После третьего выстрела Канделария убедилась, что никто не собирается реагировать на событие, потенциально столь опасное, так что она встала с кровати и проскользнула в сторону кухни, укрываясь по пути за выросшими в доме кустами, уже достаточно густыми. На кухне она достала нож из ящика с приборами, просто чтобы почувствовать себя смелее, но на самом деле руки у нее дрожали. Когда раздался четвертый выстрел, она поняла, что стреляют в комнате Санторо, и решила, что враги, которые столько времени его преследовали, наконец его настигли.

Она задумалась, как быть с вороном, потому что сомневалась, что дон Перпетуо поладит с такой бесцветной птицей. А еще задумалась, в каком таком месте сеньор Санторо прячет свои золотые самородки, которых у него, похоже, целая уйма. Найти бы их — и тогда выстроилась бы целая очередь желающих отправиться вместе с ней на поиски отца. В этом она не сомневалась. Монахини говорили, что вера сворачивает горы, но они просто не пробовали их свернуть с помощью золота. В этом она тоже не сомневалась. Наконец она задумалась, как странно будет увидеть одного и того же человека мертвым дважды, ведь в первую встречу она приняла Санторо за мертвеца, но эту мысль она не успела додумать до конца, потому что услышала его сухой смех.

— Так вам, так! Ха!

Канделария решила, что он разделался со своими предположительными врагами. Она подошла к его комнате, снедаемая больше любопытством, чем страхом, и увидела, что он, наполовину свесившись в окно, целится из пистолета в густые черные тучи, предвещавшие грозу. Канделария осталась на месте, вся мокрая, пытаясь понять, что происходит. У нее свело пальцы на руках из-за того, что она с такой силой сжимала ручку ножа, и она вздрогнула, когда Санторо выпустил в сторону туч последние две пули, остававшиеся в пистолете.

— Я разряжаю тучи, Эдгар, погляди, разряжаю! Ха!

Но Эдгара, как ни странно, нигде не было видно, и Канделария предположила, что объяснение адресовано ей, только не нашла в нем никакой логики. Однако и в самом деле, то ли по волшебству, то ли благодаря выстрелам, во всей Парруке не ударила ни одна молния, хотя обычно их било немало, а к тому времени, как был готов завтрак, и дождь прекратился. Даже стало казаться, что выглянет солнце.

За столом собрались все, кроме Санторо, который обычно вставал раньше остальных. У него было в обычае самому готовить себе завтрак. Хотя «готовить» — это сильно сказано, потому что он кое-как мог сварить себе кофе, который пил с куском черствого хлеба, а это простое и пресное сочетание трудно назвать завтраком. Во всяком случае, так думала Канделария, которая считала завтрак лучшим приемом пищи за день.

Потом сеньор Санторо принимался за свои многочисленные дела, потому что уж в чем его никак нельзя было обвинить, так это в отсутствии трудолюбия. За то короткое время, что он провел в Парруке, он осуществил тут немало важных улучшений. Сначала прополол от сорняков мощеный дворик и счистил щеткой мох с камней. Потом подрезал лавровые деревья и постарался укротить самые наглые корни, которые приподнимали плитки и лезли в трубы. Еще он поменял проржавевшие дверные петли и заменил треснувшие черепицы. Канделария не видела, когда он выкопал яму, которой было суждено стать первой из многих, но поскольку он потом приспособил ее под компост, то она заключила, что яма была нужна для переработки органических отходов в удобрение. Черви, которых он для этой цели туда подселил, были такие длинные и жирные, что могли бы посоперничать с Анастасией Годой-Пинто. Разница была в том, что черви прилежно трудились, преобразуя отходы в удобрение, в отличие от змеи, которая была первостепенная лентяйка.

Причину, по которой сеньор Санторо перестал садиться за стол вместе со всеми, Канделария не могла знать наверняка, однако ей нравилось воображать, какие гипотезы выдвигают остальные обитатели дома. Например, Габи, наверное, решила, что ее присутствие наводит на него страх. Габи относила себя к тому типу женщин, которых иные мужчины стараются избегать. Особенно такие, как Санторо, настолько трусливые и неуверенные, что способны демонстрировать свою мужественность, только избегая проявления чувств и притворяясь сильными, хотя в их жилах течет страх и разрушает их изнутри. Мужчины, которым так недостает уверенности, что они заводят себе пистолеты и радуются, наставляя их на все подряд, даже на тучи, по той простой причине, что больше им похвастаться нечем.

Мать, в представлении Канделарии, наверняка думала, что сеньор Санторо не приходит в столовую, потому что ему не нравится ее стряпня. В данном случае уверенности недоставало ей, а такие женщины принимают за чистую монету показное превосходство таких мужчин, как он. И как раз поэтому, думала Канделария, всегда будут существовать такие женщины и такие мужчины. Потому что сохраниться во времени суждено только тому, что люди сами для себя считают нужным. Даже когда это совсем никому не нужно. Впрочем, было и другое объяснение: возможно, мать боялась, что сеньору Санторо надоест платить за то, чтобы питаться одним и тем же, и он уйдет из Парруки. А тогда она больше не увидит золотых самородков даже во сне.

