Когда Габи сочла глубину достаточной, она велела Тобиасу опустить тело в могилу. Глядя, как тюк сбрасывают в яму без всяких церемоний, Канделария усомнилась, достойное ли это завершение человеческой жизни.

— Мы ничего не будем говорить? Молитву, речь какую-нибудь? — спросила она.

— Зачем? — спросила Габи.

— Чтобы обозначить конец жизни Борхи.

— В этом нет необходимости. Любой конец — это только новое начало, — холодно сказала Габи, бросая лопатой черную землю.

Канделария замолчала, желая продемонстрировать, что она уже достаточно взрослая, чтобы это принять, но на самом деле так и не поняла, как можно настолько равнодушно относиться к тому, как что-то заканчивается. Даже если окончание оборачивается новым началом. Со временем она поймет, что жизнь циклична, что надо уметь закончить главу, чтобы начать новую историю, точно так же, как в книге. И что бессмертием обладают лишь боги, даже если они живут только в голове у смертных, таких, как она.

Они ушли оттуда, не сказав больше ни слова. Молчание Тобиаса только подтверждало, что он уже давно оторвался от реальности. Габи была очень сосредоточена и рассчитывала каждый свой шаг, возможно, потому, что ей было тяжело идти из-за каблуков и хромоты, а возможно, потому, что такая женщина, как она, не могла позволить себе роскошь идти, не убедившись, на какую почву ступает.

Канделария не хотела забывать, где они только что похоронили Борху. Ей казалось, одного того, что он когда-то жил на свете, достаточно, чтобы кто-то потрудился запомнить место, где он похоронен, пусть даже он уже перестал быть человеком, пусть даже от него осталось только имя. Поэтому на обратном пути она старалась украдкой оставлять метки на стволах деревьев и обламывать ветки. Она решила, что вернется, прежде чем вскопанная земля зарастет травой, вернется и принесет цветов, или посадит яблоню, или гибискус, или еще что-нибудь, чтобы было чувство, что она простилась. Ей казалось неправильным уходить не простившись, даже с мертвым. Простое «до свидания», «до встречи» или «прощай навсегда», хоть что-нибудь, чтобы провести четкую границу разлуки, — ей казалось, это самое меньшее, что должны друг другу люди, которые больше не увидятся. Например, если бы отец сказал ей «прощай навсегда», она бы теперь не думала о том, чтобы его найти. Но если прощания не было, дверь остается приоткрытой.

Крики дона Перпетуо, который в этот час облетал дозором небо, нарушили торжественность шествия. Канделария остановилась, проследила за ним взглядом и задалась вопросом, почему он со своими огромными крыльями так и не улетел из Парруки.

* * *

Мертвец должен был бы сильнее взволновать Канделарию, но нет, не это терзало ее ум. И не переноска тела, завернутого в простыню, и не копание глубокой могилы, от которого все руки покрылись мозолями. Было бы логично, если бы ее глубоко впечатлило то, что она переживала, глядя, как земля, лопата за лопатой, засыпает человеческое существо, пусть даже к этому времени его человеческое существование кончилось. Но ей в последнее время казалось, будто граница между логичным и нелогичным стерлась. А может быть, она просто обнаружила, что жизнь — самая нелогичная штука на свете.

Монолог Габи о самых действенных способах убивать и избавляться от трупов должен был бы ее потрясти, но на деле в одно ухо влетел, а из другого вылетел, не оставив отпечатка в памяти, будто плохой фильм. А ее сговор с Тобиасом для создания мощного яда, похоже, сошел на нет, когда Габи получила требуемое, и теперь она в лучшем случае здоровалась с ним по утрам. Канделария уже усвоила по прошлому опыту, что за привязанностью людей друг к другу всегда стоят личные интересы. Но и не это ей не давало покоя, а загадочная рукопись, спрятанная где-то в комнате у Габи. Это слово так заинтересовало Канделарию, что она наконец-то добралась до словаря

Рукопись, — и, ж.

1. В широком смысле — текст, написанный рукой. Рукописи выдающихся писателей.

2. Памятник древней письменности. Собрание средневековых рукописей.

3. Черновой или еще не опубликованный вариант текста произведения. Отдать в набор рукопись статьи.

Ничто не указывало на то, что рукопись может представлять для Канделарии какой-то интерес, — поначалу ее увлекла только запретность. Но после того, как она посмотрела слово в словаре, ей стало любопытно: а что, если Борха на самом деле выдающийся писатель, или у Габи хранится какая-то древняя книга, или это какая-нибудь интересная неопубликованная статья? Это было только предчувствие, которое почти ничего не значило. Или значило. Чтобы это выяснить, нужно было посмотреть на рукопись.

