— Добрый день, сеньорита, — сказали они почти в унисон. Канделария удивилась не столько единогласию, сколько тому, что оба одновременно назвали ее сеньоритой. — Нам сообщили о гибели человека. Есть тут ответственный взрослый, с которым мы можем поговорить?

— Я.

— Послушайте, сеньорита, мы бы предпочли поговорить с кем-нибудь постарше, — сказали они и хором засмеялись.

— Я тоже.

— Где ваша мать?

— Наверное, блюет или разговаривает с камнями.

— А ваш отец?

— Ищет китов, которые поют по-настоящему. Те, что у нас тут, так и не начали петь.

— А где человек, который вчера звонил сообщить о смерти?

— Сеньор Санторо, наверное, где-то зарылся в землю. Если бы небо было затянуто, я бы сказала, что он окопался и отстреливает тучи, но сегодня не тот случай.

— Мы можем с ним поговорить?

— Если найдете его, то да, но я вас предупреждаю, что любые разговоры надо будет вести через Эдгара.

— Кто такой Эдгар?

— Ворон сеньора Санторо.

— А кто умер?

— Орел.

— Орел? — спросили они хором. — Нам сказали, что мальчик. Послушайте, сеньорита, у нас нет времени на такие шутки, вы что, думаете…

— Дело в том, что мой брат считал себя орлом, — перебила Канделария.

— А-а-а, а можно узнать, что с ним…

— Кажется, я его убила.

Канделария заметила, что полицейские не знают, смеяться им или сердиться, и предположила, что скорее первое — было очень заметно, как они поджимают губы, будто сдерживая улыбку. Она увидела, как они переглядываются, обмениваясь шифрованными сообщениями, понятными только им самим. Ей было прекрасно известно: когда хорошо кого-то знаешь, достаточно одного взгляда, чтобы понять, о чем он думает.

— Послушайте, сеньорита, нам нужно поговорить с этим сеньором Санторо. Разумеется, мы верим вашим словам, вы рассказали все, что от вас требовалось, но дело в том, что по правилам нам полагается побеседовать с тем, кто сообщил о случившемся, — сказали они в один голос. — Кроме того, мы должны осмотреть место происшествия и сделать несколько фотографий, прежде чем увозить тело.

— Пойдемте, мой брат тут, — сказала она и повела их в сторону пруда. — А что касается сеньора Санторо, надо просто покричать ворону. ЭДГАР, ЭДГАР! — крикнула она. — Да где его носит, только что был здесь.

Дон Перпетуо успел снова оттащить простыню и опять приглаживал волосы Тобиасу. Один из полицейских попытался накрыть тело и получил удар клювом. Оба вскрикнули одновременно.

— Извините его, — сказала Канделария, — он в последнее время в расстроенных чувствах. Вам еще повезло: у него такой мощный клюв, что мог бы и палец оторвать, если бы захотел.

Полицейский посмотрел на палец, возможно представляя свою руку без него. Потом спросил:

— А откуда столько крови? Нам сказали, что он утонул.

— До того как утонуть, Тобиас получил удар по голове.

— Это вы его ударили?

— Я его толкнула, а ударил его камень.

— Наверняка вы играли…

— Нет, он меня стукнул в челюсть и потом пытался задушить. Понимаете, ему в последнее время трудно давались простые вещи, например, контролировать свою силу, махать крыльями или отличать сны от реальности. Это все из-за грибов.

— Послушайте, сеньорита, — сказали полицейские, одновременно зевнув, — мы очень заняты, и к тому же скоро обед. У нас нет времени на эти выдумки. Мы требуем присутствия кого-то из взрослых.

Не успели они договорить, как появился Санторо. У него все тело было в земле, а в руках он держал комок черных перьев.

— Они хотят меня отравить! — сказал он таким жалобным голосом, что Канделария с трудом его узнала.

Полицейские засопели, как лошади. Канделария подошла поближе рассмотреть Эдгара: лапы его уже не держали, глаза были закрыты, и время от времени легкая дрожь сотрясала его тело.

— Сделайте что-нибудь! Меня хотят отравить!

— Сеньор, пожалуйста, успокойтесь, это птицу отравили.

— В этом-то и дело.

Канделария не знала, голод ли заставил полицейских действовать с поспешностью. Или же небрежность, типичная для таких колоний, которые наделяют своих представителей незаслуженной властью. Возможно, им все стало ясно после ее свидетельства. Хотя более вероятно, что нет. Если бы она соврала, ее показания бы звучали более правдоподобно. В этот день она усвоила, что в жизни надо учиться врать в меру. Она догадалась, что ее не восприняли всерьез, и это ее задело, но потом она поняла, что и Санторо, строго говоря, восприняли не особенно серьезно. Хорошо хоть матери не пришло в голову появиться. Полицейские действительно сделали пару фотографий. Тобиас, наверное, был единственным покойником, которого фотографировали с попугаем. Птицу никакими силами не удавалось отогнать. Не будь обстоятельства такими трагическими, это было бы даже забавно, подумала Канделария.

