Когда они оказались перед домом, Габи ненадолго остановилась в мощеном дворике, разглядывая его и не говоря ни слова, — наверняка пыталась найти логику в этом лишенном логики строении. У нее на губах с самого приезда играла какая-то странная усмешка. Канделария посмотрела на дом, а затем на гостью, надеясь угадать, о чем та думает. Она заметила, что, глядя чужими глазами, сама вдруг стала иначе все воспринимать. Наверное, надо бы подрезать лианы, зеленым водопадом растекающиеся по фасаду. Или снять сероватые космы, свисающие с лавровых деревьев. И еще счистить мох с китов и соскоблить лишайник с деревянных столбов. А после того как мимо пробежали кролики, исполняя свою мелодию, которую Канделария всегда так любила, ей пришло в голову, что этот перезвон колокольчиков, пожалуй, начнет раздражать человека, к нему непривычного.

Ей стало неловко из-за того, что она позволила растительности захватить весь дом и что деревья сами решали, где им расти. На мгновение она подумала, что, возможно, надо стыдиться того, чем отец приучил ее гордиться: растений, кроликов, хаоса природы, звуков, которые издает все вокруг. Канделария взглянула на Габи, собираясь объяснить, что в доме сейчас ремонт, что они все исправят, что все под контролем, — но вдруг ей показалось, что непонятный смешок, который вырвался у гостьи, был почти восторженным. Ее глаза, щеки и бело-голубые зубы сияли.

— Надеюсь, в моей комнате такие же хитросплетения, солнышко. Обожаю растения. Особенно такие, которые избавляют от кошмаров и проблем. Прежде всего такие. Которые избавляют от проблем… Надеюсь, мне тут такие попадутся.

— У нас здесь такие хитросплетения, что даже не посидеть спокойно, — сказала Канделария. — Недавно мой брат медитировал, так дрозд чуть не свил гнездо у него на голове.

— Вот что бывает, когда надолго закрываешь глаза. Начинаешь верить в собственные сны.

Они вошли в дом, где царила тишина, больше подобающая священному месту, чем жилищу. Канделария обратила внимание на то, как неподвижно тело Габи по сравнению с ее глазами, которые с любопытством бегали из стороны в сторону, пытаясь определить, дом ли стоит среди зелени, или зелень разрослась посреди дома. Обе не говорили ни слова, и было слышно, как хлопают крыльями бабочки, стучась в оконные стекла, и неутомимо скребутся броненосцы, роющие норы под домом. Окна занимали большую часть стен, громадные, прозрачные, безмолвные. Предполагалось, что они служат границей между тем, что находится внутри дома, и тем, что снаружи, но и люди, и растения, похоже, давно перестали отличать одно от другого. Почувствовав себя уверенно, Габи осторожно пошла по дому, как будто познавая мир. Стук ее каблуков напомнил Канделарии грохот молотка, которым отец постоянно бил по полу, чтобы корни не прорастали в щели между плитками. Однако эта война была проиграна с самого начала, еще до того, как отец ушел, так что Канделария сочла своим долгом предупредить гостью, чтобы та не споткнулась. Габи взглянула на пол и увидела, что повсюду торчат корни, пользующиеся любой брешью, чтобы захватить еще больше территории. Они разрастались буйно и неуправляемо. Из каждого отростка появлялось два новых, тоже в свою очередь ветвящихся. Казалось, если сесть и долго и пристально на них смотреть, можно будет увидеть, как они растут и извиваются, словно черви в жирной земле.

Габи невольно ахнула, увидев растущее посреди гостиной манговое дерево. Оно было все в белых цветах. Скоро появятся плоды. Канделария не поняла, то ли гостья восхитилась, то ли не поверила своим глазам. Возможно, и то, и другое. Вдруг наверху хлопнула дверь. Канделария подняла взгляд и заметила, что в плафонах полно мертвых насекомых, а с люстры прозрачным серпантином свисает паутина. Она понадеялась, что Габи не заметила. Наверху, под куполом, жужжало несколько пчел. Они казались разноцветными, потому что на них падали лучи солнца, проходящие сквозь витражи.

За звуком хлопнувшей двери послышались аккуратные шажки вниз по лестнице. Канделарии стало немного неловко, когда она увидела, что мать решила выйти из комнаты и теперь спускается к ним, завернутая в полотенце, не скрывающее редкую белизну кожи, вздувшиеся вены и красные пятнышки от укусов пиявок по всему телу. Она была босиком, как обычно. Канделария заметила изумление на лице Габи и уверилась, что ее мать — по-прежнему призрак. Призрак, в который она превратилась с тех пор, как три полнолуния назад ушел отец, когда большие сверкающие жабы, которые теперь плавали в пруду, были только крохотными головастиками и умещались на ладони.

— Это еще кто? — спросила мать.

— Первая постоялица Парруки, — ответила Канделария.

— А змея?

— Это питомец первой постоялицы Парруки.

