Робису — за то, что нашел меня
Птица ясно отвечала, и хоть смысла было мало,
Подивился я всем сердцем на ответ ее тогда.
Да и кто не подивится, кто с такой мечтой сроднится,
Кто поверить согласится, чтобы где-нибудь когда —
Сел над дверью — говорящий без запинки, без труда —
Ворон с кличкой: «Никогда».
И, взирая так сурово, лишь одно твердил он слово,
Точно всю он душу вылил в этом слове «Никогда»,
И крылами не взмахнул он, и пером не шевельнул он, —
Я шепнул: «Друзья сокрылись вот уж многие года,
Завтра он меня покинет, как надежды, навсегда».
Ворон молвил: «Никогда!»[1].
Пыль вдаль всей дороги лежала тихо. Лежали тихо босые ноги Канделарии, словно головастики, заточенные в тесноте аквариума. Лежали тихо стерегущие дом киты, которые никогда не запоют. Лежала тихо вода в пруду, где столько всего еще произойдет. И дело не в том, что было лето и безветрие, просто никто давно не проезжал в сторону Парруки. Но тишина эта не сулила спокойствия, напротив, она предвещала, будто скоро что-то случится. Да, скоро что-то должно случиться. Все стихло, как перед бурей, от которой выходит из берегов ручей, стихло, как кролик за миг до нападения лисы.
Канделария с книжкой в руках караулила на крыше, уставившись в ту неопределенную точку, где теряется взгляд. Она услышала шум машины, но разглядеть ее не смогла, потому что автомобиль окружало облако, поднявшееся от иссохшей земли. А может, просто не старалась. У нее была склонность вот так сидеть и чего-то ждать, и она не знала, что иногда важнее то, что происходит в процессе ожидания.
Многое изменилось с тех пор, как ушел ее отец. Было так одиноко и скучно, что она наловила головастиков в свой аквариум и три полных луны дожидалась, пока они превратятся в жаб. Сначала у них отросли лапки, потом расширился рот, а кожа покрылась пупырышками. И наконец выпучились глаза: круглые, блестящие, как хрустальные шары. Они смотрели холодно и вместе с тем безразлично.
На исходе третьего полнолуния им стало так тесно, что Канделария решила выпустить их в пруд. А потом забралась на крышу наблюдать за дорогой — тогда-то она и увидела движущееся облако пыли, которое говорило о том, что к ним кто-то едет. Не тот, кого ждала Канделария, но она еще об этом не знала. Она бросила книжку и побежала по коридорам и лестницам с криком:
— Вернулся! Вернулся!
Тобиас выскочил из своей комнаты и побежал следом за сводной сестрой. Дощатый пол застонал под торопливыми шагами. Внизу они ловко перескочили через корни, торчащие из щелей между плитками, увернулись от развесистых ветвей мангового дерева, которое росло вширь и ввысь посреди гостиной. Оба услышали, как грохнула дверь наверху — это мать закрылась у себя. Они не видели, как она заползла под одеяло и укуталась, не оставив ни единой дырочки, чтобы дышать. У нее был один из таких дней, когда хотелось перестать дышать вообще. Круглые камни, наваленные по всей комнате, не моргая смотрели на нее своими неизменными, неподвижными глазами, которые глядели не глядя. Будь она в настроении, она бы встала, чтобы развернуть их лицом к стене, как бы в наказание, но хорошего настроения у нее не было уже много дней.
У ворот Канделария резко остановилась. Она учащенно дышала: не столько из-за бега, сколько от волнения перед встречей с отцом. Но она быстро поняла, что ошиблась. Канделария обернулась, встретилась взглядом с Тобиасом и прочла в его глазах только разочарование. Это был не отец, а какая-то незнакомая женщина, у которой никак не получалось открыть дверцу и выйти из машины. Канделария уставилась на полуразвалившийся джип: вмятин на кузове было больше, чем на маракуйях, какие остаются непроданными у крестьян на площади в базарный день. Машина была вся в ржавых пятнах от птичьего помета и долгого пребывания на солнце и под дождем. Заднее колесо, судя по виду, лопнуло много километров назад, потому что от формы диска осталось одно воспоминание. Заметив клочки шерсти и пятна крови на переднем бампере, Канделария сразу представила, сколько животных эта женщина сбила по пути, и подумала, что незнакомка водит так же плохо, как ее собственные родители.
Женщине наконец удалось открыть дверцу, и Канделария увидела, как на землю опустилась красная туфля на высоком каблуке, потом другая. Затем показались ноги, покрытые дорожной пылью, — если только можно назвать дорогой эту полоску, которую горные жители кое-как процарапали через растительность. Женщина энергично отряхнула облегающее белое платье, на самом деле уже не очень белое и не очень облегающее. Потом заправила темные волосы за уши и поворошила носком туфли щебенку. Канделария задумалась, как ей удается сохранять равновесие и невозмутимость на такой неровной почве, а ведь она еще не видела, как женщина ходит. Когда она это увидит, то поймет, что не всегда все так, как кажется. Потом Канделария снова посмотрела на полуразвалившийся джип, и ей показалось, что эта машина совсем не подходит такой женщине.