— Порядок наших дальнейших действий следующий: мы забираем тело, делаем вскрытие и начинаем расследование, — сказали оба полицейских хором, повторяя давно заученную речь.

— Расследование? — переспросил Санторо.

— Конечно, ведь тут произошла смерть; наша обязанность — найти виновного и, если таковой обнаружится, заставить его заплатить за содеянное.

— Мы говорим о деньгах или о тюрьме? — спросила Канделария, на этот раз откашлявшись.

— Ну, обычно расплачиваются тюрьмой, — сказали они в унисон, переглянувшись, — однако мы открыты предложениям…

— У сеньора Санторо всегда есть в кармане интересные предложения, — заметила Канделария, бросая фразу в воздух в надежде, что кое-кто примет ее к сведению.

— Мы внимательно слушаем, — сказали полицейские, глядя на сеньора Санторо.

Поскольку сеньор Санторо не отреагировал, Канделария подошла, погладила перья умирающего ворона и сказала:

— Эдгар, правда же у сеньора Санторо есть предложение в кармане?

Санторо порылся в испачканных землей брюках и достал один из золотых самородков. У полицейских заблестели глаза. У обоих на лице появилась широкая улыбка из тех, что не умещаются в рот. Один из них взял самородок и взвесил на руке. Потом куснул зубами и постановил:

— Двадцать четыре карата. Неплохо. Единственная проблема, это что нас двое, — сказал он и убрал самородок в карман.

— Эдгар, у сеньора Санторо ведь найдется еще одно предложение?

Санторо вздохнул и снова полез в карман. Второй полицейский выхватил у него самородок, едва увидев, и сказал:

— Похоже, тут мы имеем дело с обычным утоплением. Бедный мальчик, вот почему так важно учиться плавать.

— Да, очень важно, — сказала Канделария.

Они завернули Тобиаса как мумию, отбиваясь от клюва дона Перпетуо, и уложили его без всяких церемоний в кузов своего пикапа.

— Предлагаю кремировать, — сказал один из полицейских, — тогда не придется объяснять кровь.

— Мы пришлем вам прах. Кажется, у вас нет возможности приехать и забрать его. Поскольку жизнь вашего брата окончилась, возможно, вы сейчас захотите сказать ему несколько слов на прощание.

— Я не верю в окончание, — сказала Канделария.

Полицейские в замешательстве переглянулись, наверняка пытаясь понять, настолько ли им самим все ясно в жизни, по крайней мере относительно окончания.

— Кстати, — сказали они, достав из бардачка несколько объявлений о розыске, — вам знакома эта женщина? Мы полагаем, что она находится в здешних местах.

Канделария внимательно посмотрела на фотографию. Там была Габи, только с огненно-рыжими волосами, и имя было указано другое. Она увидела, что глаза у Санторо расширились, как жерло пушки. Она увидела, как он набрал воздуха и приготовился что-то сказать, и опередила его:

— Нет, мы ее никогда не встречали.

— Если вдруг встретите, вызывайте нас, — сказали они хором. — Она очень опасна.

* * *

Какой-то туман окутал Парруку в дни, последовавшие за смертью Тобиаса и уходом Габи. По крайней мере, так казалось Канделарии, бродившей без цели среди деревьев. Иногда, если ей необходим был отдых, она ложилась в тени ветвей. Всего несколько лет назад она по ним лазала, но теперь они казались ей недосягаемыми. Все казалось другим, не на своем месте. Все было мутное и расплывчатое. Все выходило за контуры, которые она считала такими знакомыми. Часто она терялась в своих грезах, и ей приходили на ум воспоминания о тех счастливых днях рядом с отцом, когда Паррука была не местом, а песней. О тех временах, когда кролики звенели своими колокольчиками, сочиняя мелодии, а деревянные столбы разговаривали с деревьями в лесу. Или когда ведро соленой воды обещало песню китов, добрые духи проходили сквозь витражи, а авокадо росли на манго, на драценах, на всех деревьях.

Теперь эти же самые вещи казались ей полной чепухой, и она с трудом представляла, что когда-то в них верила. Она подумала об отце, и ей пришло в голову сходить посмотреть на фотографию, которая стояла у нее в окне, зажатая между стеклом и деревянным переплетом. Ей важно было понять, что она его себе не нафантазировала. Она хорошо помнила, когда мать сделала это фото. На снимке он держал дочь на своих стальных руках, длинных, как трамплин, и готовился катапультировать ее в воду. Ее удивило, каким чистым был тогда бассейн. Виднелось голубое дно, а солнечные лучи так блестели, отражаясь от воды, что слепило глаза. А теперь, наоборот, это была мутная бездна, в которую больше никогда не окунуться. Она еще раз посмотрела на фото, и на этот раз ей показалось, что руки у отца худые, ничего особенного. Может быть, ее отец — всего лишь обычный человек, подумала она. Такой же, как все.

