Единственную победу Габи одержала, уговорив ее на желтое платье с голубыми цветами. Канделарии оно понравилось, хотя она предпочла бы что-то менее вызывающее. На кассе Габи настояла на том, чтобы заплатить купюрами из толстой пачки, которую достала из сумки. «Надо ввести эти деньги в оборот, солнышко», — сказала она.

Когда они вышли из магазина одежды, Канделария попросилась в супермаркет. Там она купила пинцет. Ей не терпелось выщипать волоски, которые она только что обнаружила в бровях. А еще тональный крем, замазывать прыщи, и две помады: розовую себе и красную в подарок матери. Насколько помнила Канделария, мать именно красной помадой красила губы, когда была довольна. Она давно уже ее не видела довольной, так, чтобы по-настоящему и надолго, а не насколько хватало блеска золотого самородка. Габи купила увлажняющие кремы для лица, кремы для кожи вокруг глаз, кремы для упругости кожи, кремы для автозагара, маски для волос, тампоны и еще тысячу вещей, о существовании и назначении которых Канделария даже не подозревала. Складывая всевозможные средства в тележку, Габи заметила, что после тридцати в женщинах многое меняется, и Канделария подумала, что не знает, выдержит ли столько перемен за одну-единственную жизнь.

Они зашли в автомастерскую. Бампер пришлось поменять: как сказал механик, еще один удар — и он разбился бы вдребезги. Новый был блестящий, как зеркало, и Канделария подумала, что по сравнению с ним вся остальная машина будет смотреться еще хуже, чем раньше. Она поняла в этот момент, что машина всегда имела такой жалкий вид, и если теперь она замечала изменения, то не из-за нового бампера, а из-за того, что стала по-другому на нее смотреть.

По дороге в Парруку Габи была особенно возбуждена, перескакивала с одной темы на другую, с одного человека на другого и с одного языка на другой. Канделария почти не слушала ее, потому что была поглощена собственными заботами. Ей предстояло решить много проблем, начиная с акне, продолжая одеждой и заканчивая поисками отца, человека, который убегал от корней. Пока что она не нашла ни одного решения. Габи столько всего наговорила, что в тот вечер перед сном Канделария даже подумала, не причудилось ли ей все это. Она пожалела, что не воспользовалась ее общительностью в дороге, чтобы побольше узнать о жизни гостьи. Однако все, что говорила Габи, было обрывочно и лишено контекста. Нельзя было понять, что стоит за этой переменой настроения: радость или тревога. Ясно было только, что это связано с ее телефонным разговором.

Такую женщину, как Габи, сложно было разгадать, потому что она всегда себя контролировала и ничем не выдавала своих чувств. И не говорила ничего такого, что позволило бы догадаться, какие мысли бродят у нее в голове. Но Канделария заметила, что теперь, даже выведенная из равновесия, она была еще более загадочной. Габи говорила без остановки, слова лились рекой. Кусала губы. Повышала голос. Пела. Снова кусала губы. Говорила дальше. Внезапно замолкала и в самый неожиданный момент вцеплялась в руль, повторяя имя: «Борха, Борха, Борха».

— Знаешь, что плохого в том, когда ты у кого-то в долгу, солнышко? — спросила она вдруг, потирая кончиками пальцев пятно на груди.

— Что? — спросила Канделария.

— Что надо не остаться в долгу. Бывают долги, которые можно не возвращать, солнышко, но только не такие.

— Кто такой Борха?

— Обожаю эту песню.

С этими словами она сделала радио погромче, потому что у Габи было много талантов, в том числе талант избегать вопросов, на которые она не собиралась отвечать. Когда они вернулись в Парруку, все было в пределах ненормальной нормы. Тобиас медитировал под лавровым деревом, мать так и сидела запершись у себя в комнате. Канделария зашла отдать ей подарок, который для нее купила, и застала ее беседующей с камнями.

— Что ты делаешь, мам?

— Пытаюсь добиться, чтобы кто-то меня слушал.

— Я столько всего накупила, даже тебе подарок привезла, — сказала Канделария и протянула ей помаду. — А еще мы бампер на машине поменяли.

— Спасибо, жизнь моя, — сказала мать и взяла помаду.

Красить ею губы она так и не будет, но помада все равно пригодится — нарисовать всем камням рты.

Канделария вышла от матери очень раздраженная. Она направилась в кладовку за ведром и шлангом, но по пути увидела, что сеньор Санторо закопался в землю. Наружу торчала только голова с закрытыми глазами. Ворон попрыгивал вокруг, выискивая червей, потревоженных рытьем. Канделария отогнала мысль о том, что сеньор Санторо мертв: три раза убивать одного и того же человека в воображении показалось ей чересчур. Она осторожно обошла его, а он даже не шелохнулся. По-прежнему раздраженная, она вернулась из кладовки с ведром и шлангом и пошла мыть пикап.

