Она услышала вздох, за ним другой и третий. А потом стон, который перешел во всхлип. Канделария поняла, что никогда не слышала, чтобы Габи плакала. Ей казалось, у таких женщин вообще не текут слезы. Она даже задумывалась, а не станет ли сама такой женщиной, но в этот момент поняла, что Габи, как многие женщины, сделана из древесины с трещинами. Трещины — это еще не так страшно, подумала она, главное, не давать им расти, а то начнут соединяться друг с другом, и вся конструкция рухнет. Очень странные вещи приходили ей в голову, но ведь не каждый день она пряталась под кроватью у умирающего человека. На этот раз действительно умирающего.

С пола мир выглядит совсем по-другому. Ей надо было научиться смотреть под разными углами, чтобы не закостенеть в своих взглядах, как те, кто привык видеть одни и те же вещи с одной и той же точки. В укрытии и время воспринималось иначе. Оно тянулось, как бесконечно эластичная резина. Это могли быть минуты. Могли быть годы. Серьезность того, чему Канделария сейчас стала свидетелем, склоняла ее ко второму варианту; так и бывает, когда действительность плюет нам в лицо, когда жизнь открывает нам вещи, груз которых придется нести на себе до конца своих дней. Разум в несколько прыжков преодолевает расстояние, на которое в ином случае ушло бы много лет. Канделария не знала, хорошо это или плохо. Наверное, и то, и другое. Ей подумалось, что она, пока лежит там, возможно, успела подрасти и теперь в ней уже не полтора метра и не почти сорок кило. Единственное, в чем она сейчас была уверена, это что она умирает от холода, но не может пошевелиться, пока Габи не уйдет из комнаты. Ей хотелось, чтобы та ушла, и не хотелось, потому что тогда она останется одна с человеком, который, возможно, умер.

Время продолжало тянуться, а Габи все не уходила. Стояла долгая тишина и что-то нашептывала на ухо. Тишина, которую время от времени нарушали совки на лавровых деревьях и броненосцы, копающие бесконечные норы прямо под полом, где лежала Канделария, — если прислушаться, она даже различала, как они скребут землю когтями. Тишина, которую нарушал вой лисиц на вершине горы и вечный стрекот сверчков в траве. Канделария слышала стук собственного сердца и чувствовала теплоту воздуха, выходящего из ее носа. Чувствовала, как скапливается слюна во рту, и очень старалась сглатывать так, чтобы Габи не заметила. Казалось, все звуки усилились. В этой тишине ей показалось, что все внутри нее звучит, что сама она — песня, которую никогда не давала себе труда услышать. Она подумала о том, как ее тело подстраивается под ритм событий, в которые она его втягивает. Она чуть не вздрагивала от копошения броненосцев, от скрипа стула, на котором сидела Габи, и от щелчков ее каблуков по полу, и от ее вздохов, таких для нее нехарактерных, которые перемежались еще более нехарактерными всхлипами.

Эта ночь запомнится Канделарии многим, особенно тем, как ей сильно захотелось пойти и обнять мать. Когда соприкасаешься со смертью, больше всего хочется держаться за близких, как будто проверяя, что дорогие нам люди еще живы и не собираются тоже умереть. Наконец Габи одолела усталость, а может быть, желание сходить в туалет, и она встала со своего стула, погасила свет и вышла из комнаты. Канделарии хватило терпения выждать несколько минут, чтобы убедиться, что Габи не вернется. Она выскользнула из-под кровати с той же змеиной осторожностью. Она старалась не шуметь, хоть и знала, что мертвые не просыпаются.

Свет полной луны мягко ложился на все предметы, заставляя их отбрасывать слабые тени. Канделария взглянула на кровать, на нечто бесформенное, укрытое одеялом. Ей надо было увидеть лицо человека, которого она воображала себе с самого дня его прибытия, когда бабочки были еще только куколками, которых она расставила по всей своей комнате. Голубой, бурый, голубой, бурый. Как сама жизнь. Как сама смерть. Она протянула руку и приподняла одеяло, испытывая одновременно и страх, и интерес. Вот человек, который не существует, подумала она. Бурый, бурый, бурый. Дрожащими пальцами они коснулась его лица. Оно было бледное, как луна, глаза были закрыты, а рот приоткрыт. Оно было холодное, как руки Канделарии, которые дотронулись до него из чистого любопытства узнать, какова на ощупь смерть.

Охваченная страхом, она поспешила уйти. Когда она поднималась по лестнице, ступеньки скрипели сильнее обычного. Сверчки не переставали петь, скрытые в хаосе травы. Она вошла в комнату матери и скользнула к ней в кровать. Она часто так делала, пока отец был тут: забиралась между двумя телами, которые всегда ласково ее принимали. Она не делала этого с тех пор, как отец ушел, и спросила себя почему, если нет на свете другого такого места, где было бы спокойнее, чем в кровати родителей.

