в прошлом она даже гордилась тем, что упорно отказывается ходить в платьях. Она их не любила: ни на дерево залезть, ни за кроликами побегать, ни забраться на крышу. Правда, она уже много дней ничего этого не делала. Ей стало так неудобно от молчания Факундо, что она не выдержала и обернулась на него. Оказалось, что он смотрит вовсе не на ее попу, а на апельсиновое дерево, усеянное цветами. Глаза его были широко распахнуты, как будто так он мог больше охватить взглядом.