Потом она присмотрелась к лицу девочки на фотографии, и оно показалось ей одновременно знакомым и чужим. Она так искренне смеялась, что Канделария едва ли не слышала ее смех. Она осознала, что давно отвыкла улыбаться. Она потрогала свои губы, как будто хотела убедиться, что они по-прежнему способны растянуться и вместить самую широкую улыбку. Странное дело: ее тогдашняя жизнь нравилась ей больше, чем нынешняя, и все-таки она не чувствовала никакого желания вернуться назад. Канделария опустила взгляд на пол и обнаружила, что осколки зеркала, которые она так и не убрала, смотрят на нее. И тогда она почувствовала, что стала походить на мать, и отправилась искать метлу, чтобы смести все эти глаза, которые глядели на нее без сочувствия.

Санторо укрылся в своей крепости: за сеткой, за проволочной изгородью, за пуленепробиваемым стеклом. Он уже даже не выходил закапываться в землю, но время от времени набирал ведро земли и держал в нем ноги. А когда надвигалась гроза, стрелял сквозь отверстие, которое специально для этого оставил в окне. Канделария заметила, что он теперь выходил только собирать плоды с деревьев. Он не ел никаких продуктов, качество которых не мог проверить Эдгар, вот только ворон уже ничего не проверял — он явно заболел и у него не было аппетита.

Санторо был более молчалив, чем обычно, менее активен, носил больного ворона на ладони и то и дело ему шептал: «Эта проклятая змея у меня получит. И хозяйка тоже. Хотя поди еще разбери, кто из них кто». Канделария не могла удержаться от улыбки, потому что она знала, что Анастасия Годой-Пинто не ядовитая, а с другой стороны, была убеждена, что Габи уже очень далеко. Может быть, угнала другую машину. И возможно, ее имя уже не Габи и она щеголяет в новых туфлях на каблуках, которые какой-нибудь сапожник сделал ей на заказ… Красные уже с лихвой отходили свое.

Мать несколько долгих дней не вставала с кровати. Это не удивило Канделарию. Странно было бы как раз обратное. Поэтому она насторожилась, когда мать стала вдруг выходить на долгие прогулки. Пруда она всеми силами избегала, и отнюдь не потому, что разуверилась в пользе пиявок. Просто снова увлеклась собиранием камней.

Она искала их целыми днями, а потом складывала у себя в комнате в кучи без всякого порядка. Там едва можно было пройти, не споткнувшись о камень. Канделария не знала, помогать ей в поисках или посоветовать остановиться. Ей нравилось видеть ее активной, но не так. Она спрашивала себя, ну почему мать не может быть нормальной женщиной, из тех, у кого есть настоящие подруги, с которыми можно за чашечкой кофе обсуждать домашние дела, какие у них умные дети и как им надоели мужья. Именно это она делала, ожидая, когда дочь выйдет из школы, вместе с остальными мамами. А потом всю дорогу до дома расспрашивала:

— А правда, что Хуанита — гений в математике? И что Лусию собираются перевести на год вперед?

— Нет, мам, Хуана такая же тупая, как ее мама. А Лусию все дразнят за то, что она косоглазая, поэтому ее переводят в параллельный класс, а не на год вперед.

— Эти деревенские мамаши ничего не понимают, как оно есть…

— Никто не понимает, если понимать не хочет. А ты что им сказала про меня и Тобиаса?

— Сказала, что Тобиас открыл новый вид лягушек и что о нем написали в «Сайенс джорнал».

— Когда папа про это рассказывал, я все время сомневалась, правда это или нет…

— Ай, дочь! Никогда нельзя сомневаться в том, что говорят мужчины. Они всегда неправы! Да мы все равно не знаем английского. К счастью, и деревенские тоже.

Мать легла подремать днем, и Канделария прибиралась на кухне, когда заметила, что люстра качается. Она бросилась из дома, уверенная, что это землетрясение. До этого она слышала, как деревянные столбы скрипят чуть больше обычного. На бегу некогда было смотреть на плитки, но она не сомневалась, что после толчка трещин прибавится. Оказавшись достаточно далеко, чтобы увидеть дом целиком, она заметила, что тот немного накренился вправо. Рядом появился Санторо, запыхавшийся от бега; он так таращил глаза, что, казалось, они вылетят, как из пушки. Канделария представила, что он производит вычисления в уме, оценивая структурный ущерб и придумывая, как и что будет ремонтировать. Но сказал он совсем другое:

— Теперь они задумали обрушить на нас дом, Эдгар.

После этого он бегом пересек полосу препятствий, которую устроил, чтобы защитить себя, но, как ни странно, подумала Канделария, если бы дом упал, он бы первый погиб, придавленный обломками собственных укреплений. Санторо, должно быть, сделал такой же вывод, потому что выскочил со своими вещами и побежал прочь с той же сумкой, с которой пришел.