Но Канделария не отреагировала. Она еще сильнее почувствовала, как пронизывающий взгляд матери пригвоздил ее к стулу. Она прекрасно знала этот взгляд, от которого ее тело становилось тяжелым, как мешок с камнями. Ей настолько же хотелось поехать, насколько не хотелось чувствовать себя виноватой, если мать вдруг утратит эмоциональное равновесие, которое обрела с прибытием сеньора Санторо. Канделария ни на секунду не отрывала глаз от пустой тарелки. И не размыкала губы, чтобы высказать собственное мнение. По правде говоря, она и сама не понимала, что должна сказать или сделать. Раньше было проще: раньше ей говорили, как поступать, и она так и поступала, веря, что взрослые всегда точно знают, как надо. Она еще не знала, что никто, независимо от возраста, так никогда ничего и не понимает в жизни. Жизнь — это череда импровизаций, цепочка разочарований, но об этом Канделарии еще только предстояло узнать.

Габи вышла из комнаты, повесив на плечо свою кожаную сумку. Канделария увидела, как она, прежде чем сесть в пикап, тщательно протерла пыльное сиденье. Потом с неодобрением провела пальцем по боковому окну и оставила след, который никуда не денется до следующего ливня. Странное дело: Канделария видела эту машину бессчетное количество раз, потому что, сколько себя помнила, другой у отца не было, но только теперь, заметив оценивающий взгляд Габи, она обратила внимание на дверцы, все во вмятинах и царапинах. И на бампер, который сто раз отваливался и был весь перемотан серой липкой лентой — отец ею чинил почти все. Одно из боковых зеркал болталось на проводе. Дело в том, что и отец, и мать водили неважно, так что на стареньком пикапе оставались напоминания обо всех столбах, заборах, деревьях, оградах и так далее, которым не повезло с ним встретиться.

Габи села в машину и завела ее, готовая ехать одна, если придется. Она была из тех женщин, которые никогда никого не ждут, и шумом двигателя известила всех заинтересованных лиц о том, что скоро уезжает. Когда мотор завелся, губы Тересы изогнулись в торжествующей улыбке, но не успел изгиб расправиться, как Канделария вскочила из-за стола и выбежала, даже не оглянувшись на мать. На бегу свитер на поясе развязался и упал, но она не остановилась, чтобы его подобрать. Так она усвоила, что всякое решение подразумевает отказ от чего-то, и даже когда не принимаешь решение, все равно отказываешься — от права его принять.

Машина двинулась по дороге, поднимая тучи пыли и расталкивая ветки деревьев, которые слишком низко над ней нависали. Дорога была неровная, все неполадки и шумы усиливались, и казалось, будто пикап вот-вот развалится. Канделарии пришло в голову, что отец, заботливо оставивший им эту авторухлядь, не столько проявлял заботу, сколько просто знал, что на такой развалюхе далеко не уедет. А может, он собирался в такую даль, куда на машине не добраться. Канделария молча смотрела в окно и думала о хрупком равновесии и о том, как гадко ей от того, что она бросила мать. Может, та сейчас опять сунула себе пальцы в глотку, и виновата в этом только она, Канделария. Если она не справится с этим чувством вины, то никогда не сможет покинуть Парруку.

— А вина существует?

— Нашла у кого спрашивать! Чувство вины нам прививают другие, чтобы нам было плохо.

— Значит, существует.

— Существует, если мы ей позволяем существовать, солнышко.

— А что надо, чтобы не чувствовать себя виноватым?

— Не придавать другим людям слишком большого значения. Человек не важен никому, только самому себе.

— Никому? Даже родителям? Даже семье?

— Именно так, солнышко. Просто убери вопросительные знаки.

Шум, который невозможно было игнорировать, вынудил их остановить пикап. Оказалось, бампер волочится по земле. Канделария открыла багажник и достала серую липкую ленту. Она знала, как его чинить, потому что много раз видела, как это делает отец.

— Надо найти автомастерскую, солнышко.

— Я умею чинить, — сказала Канделария.

— Этот бампер пора починить как следует. Понимаешь? Никогда не доверяй людям, которые не чинят свои вещи: не меняют разбитые стекла, терпят капающий кран, сидят в темноте, потому что не вставили лампочку. А особенно тем, кто не чинит сломанные зубы, не бреется, потому что не купил бритву, или не моется, оправдываясь, что все равно испачкается. От таких людей надо бежать подальше: кто не приводит в порядок мелочи, тот не приводит в порядок ничего и никогда. Ничего! Ни малое, ни крупное. Ничего!

Канделария сбавила скорость, с которой обматывала бампер липкой лентой. Она мотала все медленнее и медленнее, как человек, который выполняет какое-то действие машинально, а думает в это время совсем о другом. Слова Габи отдавались у нее в голове как звон колокола: «Ничего, ничего, ничего». Наконец она бросила свое занятие и сказала:

— Автомастерская тут за углом.

