Утром Сигизмунд Пейн-Бест прогуливался возле отеля, когда услышал далекий гул самолета. Он пролетел над долиной Прагзер и сбросил на землю целую кучу бумажек. Пейн-Бест и несколько других заключенных наблюдали, как маленькие листочки, порхая, падали на деревья и озеро. Кто-то побежал подобрать их и узнать, что это такое.
Одну листовку передали Пейн-Бесту. Это было коммюнике из штаба верховного главнокомандующего союзников фельдмаршала Александера, предназначенное для немецких войск. Оно сообщало, что генерал Фитингхоф сдался, и предписывало им прекратить все военные действия, оставаться на своих местах и ждать дальнейших распоряжений[716].
Это объявление пришло как нельзя кстати для польских заключенных. В тот день отмечался национальный День Конституции[717], ежегодный повод для веселья. Йорген Могенсен, который был последним иностранным дипломатом, покинувшим Варшаву в конце 1939 года, считался почетным поляком и обещал графу Александру Замойскому, что поможет раздобыть провизию в Нидердорфе, чтобы устроить достойный праздничный ужин. Пробираясь через сильный снегопад, они с польским офицером Королевских ВВС Яном Изицким возвращались к отелю, когда ему удалось схватить одну из падающих листовок. Оба пробежали остаток пути до отеля и ворвались в холл с прекрасными новостями[718].
Новости быстро распространились по отелю, и заключенные возрадовались. Знай они о ситуации за пределами их маленького анклава, они бы восприняли радостные вести гораздо менее оптимистично. Знай они все, они были бы слишком напуганы, чтобы праздновать.
Некоторые расслабились уже в тот момент, как Бадер и его люди покинули Нидердорф, что было довольно рискованно. Например, Фэй Пирцио-Бироли и Алекс фон Штауффенберг. С Шёнберга они находили все более глубокое утешение в обществе друг друга: Фэй – из-за разлуки с детьми, а Алекс – из-за смерти своей любимой жены, летчицы Мелитты. Вместе они долго гуляли от отеля по лесным тропам до самого Нидердорфа, останавливаясь в крестьянских хижинах и на фермах, чтобы поговорить с местными жителями. Фэй, как немка, связанная с Италией, была очарована этими людьми, которые официально были итальянцами, но считали себя австрийцами[719].
Несколько заключенных частично знали об опасностях за периметром, образованным ротой вермахта. Питер Черчилль разделял мнение Бонина, что никто не должен выходить за пределы небольшой зоны непосредственно вокруг отеля, но не думал, что это относится к нему. В Нидердорф его позвал Санте Гарибальди, которому потребовалось его знание языков. Его коллега-агент УСО Хью Фалконер также не мог усидеть на месте. Он чувствовал необходимость «свести счеты» с немцами за то, как с ним обращались с момента пленения в 1943 году[720].
Фалконер и его команда из двух человек были схвачены в Тунисе, когда они пытались найти убежище. Немцы впоследствии использовали передатчик Фалконера, что привело к захвату еще десяти агентов УСО, отправленных для поддержки подразделения Фалконера[721]. В берлинском гестапо Фалконера допросили, подвергнув пыткам, которые могли привести и к фатальному исходу. В конце концов его перевели в Заксенхаузен. Как и Джека и Питера Черчиллей, Фалконера спасла вера немцев в то, что он связан с «кем-то важным», хотя в его случае так и не было раскрыто с кем. Теперь, оказавшись на свободе, он воспользовался возможностью начать действовать и, если получится, отомстить.
Он и Питер Черчилль обнаружили в гараже отеля старую двухместную спортивную машину. Фалконер использовал свои технические навыки, чтобы завести ее, и они рванули на большой скорости по заснеженной дороге к Нидердорфу. Черчилль тревожно вжимался в сиденье, когда машина виляла и скользила на крутой, обледенелой трассе. Въехав в Нидердорф, они обнаружили, что площадь перед ратушей заполнена партизанами. Действуя под руководством Ферреро, тирольцы собрали огромный арсенал немецкого оружия, и у многих мужчин в красных шарфах на плечах висело даже по два пистолета-пулемета MP40.