При первой же возможности Канделария воспользовалась отсутствием Габи и принялась обследовать ее комнату. Заглянула под матрас просто для порядка, от недостатка оригинальности — все, когда что-то ищут, машинально заглядывают под матрас, потому что это первое место, которое приходит в голову. Ничего не обнаружив, она вспомнила, что Габи — настоящий профессионал: женщина, которая заставляет мужчин исчезать и способна скрыть нескрываемое, даже саму себя, — следовало ожидать, что вещи она будет прятать куда более творчески. Канделарии пора было перестать мыслить банально, если она хотела найти то, что искала.

В углу, засыпанном палой листвой, сверкнули глаза Анастасии Годой-Пинто, но Канделария не испугалась, видя, что змея свернулась и только смотрит на нее из своей импровизированной норы. Наоборот, подумала, что скорее у змеи есть причины ее бояться. Ей всегда казалось, что змеи — недопонятые животные: они кусаются, только когда испуганы, исключительно из необходимости защититься, но из-за того, что кусаются, прослыли главными злодеями.

— Не беспокойся, Анастасия, этот обыск никак с тобой не связан. Ты занимайся своими делами, а я займусь своими, — сказала она змее негромко, и та тут же показала ей язык, как будто требуя относиться к ней поуважительнее.

Канделария открыла шкаф, заглянула под одинокое белое платье, неаккуратно сложенное на полке, и обнаружила только, что ей по-прежнему недостает творческого мышления. Нужно иметь очень бедное воображение, чтобы спрятать что-то важное в шкафу с одеждой, подумала она. И еще более бедное, чтобы все равно там что-то искать, да еще после того, как заглянула под матрас. Определенно ей еще многому надо было научиться. Она даже не стала смотреть на прикроватную тумбочку — это был бы уже совсем верх банальности, к тому же там лежала только тетрадка, в которую Габи записывала свои ботанические открытия. Дневник поисков идеального растения, хотя Канделария так и не знала, идеального для какой цели. «Идеал» означает для разных людей совершенно разные вещи, но, зная Габи, можно было предположить, что ее ботанический идеал скорее опасный, чем благотворный.

Она заглянула в ящики, но не потому, что рассчитывала найти рукопись там, ведь ящики — тоже очевидное место для поиска, а ей было уже не до таких банальностей. Заглянула только потому, что услышала, как лапки отчаянно царапают гладкую поверхность. И нашла то, чего не ожидала: двух мышей, задыхающихся в стеклянной банке. Увидев ее, мыши подняли такой визг, что она выронила банку и тогда уже взвизгнула сама, потому что банка упала ей на ногу. Ее плоть не дала банке разбиться, но не помешала крышке отлететь и укатиться. — потому что бывают люди, такие, как Габи, например, способные убегать, травить, прятаться, менять имена и кто знает что еще, но при этом неспособные сделать такую простую вещь, как хорошо закрутить крышку банки, подумала Канделария, — а перепуганные мыши тем временем выскочили и убежал и у нее на глазах. Анастасия Годой-Пинто тоже видела, как они убегают, но не сдвинулась ни на миллиметр, чтобы их поймать, — она давно жила под опекой Габи и уже привыкла, что нет необходимости так утруждаться.

От удара банкой большой палец ноги у Канделарии воспалился и почернел, как кровяная колбаса. На ночь она опустила ногу в теплую воду с солью. Она не стала советоваться с матерью, как снять воспаление, чтобы не пришлось отвечать на неудобные вопросы. Но, подумав о ней, насыпала в воду еще и соды. Когда все уже легли спать, она слышала, как Габи бегает по всему дому, и точно знала зачем, вернее, за кем. Канделария понадеялась, что это научит ее плотнее закрывать банки, потому что ловить мышей, похоже, неблагодарное занятие, особенно для хромоножки, взгромоздившейся на каблуки.

Наутро Канделарии стало только хуже, и за завтраком, когда мать начала ее допрашивать, она сказала, что нечаянно пнула камень.

— Дочка, с камнями надо быть ласковой, только посмотри, какие хорошие из них друзья. — сказала мать. — Подержи ногу в ведре с теплой водой и содой.

— Знаете, Тереса, — сказала Габи, — а я вот считаю, что надо их пинать, а то еще придет в голову таскать их на себе, бывают такие случаи, хотя, конечно, каждый волен делать со своими ногами что пожелает.

Канделария ничего не сказала, потому что была не в настроении ни с кем спорить. К тому же она знала, что при матери можно ругать кого и что угодно, кроме камней с глазами, соды и Бога. Она воспользовалась утренней прогулкой Габи, чтобы продолжить поиски рукописи. Ночью она успела подумать о самых дерзких местах, где можно было бы ее спрятать: в подушке, под доской в полу, в куче сухих листьев в углу. Но, похоже, она мыслила не так дерзко, как Габи, потому что рукописи ни в одном из этих мест не обнаружилось.