— Что случилось, дочка?

— То, что я хочу, чтобы ты не умирала, никогда-никогда.

* * *

Габи объявила новость за завтраком. Самым будничным тоном, как будто говорила: «Передайте соль, какая славная погода, я бы выпила еще кофе».

— Эмилио вчера ночью ушел, — сказала она.

— Терминальный? Куда он мог уйти, он даже встать не мог, — сказала Тереса.

— Я имею в виду, ушел насовсем.

— Он же заплатил авансом за несколько месяцев вперед. Пусть имеет в виду, что деньги мы ему не вернем, у нас тут так не принято.

— Да умер он, понимаешь? Умер, — сказал Тобиас.

— А ты откуда знаешь? — спросила Тереса.

— Оттуда, что живу в этом доме.

— И что мы будем делать с покойником? — спросила она во множественном числе, видимо осознав, что, пока безжизненное тело находится в ее владениях, она тоже несет за него некоторую ответственность.

— Похороним, — сказали Габи и Тобиас хором.

— Только подальше от дома, и чтобы я не знала где, — сказала мать.

Канделария слушала всю эту беседу и не говорила ни слова. Она откусывала крошечные кусочки арепы со сливочным маслом, очень медленно жевала, но они все равно царапали горло, когда она пыталась их проглотить. Ее страшно мутило от каждого упоминания о покойнике и от мысли, что он лежит в комнате совсем неподалеку от столовой, где они сейчас завтракают. Она с досадой взглянула на руку, которой трогала его лицо. Всеми силами она пыталась подумать о чем-нибудь другом, лишь бы не об этом бледном лице с приоткрытым ртом, которое показало ей разницу между тем, что значит быть живым и быть мертвым.

Она увидела, как мать встала из-за стола, не допив кофе, которым обычно продлевала завтрак, и поднялась наверх, чтобы запереться у себя в комнате, как всегда, когда хотела убежать от какой-то проблемы. До столовой донеслись звуки рвотных позывов, и Канделария решила, что мать снова начнет выблевывать все, что съедает, а потом подумала: вдруг у матери тоже хаос в желудке от мысли о мертвеце, и тогда почти нормально, что она позволяет своему телу дать этому выход. Может, и ей самой стоило поступить так же, потому что собственное тело казалось ей тяжелым, будто она наглоталась камней, а голова — царапаной пластинкой, которую заедало на одних и тех же мыслях. Как зеркало, которое показывает одну и ту же картину, сколько ни смотри. Когда Канделария нервничала, то начинала зацикливаться на одном и том же. Она решила, что плавание в ручье поможет отделаться от навязчивых мыслей. Встав из-за стола, чтобы пойти за купальником, она почувствовала на себе взгляд Габи и услышала короткий вдох — как когда человек собирается что-то сказать, но сдерживается до последнего. Через секунду, снова набрав воздуха, Габи спросила так громко, что ее слова прозвучали почти как крик:

— Ты что, не пойдешь с нами, солнышко?

— Куда?

— Хоронить Эмилио, разумеется.

— Как травить его, так вы меня не зовете, а теперь, когда вам надо, чтобы кто-то помог копать…

— Что ты говоришь, солнышко? — перебила ее Габи.

— Что вам веры нет.

— А змеям, которые прячутся под кроватью, по-твоему, есть вера?

— Это вы спрашивайте у Анастасии.

— А я у тебя спрашиваю.

— Тогда нет. Никому на свете веры нет, — сказала Канделария и убежала к себе в комнату.

Она была очень раздражена. Не знала, стыдиться ей или злиться. Может быть, ей досадно было видеть по отношению к себе такое же недоверие, с которым она относилась к остальным, но по-другому у нее не получалось. Все равно что быть жертвой и палачом одновременно. По правде говоря, у Габи было больше оснований обижаться на нее за то, что подсматривала за таким личным моментом, чем у нее самой — обижаться на Габи за то, что не посвятила ее в свои планы. Возможно, все сводилось к ревности, потому что Габи обратилась за помощью к брату, а не к ней. А возможно, все это понемногу. В любом случае, у Канделарии был только один способ искупить свое поведение: помочь похоронить Эмилио.

Она вернулась в столовую в резиновых сапогах и свободной рубашке — под ней был раздельный купальник, тот самый, который недавно купили и в котором она чувствовала себя так неуверенно. Когда Габи посмотрела на нее с одобрением, которого ей так недоставало, Канделария почувствовала, что приняла верное решение. Возможно, участие в погребении как раз помогает перестать думать об умершем, поэтому на похоронах и собирается столько народу. Тобиас быстро сходил за лопатой.