Бо́льшую часть оружия отступающие немцы сдали без возражений – как люди в очереди, сдающие билеты, чтобы пройти, – но время от времени появлялись и недовольные. Одна рота пехоты отказалась подчиниться и открыла огонь по партизанам Ферреро. В последовавшей перестрелке выиграли тирольцы. После этого кровожадный Ферреро лично расстрелял выживших немцев. Его отряд также окружил дюжину офицеров и отвел их обратно в ратушу для скорого военного суда, приговорив каждого к смерти. Гарибальди, узнав, что происходит, вмешался и приказал Ферреро отменить смертные приговоры. «Никто из вас не будет казнен, – сказал он одному из немцев. – Мы не отплатим вам той же монетой, что некоторые ваши эсэсовцы»[722].
Фалконер и Черчилль обошли ратушу, обнаружив две комнаты, почти от пола до потолка забитые трофейным оружием. Они выбрали для себя «пару блестящих люгеров» с кобурами[723]. Фалконер решил остаться с Ферреро и присоединиться к его отряду, а Черчилль отправился выполнять порученное ему задание. Пришло известие, что в ближайшем городе на востоке находятся американские войска, и Гарибальди нуждался в Черчилле в качестве переводчика.
С небольшой свитой бойцов мужчины выехали из города. По дороге они постоянно встречали группки партизан, которые, узнавая великого Гарибальди, махали руками и восторженно кричали. Проехав 15 километров, они наконец встретились с тяжеловооруженным батальоном 339-го пехотного полка армии США – или, по крайней мере, с его головной ротой[724]. Их направили в командный пункт, и Гарибальди представился, с типичным для него важным видом, американскому капитану, который был явно напряжен и утомлен.
Гарибальди объявил, что полностью контролирует этот район и потому является тем самым человеком, с которым можно обсуждать все военные и гражданские вопросы. Не обращая внимания на раздражение американского капитана, которое было очевидно Черчиллю, Гарибальди зачитал подробный список запросов на поставки, поддержку, административную организацию и военные связи.
Капитан резко качал головой на каждую просьбу. За исключением самого простого соглашения о сотрудничестве с Гарибальди, у него не было полномочий санкционировать что-либо из этого. Его подразделение было небольшой оперативной группой, отправленной далеко вперед своей головной дивизии для выполнения определенных целей. Это не были оккупационные войска. С рассвета они прошли более восьмидесяти километров, бо́льшую часть – через заснеженные горные перевалы. Весь путь капитану пришлось выслушивать «бесконечную болтовню» партизан, которые закидывали американцев просьбами о помощи. Он и его люди были слишком измотаны и не могли сосредоточиться ни на чем, кроме своей цели[725].
Питер Черчилль, играя свою небольшую роль в обсуждении, сочувствовал капитану. Он понимал, каковы цели небольших оперативных групп, действующих вдали от поддержки своих армий. Черчиллю было ясно – нет смысла пытаться убедить этого офицера освободить заключенных, даже если такая просьба могла казаться более обоснованной, чем требования Гарибальди.
Когда они с Гарибальди вернулись в Нидердорф, Черчилль решил отправиться в «Прагзер-Вильдзее». В конце концов, там он чувствовал себя почти как дома. Но даже в отеле дела пошли наперекосяк.
Раздробленность местных партизан привела к катастрофе. Одна группа появилась в отеле, дико и шумно празднуя триумф. Некоторые из заключенных уловили угрожающий оттенок этого праздника и нашли их присутствие неприятным и пугающим. Атмосфера в Нидердорфе становилась невыносимой. Молодежь в красных шарфах, размахивая автоматами и итальянским флагом, ездила вверх и вниз по главной улице, стреляя во все без разбора. Другие ходили от двери к двери, выискивая предателей и расстреливая подозреваемых наугад[726].
Днем у отеля с визгом остановилась машина, и из нее вывалились четверо размахивающих автоматами молодых партизан. Они потребовали встретиться с Леоном Блюмом и молодым советским офицером Василием Кокориным. Эти люди не принадлежали к фракции Гарибальди, а были выходцами из коммунистической группы, базировавшейся на горном курорте Кортина-д’Ампеццо, в 30 километрах к югу. Лидер группы утверждал, что он французский офицер, капитан Люссак, и сказал Сигизмунду Пейн-Бесту, что у него есть указание увезти Блюма и Кокорина в безопасное место. Пейн-Бест не поддался запугиванию и сказал им, что гости находятся под защитой отряда вермахта и что как назначенный лидер группы он не может позволить, чтобы кого-то увезли против его воли. Это, казалось, подействовало на нарушителей отрезвляюще. Тем не менее Пейн-Бест разрешил им встретиться с Блюмами и Кокориным. Ни Жано, ни Леон Блюм не хотели уходить с партизанами, но Василий Кокорин согласился[727].