Зато в палой листве она наткнулась на кожаную сумку и поколебалась, открывать ее или нет, не потому что ожидала найти рукопись в таком очевидном месте, а потому, что сумка — это самое личное, что может быть у человека. Туда кладут вещи, которые считают настолько важными, что никуда без них не выходят. А Канделария уже знала, как важно личное пространство, ведь она даже на дверь себе повесила записку: «Без стука не входить».

Уважение к чужим вещам отец прививал ей, сколько она себя помнила, но теперь Канделария задумалась, действительно ли это так важно, или он опять преувеличивал. Она помнила, как его выводило из себя, если кто-то совал нос в его вещи. «Да что ты там прячешь, черт тебя дери!» — кричала мать, когда у них разгоралась очередная ссора из тех, что заканчивались ударами кулака в стену. Но отец ничего на это не отвечал, во всяком случае в те дни, когда Канделария пряталась за дверью и подслушивала, так что ответа она не знала.

И теперь она с неприятным привкусом во рту, который вызвали воспоминания о родительских ссорах, открыла застежку, медленно-медленно, как будто это снимало с нее вину за вторжение в чужую сумку. Она даже зажмурилась, пока раскрывала сумку, а открыв глаза, увидела, что та набита пачками денег, перетянутыми разноцветными резинками вроде тех, какими женщины собирают конский хвост. Еще там было несколько флаконов крема, которым Габи замазывала пятно на груди, изображавшее карту дальнего края.

Канделария взяла одну пачку и заметила, что банкноты совсем новые, будто только что напечатанные, — ей даже пришло в голову, что они могут оказаться фальшивыми. Неловко было думать так о Габи, но, учитывая последние события, Канделария понимала, что от нее можно ожидать чего угодно. Она поднесла пачку к носу и вдохнула аромат из необъяснимой склонности нюхать все вещи, которые выглядят новыми. Пачек было так много, что, если взять одну, Габи вряд ли заметит пропажу. Она поколебалась. Убрала пачку обратно в сумку, но, прежде чем закрыть, снова достала, но не сунула в карман всю целиком, а только вытащила несколько банкнот, чтобы спрятать потом у себя под матрасом, в конце концов махнув рукой на творческий подход в поисках укрытий.

Остаток дня она старалась не попадаться на глаза Габи и обнаружила, что чем больше ее избегает, тем больше, кажется, вызывает интереса у гостьи. Канделария задумалась: подозревает ли та о краже, или просто равнодушие — верное средство привлечь к себе внимание. Она надеялась на второе и уже жалела о том, что взяла деньги, потому что теперь почему-то не могла думать ни о чем другом и уже устала от этих мыслей, на редкость навязчивых. Еще она размышляла, увеличился бы груз вины, если бы она забрала всю пачку, или, наоборот, уменьшился бы, если бы она взяла только одну купюру. Ответа она так и не узнала, потому что в тот же вечер, пересчитывая потолочные балки в безуспешных попытках уснуть, пообещала себе вернуть все украденные деньги. Только после этого к ней пришел сон.

На следующее утро она отправилась к Габи, намереваясь отдать банкноты, которые лежали в кармане, но, заглянув в комнату, увидела, как гостья роется в сухих листьях с необычным для себя отчаянием. Канделария собралась было отступить, но тут услышала:

— Заходи, солнышко, поможешь мне искать.

Канделария покраснела, как всегда, когда ей было стыдно. Она медленно вошла, убежденная, что Габи ищет пропавшие деньги. Когда она почувствовала на себе ее взгляд, у нее засосало под ложечкой, и она покраснела еще сильнее, только вообразив, что о ней думает Габи.

— Что-то случилось, солнышко?

— Не знаю, а у вас?

— Не могу найти Анастасию Годой-Пинто. Она, наверное, обиделась, потому что ее еда пропала, а я вчера вечером не смогла поймать ни одной мышки. То ли они стали проворнее, то ли я — неповоротливее…

— Может, она решила сама себе поискать пропитание, — сказала Канделария.

— Она ручная и никогда так раньше не делала. Для этого у нее есть я.

— Всегда же бывает что-то в первый раз, вы так не думаете? — спросила Канделария.

— Я думаю, что приручение — это раз и навсегда… Вот почему важно быть осторожной, особенно нам, женщинам, чтобы никто не вздумал нас приручить.

Канделария вздохнула, понимая, что Габи не заметила пропажу, и сунула руки в карманы, чтобы погладить банкноты, которые скоро перестанут ей принадлежать. Повернувшись к выходу, она оперлась на косяк двери, как будто ей не хотелось уходить. На самом деле она ждала, пока Габи выйдет, чтобы положить деньги на место. Она посмотрела на Габи, Габи посмотрела на нее. Канделарии стало неловко, потому что тот, кто несет на себе грех, принимает любой взгляд за обвиняющий. Поэтому, только поэтому она посмотрела на потолок.