— Маска, МАСКА! — вдруг истерически закричала она, заметив, что на нем нет маски.
И поскольку все знали, что Тобиас не хотел бы остаться без маски, то принялись ее искать. Но она так и не нашлась. «Наверное, ушла на дно, точно, ушла на дно», — говорили все, чтобы успокоить Канделарию, хотя знали, что маска из таких материалов, наоборот, должна была бы всплыть.
Канделария подняла взгляд, чтобы увидеть какой-нибудь другой цвет помимо красного, чтобы успокоить себя обширностью неба. Ровно в этот момент три орла рассекли монотонность синевы. Они парили без всяких усилий, позволяя ветру нести себя. Парили спокойно, мастерски ловя потоки воздуха, и по этому уверенному полету было ясно, кто в небе хозяин.
— Сообщим в полицию, — сказал Санторо ворону, который сидел на ветке так необычно тихо, что с первого взгляда его даже можно было не заметить.
Наморщив нос и щуря глаза, Санторо присмотрелся к птице, пытаясь найти причину апатии, в которую погрузился его питомец в последнее время. Борон свесил голову так низко, что клювом почти касался лап.
— НЕТ! — воскликнула Габи. — Только не в полицию. Ни за что!
— Вон оно как, Эдгар! — сказал Санторо ворону так, чтобы Габи слышала. — Я еще могу закрыть глаза на одного мертвеца, но на двух — это мне уже морально тяжело. Взяли моду, закапывают тут людей все равно что собак…
Канделария по-прежнему сидела у ног Тобиаса. Она держала его за руку, пока та не стала такой же холод ной и жесткой, как сухая ветка. Скоро его белая кожа налилась фиолетовым, особенно темным на губах и ногтях. Дон Перпетуо спустился на шум, расположился между плечом и головой покойника и стал приглаживать пряди его мокрых волос. Он таким способом выражал свою привязанность. Канделария пыталась следить за разговором Санторо и Габи, но слова доходили до ее слуха искаженными, как будто она ушла под воду с головой и до нее едва долетал шум снаружи. Ее собственное тело стало невыносимо тяжелым, казалось, у нее на плечах весь мир. Мысли в голове бродили потерянные и бессвязные, и ей то и дело приходилось снова обращать взгляд на Тобиаса, чтобы убедиться, что тут действительно лежит его тело, что он умер. И тогда она смотрела и смотрела на него, разглядывая каждый сантиметр его кожи, стараясь убедить себя, что больше никогда его не увидит.
«Больше никогда». Какие это тяжелые слова, когда понимаешь самый прямой их смысл: «Я больше никогда не увижу брата». Она часто выражала этими словами разные незначительные вещи: «больше никогда не буду вешать колокольчики на кроликов», «больше никогда не прикоснусь к жабе». Казалось, только в этот момент она осознала, что они означают на самом деле. И не хотела это принять, потому что эти два слова заключали в себе неотвратимую истину. Другие были только пустые угрозы: наверняка она еще будет радоваться звону колокольчиков, а может быть, и трогать жаб с удовольствием. А вот Тобиаса она больше никогда не увидит. И это «больше никогда» вдруг стало необыкновенно реальным, необыкновенно однозначным. Это «больше никогда» было сейчас единственной определенностью в ее жизни.
Ее замутило, и она убежала к себе в комнату, надеясь, что там ей станет спокойнее. Она устала повсюду видеть угрозу. А внутри ее комнаты все было знакомо, и те же четыре стены ограничивали пространство, и те же два окна впускали кусочек окружающего мира. Она знала, что в потолке двенадцать балок, а в полу — двадцать четыре плитки. Отец учил ее по ним таблице умножения.
Она искала тут покоя, а нашла зеркало. Канделария долго смотрела на себя не моргая, пока в зеркале не начал отражаться расплывчатый силуэт, в котором она с трудом узнавала себя. У нее на щеках по-прежнему были кровавые следы от пальцев Тобиаса, пальцев, которые больше к ней не прикоснутся. Она заплакала, даже не начав считать до тридцати. У нее и раньше не получалось досчитать, а сейчас, решила она, и пытаться не стоило. Тем более что раньше у нее не бывало настолько веской причины плакать. Она вспомнила, как спросила у Габи, неужели всегда все будет так плохо. «Иногда бывает хуже», — ответила та. Канделария посмотрела вокруг и увидела, что у нее так и стоят в бутылках из-под агуардьенте ветки, на которых раньше сидели куколки. Теперь ветки засохли и на них не осталось ни одного листочка. В ярости она схватила одну из бутылок и швырнула в зеркало. Ее отражение разбилось на тысячу осколков, и теперь они с пола смотрели на нее с такой же суровостью, какая была у нее на лице. Загнанная в угол этими бесчисленными глазами, она поспешила уйти.