Глядя, как переливается маленькая радуга над струей воды, ударяющей о кузов машины, Канделария подумала, что можно чего угодно ожидать от человека, который расстреливает тучи, чтобы в него не ударила молния. Наверняка и у привычки закапываться в землю тоже есть какое-то логичное объяснение. О том, что это привычка, она догадалась, вспомнив, сколько ям вдруг появилось в Парруке с прибытием сеньора Санторо. Все-таки он копал их не только под компост. Но сколько она ни старалась найти объяснение такой причуде, ей ничего не приходило в голову. Надо было как следует об этом поразмыслить, отойти от шаблонов мышления, которые ей сформировали в школе. Расширить диапазон переменных и не думать, будто все ищут от жизни одного и того же и ждут одних и тех же результатов. «Особенные люди очень редко встречаются и именно поэтому так ценятся», — говорил отец. Она никогда не понимала, кого он подразумевал под особенными людьми. Но теперь, познакомившись с Габи и Санторо, она, кажется, чуть лучше разобралась, что это значит. Можно ли быть особенной, когда ты корень?

Пикап был такой грязный, что у нее ушел весь остаток дня, чтобы его отмыть. Она даже задумалась, мыл ли его отец хоть раз или специально не хотел строить гараж, чтобы оставлять машину на волю стихий, рассчитывая, что дождь сам смоет всю грязь. От такого предположения у нее сразу испортилось настроение, хотя она не поняла, почему именно: из-за того, что ее отец был неряхой, или из-за того, что разум упорно заставлял ее считать отца неряхой. В первом случае получалось, что она злится на отца, а во втором — на саму себя за то, что позволяет себе так думать. Вот эта двойственность ее и раздражала.

Она почти ожесточенно стала тереть тряпкой толстый слой грязи — годами столько птиц гадило на капот, что даже краска поменяла цвет. Терла ржавчину, вмятины и царапины, которые никто не позаботился закрасить. Терла стекла, сквозь которые весь мир казался матовым, терла колеса с потертой резиной, утомившейся от езды. Наконец она остановилась у недавно замененного бампера и долго смотрела на искаженное отражение своего лица. Бампер блестел так, что остальным металлическим частям было до него далеко, но они хотя бы были чистые. Все сверкало, потому что она постаралась и все отмыла. Канделария подумала, что, если хочешь получить результат, надо заставить себя что-то сделать, ведь даже чтобы выиграть в лотерею, требуется сперва купить билет.

Вечером она рано легла спать, потому что день был очень насыщенный и она очень устала. Снаружи луна гляделась в бока пикапа. Она подумала о Габи и обо всем, что та говорила за рулем. Подумала об этом Борхе, еще не зная, что он станет следующим постояльцем Парруки.

* * *

Он приехал ночью, хотя сказать «приехал», пожалуй, было преувеличением. Чисто технически, его привезла Габи. Она отправилась на пикапе в деревню и никого с собой не взяла. Даже Канделарию, которая так обиделась, что, когда они вернулись, не вышла их встречать. А если бы вышла, то увидела бы, как Габи помогает новому гостю вылезти из машины, закинуть руку ей на спину и медленными шажками дошаркать до двери. Еще она могла бы заметить, что гость не так стар, как кажется на первый взгляд; что весит он, пожалуй, не больше, чем Канделария, что у него выпали все волосы и что он горбится так, будто несет на своих плечах целый мир. Габи устроила новоприбывшего в комнате по соседству со своей, где несколько дней до этого наводила порядок. Канделария видела, как та обрезала лианы, выметала сухие листья, собиралась поставить цветы в вазу, но передумала, наверное решив, что нет ничего более безжизненного, чем срезанный цветок, а ситуация не располагала к банальностям. Вместо этого Габи удобрила яблоню, которая росла за окном комнаты, предназначенной для нового гостя. Яблоня была вся в цветах, и скоро должны были завязаться плоды.

День за днем Канделария сидела на корточках под яблоней и подглядывала. Ей необходимо было понять, что происходит; пару раз она пробовала задавать вопросы, но получала в ответ только отговорки. Из-за окна до нее доносился сиплый голос больного, и было слышно, что ему стоит огромных усилий поддерживать разговор с Габи. Но иногда бывало и по-другому: он говорил четко и ясно, но такими сложными словами, что Канделария ничего не могла понять. Лица его она так и не видела: он не садился за стол вместе со всеми, не гулял, даже не выходил из своей комнаты и как будто не проявлял интереса ни к каким бытовым вопросам. Мать называла его терминальным, и ее беседы с Габи за завтраком сводились к простым вопросам, продиктованным скорее иронией, чем необходимостью получить ответ: «Как там спал терминальный?», «Чем собирается обедать терминальный?», «Как терминальный намерен платить за комнату в этом месяце?», — и Канделария поняла, что теперь ей надо посмотреть в словаре еще одно слово.