— Наверняка у нее денег нет, — сказала мать.

— Напротив, мне некуда их тратить, — сказала Габи.

— В таком случае добро пожаловать. Меня зовут Тереса. Проводи ее в одну из комнат внизу, — распорядилась она. — А где твой брат?

— Закапывает джип, на котором приехала Габи.

— Пусть будет там поосторожнее с норами броненосцев. Если где нора обрушится, весь дом упасть может, — сказала мать и направилась к пруду.

Она прошла через гостиную, огибая корни и вздыбившиеся плитки не столько благодаря ловкости, сколько по привычке. Канделария смотрела на колтуны у нее на голове и гадала, то ли волосы у матери так отросли, что гребешок уже не берет, то ли та просто давно не причесывалась. Седина уже вытеснила первоначальный цвет ее волос, и Канделария задумалась, как бы выглядела мать с такими темными волосами, как у Габи.

Когда мать вышла из дома, Канделария взглянула на гостью, пытаясь угадать, какое та произвела на нее впечатление. Но похоже было, что Габи волнуют совсем другие вещи, не имеющие ничего общего с чужой сединой, колтунами, мятежными корнями и манговыми деревьями, растущими посреди гостиной.

— Я разуваться не собираюсь! — через некоторое время заявила она.

Канделария посмотрела на нее с удивлением, не понимая, к чему такое заявление.

— Мне все равно, что в этом доме все ходят босиком, потому что у вас в семье так принято, или это такая хитрость, чтобы не спотыкаться, или какое-нибудь абсурдное правило, какого можно ожидать в таком абсурдном месте, — но туфли я не сниму ни в коем случае, — сказала гостья. И добавила для пущей ясности: — Только через мой труп.

— Тут, как вы могли заметить, все делают, что в голову взбредет. В том числе ходят обутые или разутые, — сказала Канделария и посмотрела на свои грязные ступни.

Она помнила, как отец заставлял ее стоять на горячих плитках, чтобы кожа потеряла чувствительность и ноги легко переносили ходьбу по любым неровностям. В середине дня, когда плитки раскалялись, он засекал, сколько она сможет простоять, не жалуясь и не убегая к бассейну, чтобы опустить в него обожженные ноги. В первый раз она вытерпела пять секунд, потом двадцать, тридцать, и так с каждым днем все дольше. К исходу того лета Канделария выдерживала по две минуты, и наконец настал день, когда ее ноги так огрубели, что она могла обходиться совсем без обуви. Раньше она этим гордилась, но теперь, видя нежелание гостьи снимать туфли, засомневалась, можно ли это считать поводом для гордости или надо стыдиться, что она ходит босиком. Размышляя над этим, она заметила, что Габи успокоилась, узнав, что может, если пожелает, даже спать и плавать прямо в туфлях. Канделария поняла это по тому, как непринужденно Габи обошла вокруг мангового дерева, трогая ствол, будто ей надо было убедиться, что оно настоящее. Потом гостья сорвала листочек базилика, сунула в рот и стала медленно-медленно жевать, пока ее мысли бродили по неведомым закоулкам разума. Сама она тоже бродила — по теням, расцвеченным витражами, то красным, то синим, то зеленым, в зависимости от того, сквозь какое стекло падал свет. Потом она обратила внимание на огромные окна от пола до потолка и, увидев свое отражение, не удержалась от соблазна рассмотреть себя с головы до ног. Она пригладила волосы, отряхнула остатки пыли, расправила складки на платье. Несколько секунд она посвятила тому, чтобы поправить его в области груди так, чтобы бюст выглядел соблазнительнее, а потом провела ладонью по животу, убеждаясь, что он такой же плоский, как и прежде. Судя по ширине ее улыбки, Габи была довольна своим внешним видом. Канделария не подозревала, чему на самом деле улыбается гостья: тому ли, что нашла подходящее место, чтобы укрыться, как укрываются звери среди листвы, когда не хотят, чтобы их нашли? Хотя, по правде говоря, Габи действительно нравилось, как она выглядит, и свое отражение в окнах она рассматривала больше ради удовольствия, чем из необходимости убедиться в собственной красоте. Габи была красива. А некоторым женщинам очень важно знать, что они красивы, особенно когда от этого целиком зависит их существование. Но такие вопросы пока оставались за пределами понимания Канделарии, потому что она дожила до двенадцати лет, ни разу не задумавшись, красивая она или нет. У нее не было ни зеркала, ни примера женщины, с которой можно было бы себя сравнивать, за исключением матери, — во всяком случае, до сегодняшнего дня, когда она увидела, как другая женщина любуется собственной красотой в отражении.