Кокорин сказал Пейн-Бесту, что не знает, что с ним будет, если его схватит американская или британская армия. «Я не хочу, чтобы меня убили». Пейн-Бест пытался заверить, что с племянником Молотова точно все будет в порядке, но Кокорин запаниковал, и остановить его можно было, только применив силу. Как и большинство соотечественников, он считал, что Сталин казнит всех возвращающихся военнопленных. Что было не так уж далеко от истины.
Прежде чем Кокорин покинул отель, он пошел попрощаться с доктором Йозефом Мюллером, чья дружба много для него значила. В его глазах стояли слезы, когда он обнял Мюллера и поцеловал в обе щеки.
«Василий, что с тобой сегодня?» – спросил его Мюллер.
«Я должен попрощаться».
«Ты уезжаешь? Почему ты не останешься с нами? Нас скоро освободят».
Кокорин напомнил Мюллеру, что воевал в составе особого советского подразделения в тылу врага. «Я офицер партизан, и мой долг – вернуться в свое подразделение. Я пойду с борцами за свободу в Кортину». Мюллер умолял, но Кокорин был непреклонен. «Мой дядя и маршал, – сказал он, имея в виду Сталина, – никогда не простят мне, если меня освободят эти британские шлюхи»[728].
Капитан Гебхард фон Альвенслебен также пытался отговорить Кокорина. Он был обеспокоен, что его кодекс заботы о заключенных нарушается, и попросил двух свидетелей подтвердить его попытки предупредить Кокорина об опасности. Советский генерал-майор Петр Привалов и чешский майор Ян Станек подписали письменное подтверждение[729].
С тяжестью на сердце Пейн-Бест наблюдал, как приятный, но меланхоличный юноша исчезает вместе с партизанами. Пейн-Бест пытался узнать больше о группе через Гарибальди, но это было невозможно. Коммунисты оставались врагами демократических антифашистов Гарибальди[730].
Никто из заключенных больше не видел Василия Кокорина. Позже Мюллер узнал, что тот сильно пострадал во время своего пребывания с партизанами в заснеженных горах, и так сильно обморозил ноги, что началась гангрена. Говорят, он умер прежде, чем ему успели помочь[731].
Джип мчался по шоссе, ведущему на юг, и Вингз Дэй, придерживающий фуражку, был поражен численностью армии США. Она все тянулась и тянулась через южную окраину Тирольских Альп, а затем выходила на равнину Венето: грузовики, джипы, бронетранспортеры, танки, артиллерия, еще грузовики, вплотную друг к другу, до самого горизонта. Он был поражен не только масштабом, но и спокойной упорядоченностью этой огромной военной машины по сравнению с хаосом и дисфункциональностью, которые он наблюдал среди отступающих немецких войск по дороге от Мюнхена до перевала Бреннер и на шоссе к Больцано.
Где-то около Виченцы джип свернул к въезду в большой лагерь с палатками и военными трейлерами, обозначенный как штаб 88-й пехотной дивизии. Джип остановился у трейлера командира, и Дэя провели внутрь.
Генерал-майор Пол У. Кендалл, который командовал 88-й пехотной дивизией во время североитальянской кампании, был грузным мужчиной из Вайоминга с квадратной челюстью[732]. Кендалл поручил своему офицеру G-2 (разведка) полковнику Уокеру принять доклад Дэя. Уокер предположил, что бронетанковую колонну можно отправить вперед, чтобы освободить заложников. Это обнадеживало, но немедленных действий никто не предпринял. Долина Пустерталь и «Прагзер-Вильдзее» находились очень далеко от любого из подразделений 88-й дивизии, и между ними лежали бесчисленные горные дороги и располагались немецкие войска. Например, от позиции 351-го полка в Борго-Вальсугане до «Прагзер-Вильдзее» через Тренто было около 200 километров. Офицеры 88-й покачали головами. Эту задачу нужно было передать кому-то вышестоящему.