Они оставили пикап и пошли пешком. Деревня была меньше, чем помнила Канделария. Та же длинная улица, заваленная навозом, с лошадьми, привязанными к столбам. Те же люди, сидящие на тех же лавочках, кто в таверне, кто в парке. Женщины почти все по кухням, на рынке либо ждут перед телевизором дневной сериал. Они прошли мимо огромной темной церкви, у которой стояли в карауле фигуры святых в человеческий рост. Раньше они пугали Канделарию, теперь же вызывали больше жалости, чем страха. Статуи были все в пыли, некогда яркие краски выцвели и облупились.

Она вспомнила об отце, потому что он любил заходить в церковь, только чтобы посмеяться над этими статуями. «Посмотри-ка на них как следует, Канделария, и будешь знать, как ничтожно выглядят вещи, в которых нет души», — говорил он. Только сейчас до нее дошел смысл его слов. Раньше она не могла понять, почему другие восхищаются тем, что ее отец так презирает. Почему-то она подумала про китов. Она порадовалась, что сеньор Санторо избавил их от сорняков и мха с помощью жавелевой воды. Киты воплощали собой многое, что ее мучило, но они точно не были ничтожными. Они были произведениями искусства, и душа в них присутствовала. К тому же их сделал отец.

— Хочешь зайти, солнышко? — спросила Габи, заметив интерес Канделарии.

— Да, хочу показать вам, как выглядят вещи без души.

В церкви никого не было. Они сели на первый ряд. Над алтарем висел гигантский крест, казалось, он вот-вот упадет и раздавит их. Сбоку трепетали слабые огоньки свечей. Выцветшие фигуры смотрели на посетительниц без всякого интереса. Они были как камни у матери, только больше размером и стояли на возвышениях, чтобы человек рядом с ними чувствовал себя незначительным.

— Зато полы красивые, — сказала Габи, указывая на мозаику, отшлифованную временем и ногами.

— И витражи, — сказала Канделария, подняв взгляд к цветным стеклам. — Папе они так нравились, что он и в Парруке поставил витражи.

Она не собиралась говорить Габи, что отец рассказывал, будто через витражи в дом могут войти добрые духи, и что она до сих пор на них поглядывает, надеясь увидеть духов. Она умолчала об этом, потому что теперь чувствовала себя дурочкой, раз в такое верила.

Когда они вышли из церкви, Габи захотела сразу пойти туда, откуда можно позвонить. Канделария заметила, что она необычно взволнована, и повела ее на площадь, к продавцам минут, но по мере того, как они приближались к цели, замедлила шаги. Мать говорила, что минуты покупают только бедняки, у которых нет денег на собственный телефон. Ей стало стыдно, что Габи подумает, будто они часто пользуются такой услугой, ведь в действительности они ни разу этого не делали. У отца всегда был мобильник самой новой модели.

Два человека сидели в противоположных углах, разделенные невидимой границей, которую ни тот, ни другой никогда не посмели бы нарушить. Оба были в желтых жилетах, выцветших на солнце, с которых на цепочках свисали сотовые телефоны. Люди толпились вокруг них, ожидая своей очереди позвонить и потом оплатить израсходованные минуты. Цепочки нужны были, чтобы никто не убежал с телефоном. Так работали продавцы времени. Спрос на их услуги был большой, и Канделария заключила, что в деревне живет много бедняков.

Когда Габи стала звонить, Канделария прислушалась — исключительно потому, что изменившееся лицо Габи не оставляло сомнений в том, что она говорит о чем-то важном. Глаза у нее были открыты, но она не смотрела ни на что конкретно. Ее лоб пересекла вертикальная черта, похожая на щель копилки. Она больше слушала, чем говорила сама, но когда говорила, из предосторожности прикрывала рот рукой. То и дело она вздыхала и отворачивалась, чтобы на нее не смотрели. Канделария что угодно отдала бы, лишь бы знать, о чем она говорит и с кем, но знала Габи уже достаточно хорошо, чтобы понимать, что нет смысла даже спрашивать.

Вдруг ей в спину ударили издевательские смешки. Обернувшись, Канделария увидела двух бывших одноклассниц. «Это они над моей попой смеются, — подумала она. — Или над тем, что у меня нет собственного мобильника, еще решат, что я бедная». Она снова отвернулась, чтобы не пришлось здороваться, но все-таки успела глянуть, выросла ли у них грудь. Это было единственное, что ей сейчас хотелось знать. Ей надо было увидеть свое отражение в ком-то ее же возраста, чтобы понять, только ли с ней происходят все эти странности, которые она начала замечать. Это заинтересовало ее даже больше, чем разговор Габи, что было не так-то просто. У одной из одноклассниц был глубокий вырез, открывавший бесстыдно развитую грудь, которая сочеталась с задом таких же пропорций. Все мужчины смотрели на нее, а она, довольная, виляла бедрами из стороны в сторону, перешептываясь с подружкой, которая шагала рядом.