Перед выходом Габи сказала, что надо для начала в общих чертах продумать план действий. Когда нет опыта, сказала она, очень трудно избавиться от человека: это в кино легко можно кого-то убить одним ударом, а на самом деле это тяжело, потому что череп очень крепкий. А от ножей, кинжалов и пуль много крови. Дальше она перешла в своей речи к тому, как трудно избавиться от трупа, — это, как она сказала, даже сложнее, чем убить. Она отметила, что летом в тропиках важно действовать особенно быстро, потому что трупы сразу начинают разлагаться. Габи знала на память, через сколько дней в каких широтах от трупа появляется неприятный запах и какими способами лучше избавляться от тела в зависимости от того, где находишься. В маленьком городе или в крупном, в частном доме или в гостинице, в горах или на море. Она подробно перечислила преимущества и недостатки сжигания останков, предания их земле и утопления в воде, причем так буднично, словно речь шла о том, как выносить мусор.

Канделария не решилась ставить под сомнение ничего из услышанного, потому что боялась, что ее передумают брать с собой, и к тому же не была уверена, нормально ли вообще такое знать. Можно ли подобную информацию почерпнуть из фильмов или книг — или она приобретается только на личном опыте, когда приходится избавляться от трупа или даже нескольких. Брат тоже молчал, потому что все больше считал себя орлом, а орлы не разговаривают, подумала Канделария, а может, просто, как всегда, размышлял о чем-то своем. Возможно, завтра он проснется и скажет, что ему снилось, как он кого-то хоронил, и это, пожалуй, неплохая стратегия, потому что избавляет его от той части вины, которая лежит на нем. Она вспомнила слова Габи: «Вина существует, если мы ей позволяем существовать» — и подумала, что Тобиас руководствуется тем же принципом.

Мертвеца они завернули в его же одеяло, а сверху в простыни. Концы завязали толстой веревкой, и получилось очень похоже на конфету в обертке. Канделария подумала, что это хорошая идея — заодно избавиться от постельного белья, потому что жутко было представить, что им продолжат пользоваться как ни в чем не бывало, после того как мать выстирает. Для Канделарии оно все равно осталось бы бельем мертвеца, а она ни с чем подобным не хотела снова соприкасаться. Тобиас попытался поднять этот бесформенный тюк, но не смог удержать — он выскальзывал, как песок сквозь пальцы. Канделария попробовала помочь ему — тюк не казался таким уж тяжелым — и тут же поняла смысл выражения «мертвый груз». Оказалось, дело не в тяжести, просто не за что ухватиться. Габи, которая явно была хорошо знакома с этой проблемой, вытащила из шкафа полку, длинную крепкую доску, к которой они в итоге и примотали одеяльно-простынный тюк оставшейся веревкой.

— Вот поэтому, ребята, и придумали гробы, — сказала она.

Потом им станет понятно, что гроб нужен не только из практических соображений, но и из уважения к безжизненному телу; по пути доска столько раз переворачивалась и падала, что Канделария даже подумала: хорошо, что мертвецы не обижаются и ничего не чувствуют. «Давайте его тут похороним», — предлагала она то и дело, потому что уже начала уставать и задаваться вопросом, зачем она вообще пошла в глубь сельвы с хромоножкой, орлом и мертвецом, но Габи всякий раз настаивала, чтобы они прошли еще чуть дальше.

— Когда устал и торопишься поскорее закончить, можно по невнимательности сделать ошибку, после которой придется бежать или прятаться всю жизнь. Мне ли не знать, — сказала она, когда они в первый раз захотели сдаться.

Сказала она это с такой убежденностью, что брат с сестрой не смогли возразить, и им ничего не оставалось, кроме как идти дальше, пока солнце не поднялось на такую высоту, что даже собственные тени перестали их преследовать. Вдруг Габи, повинуясь какому-то неведомому порыву или знаку, остановилась в ничем не примечательном месте — ничто не указывало, что оно подойдет для захоронения. Кругом были все те же деревья и заросли кустарников, среди которых они шли уже давно. Совершенно ничего особенного или необычного. Но специалисткой по мертвецам была Габи, а Канделария уже вымоталась, и ей даже не надо было смотреть на брата, чтобы понять, что он утомился еще больше. Может, Габи выбрала это место только потому, что сама устала. В любом случае, они наконец-то перестанут тащить на себе Эмилио, который давно уже превратился из человека в тяжелый неуклюжий груз.

Канделария подумала, что всем было бы полезно самим носить и закапывать своих мертвецов, чтобы умерить тоску и боль от потери. В конечном счете усталость побеждает и приходит облегчение оттого, что можно дать покойному последнее пристанище и не нести его дальше. Но предстояло еще выкопать могилу, и они установили очередь. Канделария никогда не копала так глубоко, и это показалось ей настолько неблагодарным занятием, что она задумалась, по каким же причинам сеньор Санторо все время закапывается в землю, и пришла к выводу, что причины должны быть очень веские.