Дэй и Дуча снова вернулись в джип и отправились в штаб II корпуса в Падуе. Они ехали в сумерках и прибыли около 9 часов вечера. Дэй был словно в полусне от усталости, язык его из-за постоянного пересказа и описания бедственного положения заключенных череде командующих офицеров и G-2 начал заплетаться. На этот раз его слушал штаб генерал-майора Джеффри Киза, командира корпуса.
Снова появились предложения отправить бронетанковую колонну. Дучу, который был экспертом по ситуации в районе озера Прагзер-Вильдзее, отвели в сторону и допросили отдельно. Перед тем как они расстались, Дуча пожал руку своему другу. «Я не могу выразить, насколько благодарен тебе, Вингз, – сказал он. – Я бы никогда не смог зайти так далеко без тебя. Без тебя я буду чувствовать себя потерянным и одиноким»[733].
Дэй ощущал то же самое по отношению к Антону Дуче. Вместе они прошли через многое и стали крепкими товарищами. Измученный и уже скучающий по другу, Дэй направился в штаб-квартиру, где ему предложили остаться на ночь. Он обнаружил, что сохранил портфель Дучи, который итальянец пронес через Доломитовые Альпы, с драгоценной бутылкой шнапса внутри. Вингз достал ее и молча отхлебнул – выпил за их миссию и хороший сон.
Тем временем штаб II корпуса занялся проблемой VIP-заложников, не подозревая, что у гестапо и регионального командира СС на них также были планы. 88-я дивизия помочь была не в состоянии, но другое пехотное формирование корпуса, 85-я «дивизия Кастера», могла. Один из их полков отправился вперед как раз в тот день и должен был оказаться в нужном месте для организации спасательной операции.
Лейтенант Мелвин Дж. Эш оглядел ряд грузовиков и джипов, которые кашляли и ревели, наполняя деревенскую улицу шумом и выхлопными газами. Красивые фасады шале казались тусклыми и безжизненными в утреннем сумраке. Свет восходящего солнца сиял на горных вершинах, но еще не разлился по зеленой долине[734]. Лейтенант Эш устал. Его люди тоже. Полк продвигался с головокружительной скоростью, пожирая сотню километров вражеской территории за день – и теперь, как раз когда они думали, что война закончилась, им поручили новую рискованную миссию[735].
Эш исполнял обязанности командира роты G 2-го батальона 339-го пехотного полка, приняв на себя обязанности капитана Джона Этвелла, который задержался во время наступления[736].
Солдаты 339-го полка, прозванные «Белыми медведями» из-за того, что служили в России во время Первой мировой, находились далеко от своих соотечественников-американцев. Накануне утром они были в городе Беллуно в долине Пьяве, на том же восточно-западном фронте II корпуса, который проходил через Борго-Вальсугану. Когда 2 мая вступило в силу прекращение огня, бо́льшая часть войск союзников находилась на этой линии, занимая южный край Доломитовых Альп или равнину Венето – высшую точку их быстрого боевого наступления с Апеннин и через реку По. Позже в тот же день из штаба 85-й пехотной дивизии пришел приказ направить силы на блокирование дорог в северо-восточную Италию на австрийской границе, чтобы помочь сдержать сдающиеся немецкие войска в Италии и не дать силам противника, не соблюдающим прекращение огня, создать проблемы. По сути, это была часть той же миссии, которую в тот день выполняла оперативная группа 10-й горной дивизии, с которой столкнулся Безумный Джек Черчилль к северу от Больцано. Главной целью 339-й было обеспечение безопасности шоссе 49 – дороги, которая проходила вдоль долины Пустерталь через Нидердорф и пересекала австрийскую границу к востоку от Сан-Кандидо. Поскольку это был также главный путь из северо-восточной Италии к перевалу Бреннер, шоссе 49 стало важным вдвойне.
Перед рассветом 3 мая оперативная группа выступила на север от линии отправления дивизии. Благодаря своему оснащению она могла действовать как самостоятельная единица. 339-й пехотный полк был ядром полковой боевой группы 9 – формирования, состоящего из полка, артиллерийского батальона, инженерной роты и медицинского батальона. Для выполнения миссии была задействована вся боевая группа.