Помимо своей внешности, Канделария не подозревала еще и о причинах, по которым Габи пришлось угнать джип и без передышки ехать на нем по забытым дорогам, положившись на волю случая, и не останавливаться, пока не кончится бензин или не лопнут колеса от долгой езды. Она не пыталась помочь животным, которых сбивала, и даже не давала себе труда скинуть их безжизненные тела в придорожную канаву. Услышав, как Габи вздохнула, Канделария поняла, что это вздох облегчения, вздох радости, может быть даже влюбленности — она бесчисленное множество раз слышала, как вздыхает мать, и никогда ее вздохи не звучали так сладко, как вздохи этой женщины. Наверняка она хорошо выспится в своей новой комнате, ведь там, как и было обещано, настоящее хитросплетение лиан и других растений. Канделария понадеялась, что среди них есть такие, которые избавляют от дурных снов, но о чем она опять же не подозревала, так это о том, какие кошмары мучают по ночам Габи де Рочестер-Вергару.

* * *

Паррука — хорошее место, чтобы укрыться. Тут мало людей, сюда трудно добираться, а горы никому ничего не скажут. Никто никого не выдаст. Так живут те, кому есть что скрывать. Иногда это к лучшему: я не говорю, ты не говоришь, горы не говорят. Вечная проблема людей, которые сбегают: они никогда не знают точно, где найдут пристанище и что их там ждет. Но Паррука не всегда была такой. Прежде чем стать местом, где хорошо укрываться, Паррука была даже не местом, а песней, потому что отец был художником, упорно ваявшим китов, которые не поют, и упорно слышавшим песни там, где их нет. А Канделария была девочкой, которая искренне верила словам отца. Закрыв глаза и приложив немного усилий, она даже могла распознать звуки, которые он учил ее слушать.

Звенели колокольчики у кроликов на шее, насвистывали со́вки, обосновавшиеся на ветвях лавров. Рассыпались по крыше капли на своем необратимом пути к лужам на земле. Скрипели шаги матери по коридорам, стучал молоток отца в его неустанной борьбе с щелями между плиток, чтобы никто не спотыкался. Жужжали пчелы, а деревянные столбы и потолочные балки стонали, напившись росы на рассвете.

Мать тоже вносила вклад в эту музыку, но еще больше — в цветение растений. Она была убеждена, что музыка полезнее удобрений. После экспериментов с разными музыкальными жанрами она пришла к выводу, что растения предпочитают оперу. Но не все произведения действовали на них одинаково. Она говорила, что растения особенно чувствительны к грустным мелодиям. От Пёрселла они сразу проникались меланхолией, и матери приходилось на них ругаться. «Не стыдно вам вешать листья? Поникли тут цветами к земле! Такое небо, а вы вниз уткнулись!» — говорила она, потому что не только ставила растениям музыку, но и разговаривала с ними. Однажды за завтраком она объявила: «„Сорока-воровка“ — вот что действует лучше всего. Выходите-ка наружу, будьте любезны, и сами увидите, что получится», — сказала она и сделала погромче оперу Россини.

Но ничего не получилось. Во всяком случае, Канделария ничего особенного не заметила. Деревья покачивались на ветру и шелестели листьями, как обычно. Птицы пели на лету, как обычно. Цветы раскрывались, привлекая пчел с их неустанным жужжанием, тоже как обычно. Она не понимала, что такого видела тут мать и чем была так довольна, но от одного того, что мать радовалась, Канделария чувствовала прилив оптимизма, потому что улыбка матери была нечастым зрелищем.

Кролики пробегали, звеня колокольчиками на шее, как обычно. Пели чачалаки и выпи, трещали сверчки и цикады, тоже как обычно. И попугай гуакамайо заявлял о себе криками и хлопаньем крыльев, как всегда, когда был в хорошем расположении духа. Попугая прозвали дон Перпетуо, как будто, дав такое имя, можно было обеспечить ему вечное существование; некий смысл в этом был, поскольку он принадлежал к виду Ara ambigua[3], который, если верить злым языкам, находился на грани вымирания.

Анализируя впоследствии события того утра, Канделария поняла, что все эти звуки вызывали у матери улыбку не радости, а ностальгии и что это совсем не одно и то же. Мать улыбалась, потому что звуки напоминали ей о счастливых временах, которые уже не вернуть. Улыбалась, потому что наконец поняла, что каждый сам должен придумывать музыкальное сопровождение для своей жизни, а мужчина, с которым она жила, не давал ей сочинить собственную мелодию. Этот мужчина никогда не вернется, но он оставил за собой такой звуковой след, что вся семья по-прежнему его слышала день за днем. Мать улыбалась, потому что опера ей позволяла наложить свой отпечаток на этот звуковой след и почувствовать, что она преодолевает прошлое, начинает с чистого листа и пишет наконец собственную мелодию.

Канделария поняла, почему отец всегда говорил, что Паррука — это не место, а песня, которая сама себя ежесекундно сочиняет. Неповторимая песня — никто не смог бы утверждать, услышав ее дважды, что во второй раз она прозвучала так же, как в первый. Уникальная песня. Бесконечная песня. Она вспомнила и подумала, что эта идея, которую отец так настойчиво повторял, скрывает огромную истину: Паррука — это место, где всё подает голос.