Канделарию поразило, как сильно успела измениться ее одноклассница за время метаморфоза двух жабьих поколений. У другой все лицо оказалось в прыщах, и за километр было заметно, что всей своей уверенностью, и так невеликой, она обязана не себе, а близости подруги. На ней был свитер в обтяжку, в котором она потела, и Канделария знала, что она скорее умрет от теплового удара, чем снимет его. Знала, потому что ей не хватало собственного свитера, повязанного на поясе, и она жалела, что не вернулась его подобрать.

Две мысли, которыми она совершенно не гордилась, мелькнули у нее в голове. Она понадеялась, что чрезмерно развитая забеременеет от какого-нибудь деревенского балбеса, который, конечно, сразу свалит в туман, как только узнает новость, а она останется навечно привязана к этому месту без завтрашнего дня. «Дети — это корни», — говорил отец Канделарии, и она вдруг поняла, что это значит, когда такое говорит человек без завтрашнего дня и без корней. Получается, она, Канделария, — корень, а ее отец, наоборот, стремится к тому, чтобы его ничто так серьезно не привязывало к месту. А про подругу чрезмерно развитой она подумала, что та вообще не имеет права насмехаться над Канделарией, потому что проигрывает ей по всем параметрам. «У меня тоже прыщи, но не такая же уйма», — заключила Канделария и распустила хвост, потому что пришла к выводу, что волосы у нее гораздо красивее, чем у этих двух. Но улыбаться ей все-таки не хотелось, потому что она сомневалась, что собственная улыбка ей нравится так же, как раньше. Если честно, она и насчет волос сомневалась, так что собрала их обратно в хвост и повернулась к одноклассницам спиной, думая вслух: «Корень, очень приятно, я просто корень».

— Что с тобой, солнышко? — спросила Габи, увидев, как она поджала губы и стоит совсем неподвижно. — Меня долго не было? Прости.

— Мне нужен мобильник.

— Мне тоже, солнышко, но в Парруке не ловит. Кому тебе надо позвонить? Давай куплю тебе минуты.

— Нет, никому мне не надо звонить. Мне нужен мобильник. Вы ничего не понимаете! Пойдемте лучше отсюда.

Канделария никак не могла выбрать одежду. Она злилась, сама не понимая на что, и не могла решить, что ей нравится, а что нет. Все, что она примеряла, сидело отвратительно. После встречи с одноклассницами ее неуверенность в себе укрепила свои позиции сильнее, чем она готова была признать. А последний удар нанесла примерочная с огромным зеркалом, еще больше, чем у нее в комнате, ярким светом, который подчеркивал все ее недостатки, и кучей одежды, которая не подходила ей ни по размеру, ни по стилю. Габи спросила, какой же у нее стиль, чтобы принести что-нибудь еще на примерку, но вопрос только сильнее уязвил Канделарию, потому что она не знала, где искать ответ. Она же просто корень, который даже не знает, что ему нравится. Половину времени в примерочной она смотрела в зеркало, как у нее текут слезы, а вторую половину вытирала их.

— Как ты там, солнышко? Выйди, я на тебя посмотрю.

— He на что смотреть.

Ей нужен был купальник, и она впервые захотела бикини, но ее стеклянные шарики смотрелись в нем нелепо, и живот у нее был не плоский и не загорелый. Канделария пришла к выводу, что она толстая. Причем не равномерно толстая, а какими-то неправильными местами. Особенно она была недовольна своими короткими ногами и носом, который теперь как следует рассмотрела. Она попробовала приподнять пальцем его кончик, но бросила эту затею, потому что неприятно было чувствовать, что она ведет себя, как ее мать. А еще она присмотрелась к своим бровям, и ей показалось, что большинство волосков растет невпопад.

Когда она перемерила все купальники, Габи все-таки убедила ее взять раздельный, и Канделария согласилась, решив, что если вдруг куда-нибудь в нем пойдет, то сверху обязательно наденет футболку. С футболками и кофтами тоже была проблема: Габи ей предлагала облегающие и яркие, а она хотела что-то свободное и чтобы не бросалось в глаза. Но когда она мерила свободные вещи, то сразу чувствовала, что в них она толстая и только больше привлекает внимание. О бюстгальтерах и речи не шло, потому что ей пока нечего было туда положить. Единственное, чем она осталась довольна, так это спортивными лифчиками, потому что они хотя бы скрывали грудь. Почему-то от одной мысли о том, чтобы их носить, она чувствовала себя более взрослой. Если она когда-нибудь вернется в школу, отцу Эутимио будет труднее запустить ей руку под футболку. А еще ее порадовали полдюжины свитеров, которые она выбрала, только чтобы повязывать вокруг пояса.