Целый день боевая группа мчалась на север от Беллуно по шоссе 51. На полпути они разделились, один батальон направился на северо-запад, чтобы пересечь шоссе 49 в Доббиако, около Нидердорфа (вероятно, именно передовой элемент этой силы встретил Питера Черчилля и Санте Гарибальди), в то время как два других продолжали двигаться на север к Сан-Кандидо. Продвигаться было трудно. Инженерная рота совершала настоящие подвиги, сооружая импровизированные переправы через реки на месте взорванных мостов и расчищая заснеженные горные перевалы[737]. Через полчаса после полуночи, примерно через 21 час после отправления из Беллуно, оперативная группа 2-го батальона достигла контрольно-пропускного пункта в Сан-Кандидо, продвинувшись на сто километров – дальше, чем любое другое подразделение Пятой армии[738].
Солдаты роты G 2-го батальона едва успели установить блокпост и устроиться на ночлег, когда пришел новый приказ от командира полка полковника Джона Инглиша, переданный из II корпуса. В нем говорилось, что генерал Киз получил информацию от сбежавшего заключенного, что немцы держат в заложниках более 130 VIP-персон и военнопленных в отеле на озере Прагзер-Вильдзее. Полковник Инглиш приказал подполковнику Джону Гессе, командиру 2-го батальона, немедленно организовать и отправить «сильный боевой патруль» для их спасения.
Гессе выбрал для этой работы роту G, усиленную взводом ведения разведки и обработки разведывательной информации и радиоточкой. В отсутствие капитана Джона Этвелла патруль должен был возглавить лейтенант Мелвин Эш. Они собрались в сонном Сан-Кандидо в предрассветной темноте, готовые выступить с первыми лучами солнца[739].
Под руководством Эша и выкрики приказов сержантами взвода по всей линии рядовой Артур Фердинанд и его товарищи по отделению со слипающимися от недостатка сна глазами поднялись в кузов своего автомобиля. 19-летний Фердинанд уже был ветераном боевых действий, закаленным годом на передовой. Уроженец Нью-Джерси, он вступил в армию в сентябре 1943 года, всего через два месяца после своего 18-го дня рождения. Пройдя базовую подготовку, он должен был поступить на годичную программу в колледж, но потребность в людях на передовой взяла верх, и в марте 1944 года его отправили в Италию заменить боевого пехотинца[740]. Еще до вчерашнего головокружительного рывка на север, последние четыре дня 339-й неустанно преследовал остатки немецких войск. Фердинанд и его товарищи, уже на грани истощения, сумели поспать всего пару часов, прежде чем сержант отправил их на это особое задание.
После инструктажа у солдат появилось дурное предчувствие. Да, официально объявили о прекращении огня, но местность впереди и вокруг кишела фанатичными немецкими военными. Они также находились прямо у границы с Австрией – охранять ее входило в обязанности полка. К юго-востоку, в секторе британской Восьмой армии, произошли фатальные столкновения между британскими и немецкими войсками, входившими в группу армий «Юго-Восток», которая не находилась под командованием Фитингхофа и не капитулировала[741]. Кроме того, значительной оставалась опасность попасть под перекрестный огонь между соперничающими партизанскими группами. Наконец, говорили, что заложников удерживал отряд СС.
«Мы были очень встревожены, – вспоминал Фердинанд. – Мы знали, что конец войны близок, а нам, возможно, предстояло очередное сражение»[742]. Никто не хотел стать последним убитым на войне, особенно в подразделении, которое уже вдоволь настрадалось в тяжелых боях.
Однако альтернативы не было – впереди ждали более 130 заложников: гражданские, женщины и дети, чьи жизни висели на волоске. Патруль проинформировали, что «прежде чем немцы сбегут, они уничтожат всех пленных»[743]. В 4:50, как раз когда над горами начало светать, лейтенант Эш подал сигнал, и оперативная группа набрала обороты и выехала на шоссе 49, направляясь на запад.
План миссии был разработан в кратчайшие сроки и основан на разведданных, которые были не только недостаточными, но и совершенно неверными. Доклад командира авиакрыла Дэя, представленный всего несколькими часами ранее в штабе корпуса, исказили. Психически нестабильных охранников СС и СД в отеле не было. Вместо них был гораздо более крупный и хорошо вооруженный отряд пехоты вермахта. И хотя эти немцы должны были защищать пленных до освобождения, они не ожидали, что союзники внезапно, без малейшего предупреждения, появятся на рассвете, готовые к бою. В полумраке восхода, который в глубокой долине Прагзер-Вильдзее наступит позже, сонный немецкий пулеметчик или часовой мог легко принять американский боевой патруль за отряд СС или гестапо, пришедший захватить или казнить заключенных.