Новый постоялец казался больше похожим на призрака, чем на человека. И это ей еще не удалось разглядеть его лицо: мало того что он сидел в четырех стенах и никуда не ходил, еще и окно было все время зашторено плотнее, чем ей бы хотелось. Похоже было, что свет доставляет ему неудобство, может быть, из-за того, что всюду так дерзко вторгается даже после самой темной ночи. Единственный раз, одним мрачным утром, щелка в шторах позволила Канделарии увидеть чуть больше происходящего в комнате. Нависли такие черные тучи, что Санторо испугался приближения грозы и поспешил их расстрелять. Габи побежала призвать его к тишине, но выразила свою просьбу в виде такого потока криков и оскорблений, что Канделарии показалось — даже стрельба меньше нарушила спокойствие. Воспользовавшись случаем, она заглянула в щелку между штор. Она задержала дыхание, как будто так легче было сосредоточить взгляд и производить как можно меньше шума. Сглотнув слюну, она почувствовала незаметное движение глотки. Когда ее взгляд остановился на кровати, первое, что она увидела, была огромная голова. Потом она сообразила, что голова сама по себе была обычной величины, просто тело, с которым она соединялась, до крайности усохло и не шевелилось. Не знай она наверняка, что этот человек жив, была бы уверена в обратном, но, в конце концов, куда ей было определять разницу между живыми и мертвыми — она ведь уже ошибалась на этот счет.

Его глаза покоились в глубине темных впадин. Лицо казалось таким же хрупким, как калька, на которой она чертила географические карты, когда училась в школе. Голова была совсем голая и в том числе поэтому казалась непропорционально большой. Белизна его кожи была не такой, какая означает чистоту и невинность, а совсем наоборот. Она напоминала дерево, гниющее под слоем бесцветных лишайников. Губы у него были все в трещинах, из углов рта стекала слюна, оставляя белесые дорожки. Даже смотреть на него было мерзко, и все же Канделария не могла оторвать взгляд от окна. Она увидела, как Габи вернулась, раздраженная после односторонней дискуссии с Санторо, и принялась кружить по всей комнате, как наседка. Наконец та уселась на стул в ногах кровати и принялась глядеть на призрака так, будто он был ангелом во плоти.

Она обтирала ему все тело полотенцем, смоченным теплой водой, подстригала ему ногти, сопровождала в коротком и опасном пути от кровати до ванной и от ванной до кровати. Канделария не думала, что Габи способна на кого-то так ласково смотреть или обращаться с кем-то так нежно. Странно было ее такой видеть. Странно и тревожно. Такое поведение совсем не вязалось с той сильной женщиной, иногда, может быть, чересчур резкой, которую она знала. Канделария подумала, что с ней она никогда себя так не вела. Ей показался отвратительным голос Габи, когда она услышала, как та поет умирающему какую-то дурацкую песню. А еще больше, когда Габи стала читать ему книги вслух. Оказывается, она мало того что хромоножка, так еще и дура, подумала Канделария, когда помимо всего вышеперечисленного увидела еще, как Габи кормит его с ложечки, будто ребенка.

Как это все ее ни раздражало, оно не шло ни в какое сравнение с тем, что она почувствовала, когда увидела, как Габи стучится к Тобиасу. Один раз, потом другой, потом каждый день. Теперь Канделарии надо было следить за двумя окнами, оставаясь при этом незамеченной. Она научилась делаться невидимой. Это было несложно. Она поняла, что у нее получилось, когда однажды утром не пришла завтракать, а никто не обратил внимания на ее отсутствие. Целыми днями она наблюдала то за одним, то за другим окном, но так и не могла разобраться, что же происходит в этих двух комнатах. Тем не менее она сделала несколько важных открытий, например, что вещи, когда смотришь на них снаружи, воспринимаются совсем иначе: ярче и яснее, чем летнее небо.

Когда Габи ходила к брату, Канделария заметила, какой невероятный хаос царит вокруг него. То ли раньше она не хотела этого видеть, то ли беспорядок набрал обороты с тех пор, как она последний раз была в комнате брата. Возможно, отчасти и то, и другое. Она удивилась горам грязной одежды, копившимся уже неизвестно сколько. По комнате невозможно было пройти, не наступив на вещи. Те, что лежали в самом низу, уже начали плесневеть. Вечно расстеленная кровать не вызывала никакого желания на нее присесть, а стулья были либо сломаны, либо захвачены самыми разнообразными предметами, хоть и обычными, но совершенно неуместными: тут были какие-то посудины, приспособленные под хранение вязких жидкостей или порошков, лопаточки, перчатки, банки с неопределенным содержимым. На потолке были развешаны цветы и другие растения, очевидно для просушки, и Канделария подумала, как это не сочетается с живой активностью остальных растений, которые бесстыдно растут по всему дому. Спиртовка, которую Тобиас соорудил себе сам, была вся в грязных засохших пятнах. Потолок и стены почернели от испарений варева, которое постоянно булькало на огне.