Вернувшись к пруду, Канделария увидела, что мать так и стоит на том же месте, ошеломленная. Даже веки у нее не двигались. Взгляд был мутный и влажный. Изо рта стекала слюна, а мать даже не пыталась ее вытереть. Слышно было, как Санторо и Габи по-прежнему спорят, вызывать ли полицию. Канделария заинтересовалась их разговором. Она совсем не хотела бросать брата в яму без всяких церемоний. Ей и так было достаточно стыдно, когда они так обошлись с телом Борхи. И это при том, что Борха для нее ничего не значил. Она не могла позволить, чтобы с ее братом поступили так же.
— Надо сообщить в полицию.
— Но, солнышко… — сказала Габи.
— Простите, но я не такая, как вы, я хочу все сделать как полагается.
Не дожидаясь, пока поступит противоположное распоряжение, Санторо ушел на вершину горы искать, где ловит телефон, чтобы сделать звонок. Вернувшись, он рассказал Эдгару, что полиция очень занята и прибудет только на следующий день. И упомянул, что тело нельзя трогать, чтобы сохранить место происшествия в неизменном виде. Габи сходила за простыней, чтобы накрыть мертвеца, который, казалось, с каждой минутой становился все более бесформенным. Из-за свернутой челюсти его лицо изменилось, и надо было прилагать большие усилия, чтобы не потерять самообладание, глядя на него. Как бы Канделария ни ненавидела его маску, в этот момент она что угодно отдала бы, лишь бы его лицо было закрыто. Она сомневалась, что выдержит до следующего дня.
Она подумала об относительности времени, о том, каким вечным будет ожидание. Потом вдруг вспомнила об отце и удивилась, что только сейчас. Раньше она всегда думала о нем, когда у нее были проблемы, а теперь, когда накатило такое несчастье, он ей не вспомнился ни на секунду. Она попыталась представить, как он воспринял бы новость. Тобиас всегда будет его сыном. Он всегда будет его отцом. Он мог прятаться, мог бежать до конца своей жизни, мог не появиться больше никогда. Даже теперь, когда Тобиас мертв, он оставался его отцом. Пусть даже пройдут годы и века, они будут прочно связаны узами крови, которые ничто и никто не сможет разорвать. Чтобы больше об этом не думать, она стала спорить с доном Перпетуо, который упорно пытался раскрыть лицо Тобиаса, оттягивая клювом простыню. Может быть, птицы чувствуют то, что ей недоступно. А может, он всего лишь глупый большой попугай, неспособный понять, что Тобиас мертв.
В свое обычное время попугай отправился спать на араукарию. У него был какой-то особый способ измерения времени, пугающе точный. Он знал, когда темнеет и когда солнце готовится показаться снова. Объявлял о дожде еще до его начала, а о силе порывов ветра можно было судить по тому, насколько истерично он кричал. С его излюбленной ветки было хорошо видно белую бесформенную фигуру, которую Канделария наконец смогла целиком укрыть простыней — такой белой, что ее было видно, даже когда ночь окутала все вокруг чернотой, хотя красные пятна от просочившейся крови Канделария скоро перестала различать. Потом она зажгла свечи и расставила их вокруг тела брата, чтобы лисы не подобрались слишком близко.
Она уложила мать, которая так и не произнесла ни слова, а потом пошла ложиться сама в надежде поспать, но, войдя в свою комнату, увидела разбросанные по полу осколки зеркала, в которых отражались все эти глаза, ее глаза. Они смотрели на нее не отрываясь. Канделария наконец смыла с лица следы крови, и слив равнодушно проглотил окровавленную воду, а с ней и последние отпечатки пальцев Тобиаса. Она потрогала челюсть — та болела, но не так сильно, как она ожидала, потому что, когда внутри огромная боль, остальные боли уменьшаются.
Она вернулась к матери и легла рядом с ней. Они посмотрели друг на друга, ничего не говоря, и довольно долго так лежали, переполненные стоявшими в горле чувствами и неспособные их высказать. Ей хотелось бы поговорить с матерью обо всех этих вещах: о смерти, об отце, о том, почему он ушел, о том, почему Тобиас не захотел уйти с ним, — но в этот момент, глядя ей в глаза, она поняла, что они никогда не говорили ни о чем серьезном. Она не знала свою мать, а мать не знала ее. Они любили друг друга в силу того, что находились рядом, они составляли друг другу компанию, заботились друг о друге, но совершенно друг друга не знали. Она повернулась к матери спиной и попыталась заснуть, несмотря на тревожное чувство, будто лежит рядом с незнакомкой.
Лисы выли без перерыва, и их плаксивые, почти печальные стоны отражались эхом с вершины горы. Канделария то и дело просыпалась, напуганная собственными кошмарами, и выходила на балкон посмотреть на тело брата. Обстоятельства его гибели бродили кругами у нее в голове. Она воссоздавала и разрушала их раз за разом, воображая тысячи других возможных исходов. Без сомнения, любой из них был бы лучше реального. Стояла такая тихая погода, что свечи не гасли, а медленно сгорали. Ночь длилась так невыносимо долго, что все головастики и куколки в мире успели пройти метаморфоз, чтобы встретить жизнь лицом к лицу.