Не подозревая, что их миссия была еще опаснее, чем казалось, рота G прошла через Нидердорф и достигла перекрестка, находящегося всего в 800 метрах. Там колонна грузовиков, джипов и бронетранспортеров повернула налево, проехала через железнодорожный переезд и мимо домика железнодорожника.
В разгар лета подъем через зеленую долину мог бы быть живописным. В начале мая же это было путешествием в последнее убежище зимы. Узкая, обледенелая дорога поднималась длинными прямыми и извилистыми кривыми через изолированные деревушки, открытые поля и леса, мимо одиноких церквей и ферм, прижимающихся к обочине или расположенных на заснеженных вершинах холмов. Долина попеременно то сужалась, то расширялась, ее склоны становились все круче, пока скалистые гребни гор не начали нависать над верхушками деревьев. Этот последний отрезок пути был самым опасным, и оперативная группа осторожно следовала по тропе к своей цели.
Возле отеля лейтенант Эш приказал колонне остановиться. Он выбрал один взвод, приказав им выйти из машин и следовать за ним. С каждой минутой они все больше нервничали – особенно рядовой Артур Фердинанд, чей взвод выбрал лейтенант. Покинув остальную часть роты, они, чтобы оставаться незаметными, двинулись по дороге пешком, держа снятое с предохранителей оружие наготове. Наконец сквозь тень деревьев стал различимым отель, стоявший на фоне высокого склона Зеекофеля. Он казался спящим, только несколько огней светились за занавешенными окнами. Люди в начале взвода вдруг заметили немецкий пулеметный пост у дороги впереди. Они укрылись и приготовились стрелять.
Воцарилось напряженное молчание. Немецкие пулеметчики и американские пехотинцы смотрели друг на друга, держа пальцы на спусковых крючках. И те и те были уставшими, нервными, и никто точно не знал, что разглядел под деревьями в зарождающемся рассвете. Одно мгновение – кто-то запаникует, всего один человек, палец которого дернется и нажмет на спусковой крючок, и начнется кровавая баня.
Через несколько мгновений часовые вермахта поняли, что приближающиеся к их позиции солдаты были американцами. Этого они и ждали. Сложив оружие, они сдались. Лейтенант Эш и его люди вышли из укрытия и, оставив одного человека охранять немцев, двинулись к отелю.
Один за другим немецкие сторожевые посты сдавались. За несколько минут все 80 человек Гебхарда фон Альвенслебена сложили оружие. Рота G достигла своей цели, не пролив ни капли крови. «Прагзер-Вильдзее» оказался в руках американцев, а заложники – в безопасности.
Пока лейтенант Эш отдавал приказ остальным членам роты выдвигаться в отель, рядовой Фердинанд встретил первого из освобожденных заключенных, которые приветствовали его и его товарищей с распростертыми объятиями. Он думал только о том, что хотел спать, и спросил, нет ли где-нибудь места, где можно вздремнуть. «Моя комната в вашем распоряжении», – сказал один господин и отвел туда Фердинанда и его приятеля. Упав на кровать, они уснули. И проспали 12 часов[744].
Окончательное наступление роты G и захват «Прагзер-Вильдзее» произошли так тихо, что некоторые заключенные осознали, что свобода уже близко, только за завтраком ранним утром в столовой отеля. В окно они увидели подъезжающие забрызганные грязью военные машины с белой звездой армии США.
Сигизмунд Пейн-Бест заканчивал одеваться в своем номере, когда вошел капрал Энди Уолш, его самопровозглашенный личный слуга, и объявил, что в отеле «полно итальянцев», которые заходят в спальни и угрожают женщинам-заключенным оружием.