— Сдаете комнаты? — спросила незнакомка.
— Нет, — ответил Тобиас.
— Да, — ответила Канделария.
— Мне нужна комната. — Женщина посмотрела на Канделарию, потому что такие женщины всегда знают, куда смотреть. — А ты, — она повернулась к Тобиасу, — возьми-ка лопату, выкопай яму, да побольше, и закопай поскорее этот драный джип.
Она бросила ему ключи от машины, но Тобиас не стал их ловить, и они упали на землю. Тогда женщина провела ему рукой по попе — и Канделария вытаращилась изо всех сил, как будто так могла больше охватить взглядом. Только когда Тобиас запустил руку в задний карман, брат с сестрой поняли, что гостья сунула туда пачку банкнот.
Тут воздух наполнился перезвоном колокольчиков, нежным, воздушным, легким, как утренняя дымка. Канделария заметила, что женщина замерла, даже ее глаза застыли, как будто не решаясь моргнуть, чтобы не потерять концентрацию. Она порадовалась, что они слышат одну и ту же мелодию, поэтому, заметив, что гостья собирается что-то сказать, уже предвкушала, что услышит ее мнение об этих звуках, которые сама так любит. Но причина была в ее рыжих волосах. Она быстро поняла, что вовсе не перезвон, а цвет ее волос так заинтересовал новоприбывшую.
— Ты такая же, как я, солнышко.
— А вы какая?
— Решительная. Мы, рыжие, решительные. Правда, я сейчас перекрасилась в черный, чтобы не привлекать внимания. Иногда так нужно, — сказала женщина и направилась к багажнику машины.
Канделария посмотрела на нее — с трудом верилось, что такие черные волосы могли когда-то быть рыжими. Она еще никогда радикально не меняла ни прическу, ни что бы то ни было еще.
Гостья достала клетку-переноску, где лежала желтая с серыми кольцами змея. Женщина аккуратно, почти нежно намотала змею себе на шею, что-то приговаривая на непонятном языке. Канделария достаточно разбиралась в змеях, чтобы понять, что эта — неядовитая.
Но так было не всегда. Однажды она увидела у себя в ванной десяток копошащихся жаб и потом целую неделю не ходила туда мыться. А в тот раз, когда пошла понаблюдать за недавно вылупившимися птенцами черного дрозда и обнаружила, что в гнезде пирует гадюка, закидала змею камнями, и это с ее-то меткостью. Отец сказал, что такова жизнь. Что должны быть дрозды, чтобы были гадюки, и должны быть гадюки, чтобы мыши чересчур не расплодились. «Или тебе мыши милее?» — спросил он, и Канделария три дня потом раздумывала, какие животные ей милее, но додумалась только до того, какие ей немилы — гадюки, мыши, жабы, ящерицы, — и принялась составлять бесконечный список нелюбимых животных.
Тогда отец начал водить ее на болота, чтобы она поближе познакомилась с земноводными и пресмыкающимися, которые казались ей самыми мерзкими. Она с таким пылом взялась за эти уроки, что в конце концов совсем перестала бояться скользких, пупырчатых созданий, вызывающих у большинства людей отвращение. Поэтому Канделария пристрастилась собирать головастиков и ждать, когда пройдет три луны и они превратятся в жаб. И поэтому не испугалась, увидев змею гостьи. Канделария с первого взгляда поняла, что это безобидное животное, спокойное, возможно, даже пугливое. Охотиться она точно не умеет, в этом Канделария была уверена.
— Проводи меня в мою комнату, — попросила ее женщина. — Давай-ка, солнышко, раскрой глаза пошире! Или так и будешь стоять столбом, как твой брат?
— Он мне сводный, — пояснила Канделария и распахнула глаза широко, насколько позволяли веки. — А у вас больше нет багажа?
— Не успела собраться. Кстати, меня зовут, скажем, Габи де Рочестер-Вергара, а это Анастасия Годой-Пинто, — сказала гостья и погладила змею, уже задремавшую у нее на шее.
— Идем! — позвала Канделария Тобиаса, но тот по-прежнему не шевелился, наблюдая за происходящим. Он даже не поднял ключи с земли и не пересчитал деньги в пачке, которую Габи положила ему в карман штанов.
— Солнышко, не трогай ты своего малахольного братца. Мужчины в этом возрасте такие бестолковые! И чем старше, тем только хуже делаются, но это на пользу таким женщинам, как мы с тобой.
— Он мне сводный, — во второй раз пояснила Канделария, подчеркивая дистанцию. Обычно она так не делала, — строго говоря, она вообще так не делала, потому что ей нравилось называть Тобиаса братом. Но при этой женщине что-то побуждало поступать иначе. Канделария опасалась, что ее могут посчитать такой же бестолковой, если она не покажет, как отличается от брата.