Орел, как представляла Канделария, ни о чем особенно не думал, потому что, скорее всего, даже не заметил, что сеньор Санторо уже несколько дней не выходит к завтраку. К тому же она предполагала, что для орлов многое перестает иметь значение, ведь он и на потерю зуба, кажется, не обратил внимания. Впрочем, за столом все старательно смотрели ему в рот, надеясь, что это побудит Тобиаса объяснить отсутствие зуба и рассказать, что он собирается предпринять. Но он в это время, похоже, остатками своего рассудка витал в облаках. От такого орла, как он, ничего иного и нельзя было ожидать.

Но какие бы гипотезы ни строила Канделария, на самом деле в то утро, начавшееся со стрельбы, никто не казался особенно огорченным отсутствием Санторо за завтраком, даже наоборот: так можно было обсудить то, что он делал с тучами. И даже его странную причуду копать в земле ямы, такие глубокие, что он мог бы там встать во весь рост.

— Ничего он не объяснил, — сказала Канделария и откусила пандекесо[8]. — Только сказал, что разрядил тучи.

— Мне снились выстрелы, — сказал Тобиас. — Они были как настоящие… Я даже подумал, кто-то и вправду стреляет.

— Что значит — разрядил? — спросила Габи.

— Камни перестали мной любоваться, — сказала Тереса.

— Я сейчас сплю? — спросил Тобиас. — Передай соль, Кандела.

— По-моему, очень опасно, что он вот так стреляет. Надо быть бдительнее, когда под боком живет такой ненормальный… — сказала Габи, а потом решилась спросить: — Ради бога, мальчик, где ты потерял зуб?

— Они как будто смотрят на меня с осуждением этими своими глазами, вечно открытыми, — сказала Тереса. — Мне больше нравилось, когда они мной любовались. В кофейнике еще осталось.

— Почему все говорят про стрельбу? Реальность мне приснилась? Или нам всем снилось одно и то же? — спросил Тобиас. — А нету сока маракуйи?

— Я вот думаю, что он боится молний, — сказала Канделария. — Или дождя. Даже не знаю, чем еще могут быть заряжены тучи. Между прочим, орлы соленое не едят.

— Послушайте, Тереса, проще изменить взгляды вам, чем вашим камням, — заметила Габи. — Кому-нибудь еще подлить кофе?

— Да он всего боится, — сказал Тобиас. — Хочу сок. От кофе у меня гастрит.

— Нам всем снилось одно и то же, — сказала Канделария. — А хуже всего то, что мы еще не проснулись. Орлы не пьют кофе.

— Впервые я согласна с Тобиасом, — сказала Габи. — Самые предусмотрительные люди — это те, кто боится больше всех. Санторо — трус. Нам нечего опасаться, кроме случайной пули.

— Трусливые люди безобидны, — сказала Тереса. И поскольку она думала о золотых самородках, то добавила: — Пока он платит за проживание, пускай остается.

— Меня больше всего настораживает, что он бесплатно занимается всякой починкой. Готова поспорить, он задумал присвоить дом. За такими людьми нужен глаз да глаз, уж поверьте моему опыту, — сказала Габи. — Советую залепить зуб смолой.

— Змеям я не доверяю больше, — сказал Тобиас. — Не надо никакой смолы. У орлов нет зубов.

— Ну что ж, господа сотрапезники. Похоже, ясно, что ничего не ясно, — сказала Канделария и встала, чтобы отнести дону Перпетуо кусок банана, потому что он давно уже сидел на араукарии и приговаривал:

— Ай, как тяжко жить на свете! Ай, как тяжко жить на свете!

Похоже, только попугай говорил неоспоримую истину, подумала Канделария, пока он заглатывал банан чуть ли не целиком.

Оставив его чистить перышки после обязательного купания под утренним дождем, Канделария отправилась шпионить за сеньором Санторо. Так она обнаружила, что он достроил свою стену и теперь устанавливал на ней датчики движения. Она еще подумала, что это безумие — ставить такие датчики там, где даже камни движутся. Но потом рассудила, что этим занимается тот же человек, который расстреливает тучи, и в этом смысле поведение сеньора Санторо показалось ей логичным. Он, пожалуй, даже был самым логичным из всех обитателей Парруки. С самого начала он зарекомендовал себя как чудак, и ничего другого от него и не ждали. Стекла, которые он решил установить в окна своей комнаты вместо обычных, наверняка были пуленепробиваемые, потому что Канделария никогда не видела таких толстых стекол. Она еще не знала, что по низу стены он собирался пустить сетку, а вдоль нее вдобавок посадить лиану-четочник. И не догадывалась, что Санторо выбрал именно это растение потому, что его семена, наполовину черные и наполовину оранжевые, сверкающие и круглые, как сахарное драже, крайне ядовиты. И уж никак не могла она знать, что он на самом деле хотел установить систему видеонаблюдения, чтобы денно и нощно следить за всем, что происходит в окрестностях его убежища. Даже задумался, как провести связь — в такое-то место, где даже по телефону поговорить нельзя. Наверняка считал, что таким образом сослужит им хорошую службу: принесет частичку цивилизации, как те, кто когда-то привозил лед в самые отдаленные места.