Свечи слабо мерцали, как усталые светлячки, и едва позволяли различить белую бесформенную фигуру в красноватых пятнах, в которую превратился Тобиас. На грани рассвета, утомленная однообразным кружением мыслей, она спустилась на кухню за стаканом воды и, проходя мимо комнаты Габи, заглянула в щель плохо прикрытой двери. Кровать была пуста. Она вошла. Там не оказалось ни кожаной сумки, ни туфель, ни змеи, ни рукописи, но это было неважно, потому что она уже запечатлела в сознании единственные слова, которые ей надо было знать, и тут она произнесла их вслух, как бы чтобы убедиться в этом:
— Эта книга основана на реальных событиях и написана там, где поют киты.
Она подошла и потрогала постель Габи тыльной стороной руки. Она была еще теплая. Канделарии захотелось догнать гостью и попросить, чтобы не бросала ее: ведь ей по-прежнему нужно, чтобы Габи оставалась рядом, в их отношениях еще рано ставить точку. Но потом она вспомнила, что о таком невозможно просить, тем более женщину, которая говорила, что любой конец — это только новое начало. Канделарии показалось, она чуть лучше стала понимать, что расти — это значит принять, что всему приходит конец. Может быть, она чуть-чуть выросла из-за последних событий. Или не чуть-чуть. И может быть, новое начало ждет ее в каком-то месте, которое она пока не может назвать.
Она вышла на мощеный дворик, подобрала с земли несколько яблок и стала грызть их по пути к пруду. Дон Перпетуо продолжал стягивать простыню с тела и почти достиг успеха, когда явилась Канделария. Она предпочла бы этого не видеть, потому что не хотела, чтобы последний отпечаток брата в ее памяти был таким. А теперь, думая о нем, придется вспоминать это зрелище, от которого у нее все внутри перевернулось и содержимое почти пустого желудка вырвалось наружу. Целая жизнь вместе, столько воспоминаний и ярких моментов, — а в итоге запомнится только этот безобразный вид, который придает человеку смерть, когда присваивает все, что когда-то было живым.
Санторо, встававший ни свет ни заря, уже зарылся в землю, а перед этим приладил сетку перед проволочной изгородью, по которой четочник вился с упорством, характерным для всех сорняков, Канделария задумалась, от чего же так пытается защититься сеньор Санторо, что любой ограды ему кажется недостаточно. Она увидела ворона, дремлющего на ветке лавра и необычайно вялого для такого утреннего часа, когда птицы, наоборот, особенно активны. Она подошла покормить его яблоком, и он принял угощение больше по привычке, чем ради удовольствия. Наблюдая, как он неохотно поклевывает зернышки, Канделария вдруг подумала, что можно было бы попросить сеньора Санторо отправиться вместе с ней искать отца. Для этого, несомненно, требовалось и дальше завоевывать доверие ворона. Она предложила ему еще одно яблоко, но он не взял.
Утро прошло в битве с доном Перпетуо за то, чтобы сохранить тело Тобиаса накрытым, а позднее, когда взошло солнце и засохшая кровь превратилась в корку, началась борьба за то, чтобы уберечь его от надвигающихся солнечных лучей. Канделария встала рядом и закрыла его тенью собственного тела, опасаясь, что он начнет разлагаться. Тень поначалу была длинной и слабой, но к полудню приобрела плотность, какой она прежде не замечала. Она не знала, откуда взялись силы у ее тени, откуда четкость контуров. Не понимала, почему тень была такая цельная и такая плотная, совсем не похожая на то, какой она чувствовала себя внутри — разбитой вдребезги, как зеркало, осколки которого так и лежали на полу ее комнаты.
Она потянулась рукой к пруду, чтобы немного побрызгать на труп и освежить его, но застыла, глядя на поверхность воды, как будто видела ее в первый раз. Вода была темная и напоминала своей неподвижностью дикое животное, которое готовится поглотить свою жертву. Канделария почувствовала такую угрозу, что не смогла дотронуться до нее даже кончиками пальцев. Вода, которая всегда приносила столько радости, теперь вселяла в нее страх.
Пронзительный визг сирен разорвал сонное оцепенение середины дня. Двое толстых полицейских вышли из своего пикапа. Тяжелые капли пота медленно сползали у них по вискам и утекали под воротник рубашки. Капли были так многочисленны и обильны, что полицейские уже не пытались их вытирать. Из-за влажной одежды создавалось впечатление, что они стояли под душем, не потрудившись раздеться. Канделария заметила, что у них много сходства в лицах, как бывает у людей, которые много времени проводят вместе. Она вспомнила об отце и его теории колоний, которая гласила, что все склонны объединяться с себе подобными, и заключила, что перед ней хороший пример отцовской теории в действии.