Тем временем перезвон продолжался, но не потому, что ветер дул сильнее обычного, — тогда бы и заросли бамбука-гуадуа пели как флейты, и даже, возможно, раскричались бы чачалаки[2], предвещая короткий ливень из тех, что начинаются внезапно и так же внезапно кончаются. На самом деле это кролики скакали около дома, потому что гуавы уже едва ли не лопались от спелости. Плодов уродилось столько, что птицы позволяли себе роскошь их обклевать и скинуть на землю, а там их уже подъедали кролики, звеня колокольчиками на шее. Этот гипнотический звон невозможно было оставить без внимания. Канделария порадовалась, заметив, что новая гостья наконец тоже услышала песню кроликов. Это стало понятно по тому, как женщина поджала губы и стала с любопытством осматриваться вокруг. Увидев кроликов, Габи долго на них глядела, поглощенная звуками, которые они издавали, резвясь среди спелых гуав. Ветер доносил до нее приторный запах фруктов.
Габи не видела, что из-за пота вперемешку с пылью у нее на уровне бедра остались грязные следы пальцев. Если бы она это заметила, то переоделась бы в другое платье того же цвета, которое было у нее с собой в сумке из тонко выделанной кожи. Она всегда носила белое; Канделария еще не знала, что это для того, чтобы подчеркнуть загар, а еще потому, что белый хорошо сочетается с красными туфлями. Девочка присмотрелась к туфлям и не сдержала улыбки, она даже начала вычислять, сколько еще вытерпит гостья, прежде чем их скинуть — ведь в них наверняка очень неудобно. Канделария давно объявила войну любой обуви и не догадывалась, что такой женщине, как Габи де Рочестер-Вергара, легче расстаться с одеждой, чем с каблуками. Правда, гостья прихрамывала, вероятно из-за неровной почвы, потому что все-таки она выглядела как женщина, более привычная к прогулкам по асфальту, нежели по траве, щебенке и рыхлой земле.
Канделария часто делала выводы очевидные, сами собой разумеющиеся, но при этом чувствовала, что какие-то действительно важные вещи ускользают от ее понимания. Легко было догадаться, что идеально ровные зубы Габи — результат работы ортодонта, а своей белизной они обязаны одному из тех средств, которые придают этот загадочный оттенок на границе между белым и голубым. Однако трудно было понять, почему женщина, которая может позволить себе такую дорогую улыбку, ездит на джипе с заляпанным кровью и шерстью бампером; к счастью, если брат справится с задачей, машина скоро упокоится под землей, а если все будут достаточно долго молчать, получится, будто машины и вовсе не существовало. А еще трудно было понять, почему ее багаж состоял из одной-единственной кожаной сумки, набитой пачками банкнот, уложенных туда в последний момент, а сопровождала женщину только вялая змея, обвивавшаяся у нее вокруг шеи. Канделарии пришло в голову, что гостья, возможно, откуда-то сбежала.
Отец как-то говорил, что людям, которые сбегают, никогда не хватает времени как следует собрать вещи. А еще они не пользуются ни настоящим именем, ни собственной машиной, чтобы их не выследили. И тем более не нанимают водителей, если только не готовы с ними потом разделаться, чтобы те никому не проболтались о пункте назначения. Но отец был мастер выдумывать истории, хотя на самом деле Канделарии иногда казалось, что он профессиональный врун, а это большая разница. Она еще не проанализировала всю информацию, полученную от отца, чтобы отнести ее к тому или другому разряду.
Канделария подумала о головастиках и решила непременно наловить в аквариум новых. Надо было отметить время такого важного события — появления гостьи. Потом Канделария подумала о Тобиасе и понадеялась, что он уже занял делом свои тощие руки и копает яму — достаточно большую, чтобы похоронить джип, доверив его земле, но, обернувшись, она увидела, что брат так и не сдвинулся с места. Шевелились только волосы у него на голове, и то потому, что наконец подул ветерок. Тобиас, как и многое в Парруке, был склонен к неподвижности: как пыль на дороге, как головастики в аквариуме или как киты, которые несут караул вокруг дома, хоть это и не позволяет им петь.
Канделария повела Габи к дому, отчасти с тревогой, отчасти с любопытством ожидая увидеть реакцию гостьи на такое странное место, как Паррука. На ходу женщина достала из сумки стеклянную банку, в которой сидели две мыши, и Канделария подумала, что, может быть, странная тут как раз гостья. Ей пришло в голову, что если они обе странные, то смогут друг друга понять, а значит, иметь в Парруке такую постоялицу не так уж плохо. С одной стороны, им нужны деньги, чтобы содержать усадьбу, а с другой — кто знает, вдруг Канделария убедит гостью отправиться вместе с ней на поиски отца. Ей уже надоело, что вопросы о его уходе копятся без ответа. Как только эта мысль пришла ей в голову, Канделария услышала писк, обернулась и увидела, как Анастасия Годой-Пинто впилась клыками в мышь, чтобы усмирить ее, а потом проглотить разом, даже не жуя.