Из своего укрытия Канделария следила, как работает сеньор Санторо. Ему все было по плечу. Он умел смешивать, цементировать, ремонтировать. Когда надо было что-то резать, он резал с удивительной аккуратностью. Измерял, вычислял и записывал результаты в тетрадочку, в которой еще и подробно зарисовывал свои идеи, а рисовальщик, надо сказать, он был отличный. Правда, все художественное было ему чуждо, зато технические рисунки отличались точностью на грани гениальности.

Чтобы оценить результаты своего труда, он их рассматривал под разным углом: то стоя, то сидя, то на коленях, то лежа на земле. Санторо все время был в движении. Казалось, усталость ему неведома. Больше всего Канделарию удивляло, с каким энтузиазмом он отдавался делу. За работой он пел, или насвистывал, или разговаривал с Эдгаром. А еще все время смеялся этим своим сухим смехом, который она так хорошо узнала, смеялся, когда ошибался, и когда результат не совпадал с его расчетами, и когда что-то выходило даже лучше, чем он ожидал. В конечном счете у него все выходило лучше, чем он ожидал, потому что Санторо был не только чудак, но и редкий перфекционист.

Пронаблюдав за его работой почти все утро, Канделария подумала, что никогда не видела, чтобы отец вот так работал. Она помнила, как мать ходила за ним по всему дому: надо починить то, надо починить это, то-то и то-то сломалось, то-то и то-то пора ремонтировать, — а отец отвечал: завтра сделаю, завтра починю, завтра отремонтирую. Проблема, как заключила Канделария, была в том, что это «завтра» не наступало никогда.

А больше всего ее поразило, что она наконец поняла одну фразу, которую часто повторяла мать. Причем говорила она ее Канделарии, когда сердилась на отца. Говорила Канделарии, но так, чтобы отец слышал и ему было стыдно отвечать при дочери. «Ваш папа — человек без завтрашнего дня и без корней».

Теперь Канделария почему-то повторила эти слова три раза, будто мантру: «Ваш папа — человек без завтрашнего дня и без корней, ваш папа — человек без завтрашнего дня и без корней, ваш папа — человек без завтрашнего дня и без корней». И потом весь день размышляла, что же значит быть дочерью человека без завтрашнего дня и без корней, но так и не нашла ответа, который бы ее устроил.

* * *

Сначала был запах дыма. Или нет, наверное, жужжание. А может быть, темнота в доме, несмотря на то что солнце уже высоко поднялось. Канделария не могла сказать точно, что ее больше всего поразило тем утром. Наверное, жужжание, это было самое логичное — жужжание множества пчел трудно не заметить. Она тогда подумала, что остальные, должно быть, тоже проснулись от этого звука и тоже не понимают, что происходит. Только сеньор Санторо понял: увидев, что все окна в доме облеплены пчелами, он зажег факел, чтобы отпугнуть их дымом. Несколько пчел задохнулись и упали на землю замертво. Еще несколько перебрались на другие окна, и отчаянное биение их крыльев еще сильнее разнеслось эхом по дому. Большинство же пчел остались на месте, закрывая собой стекла и не пропуская свет. Они держались так тесно, так близко друг к другу, что казались единым плотным существом, обхватившим весь дом. Странно было видеть темноту, зная, что солнце уже высоко. Часто так и бывает, когда место, от природы светлое, вдруг темнеет.

— К пруду! К ПРУДУ! — крикнула Габи.

Все подчинились без возражений. В спешке они не раз спотыкались о корни, торчащие из щелей между плитками и похожие на маленькие конечности, которые как будто нарочно ставили людям подножки. Но больше всего пострадали кусты на кухне, лишившиеся части листьев от столкновения с бегущими телами. Люди пересекли мощеный дворик, сотрясая подсолнухи, полные семечек, за которыми дон Перпетуо непременно спустится, когда они упадут наземь.

Добравшись до пруда, все без колебаний попрыгали в него, благо разбег уже был взят, и плеск тел, погружающихся в воду, напомнил Канделарии, как она раньше любила бросать камешки в ручей. Орел даже не побоялся замочить перья на лице. Они долго сидели под водой, выставив наружу только носы. Сначала просто спасались от укусов, а потом, потрясенные, остались в пруду, просто чтобы обрести хоть немного тишины.