Полагая, что давно ожидаемое партизанское нападение на немецких заключенных-родственников началось, Пейн-Бест поспешил вниз. В коридоре он обнаружил полдюжины американских солдат. Санте Гарибальди разговаривал с их офицером. Ликующие партизаны были повсюду, они шумели и врывались в комнаты. Озадаченный Пейн-Бест сообщил американскому офицеру, что он здесь главный, и спросил, что происходит. Офицер представился лейтенантом Мелвином Эшем из роты G 339-го пехотного полка. Его подразделение совершило форсированный марш ночью, чтобы прийти на помощь пленным[745].
Если лейтенант Эш надеялся, что этот чопорный англичанин радостно его отблагодарит, его ждало разочарование. Пейн-Бест принял все сказанное во внимание и объяснил, что заключенные «вполне справляются сами». Он заявил следующее: «Я был бы очень признателен, если бы вы избавились от этих партизан. Они нарушают все наши договоренности и пугают женщин и детей».
Пейн-Бест, по-видимому, думал, что итальянцев привезли с собой американцы. Каким-то образом партизаны услышали об операции – вероятно, когда конвой проходил через Нидердорф – и последовали за ними. Лейтенант Эш понял Пейн-Беста и приказал своим людям вывести непрошеных гостей.
Пока все это происходило, Джимми Джеймс и некоторые другие католики были на мессе в маленькой часовне на берегу озера и вернулись в отель, где их ждал настоящий праздник: у здания стояли машины армии США, солдаты болтали с заключенными. К роте G присоединились еще люди из батальона, сопровождаемые командиром роты, капитаном Джоном Этвеллом[746].
Иза Фермерен была среди верующих, возвращавшихся с мессы. Уставшие, измотанные боями американские солдаты, толпившиеся в отеле, вызвали у нее живой интерес. Они разместили свои долговязые тела на стульях и диванах, вытянув длинные ноги перед собой или закинув их на журнальные столики. Некоторые небрежно засунули руки в карманы, другие держали во рту сигарету. Иза была поражена этим расслабленным поведением, которое было родом из Нового Света. «Некоторые вообще делали только одно – энергично двигали челюстями, пока жевали жвачку, – заметила она, – не кричали и не визжали. Если они вообще разговаривали друг с другом, то отрывисто, бормоча краткие комментарии, которые иностранцу было трудно понять»[747].
Фэй Пирцио-Бироли и Алекс фон Штауффенберг были на одной из своих «экскурсий» – по-видимому, ночной – и вернулись в отель, когда американские солдаты пытались очистить его от партизан. Итальянцы нелепо настаивали на том, что вся территория находится под их контролем, и американцы быстро теряли терпение[748].
Пейн-Бест, стремясь продемонстрировать свою власть и показать, что он здесь главный, представил капитана Этвелла некоторым офицерам вермахта, включая двух Альвенслебенов, которые теперь были военнопленными. Пейн-Бест дал о них восторженные отзывы и посоветовал Этвеллу хорошо с ними обращаться.
После знакомства Пейн-Бест решил угостить уставших, голодных американцев завтраком. Посылки Красного Креста вскрыли, и изумленные солдаты, ожидавшие увидеть голодных и отчаявшихся узников, получили «великолепный завтрак», поданный персоналом отеля – «красивыми и очаровательными девушками». Пейн-Бест был чрезвычайно горд тем, что он и его товарищи могли «обеспечить наших спасителей полноценным питанием и даже сигаретами»[749].
Несмотря на первоначально несколько неприветливый прием, Пейн-Бест был глубоко благодарен американцам. Их прибытие освободило его от ответственности, которую «при плохом здоровье мне было едва ли под силу вынести». Обычно он пил очень мало, но после прибытия в «Прагзер-Вильдзее» выпивал почти по бутылке бренди Фитингхофа в день. Вспоминая 4 мая 1945 года несколько лет спустя, он писал:
«Мы гордимся американской армией. Просто поразительно, сколько усилий они приложили, чтобы обеспечить нам комфорт и безопасность, и какими славными ребятами они были. Все они проявляли к нам непосредственную, почти детскую доброту… Они считали, что все замечательно, открыто говорили об этом и, очевидно, наслаждались нашей компанией. Казалось, в них не было ненависти по национальному признаку… Казалось, среди них были представители всех народов мира, они говорили по-немецки, по-французски и даже по-русски, и все же все несли на себе печать, что они граждане США, и гордились этим[750]».
Курт фон Шушниг чувствовал то же самое. В тот день он записал в своем дневнике: «Американцы!.. Мы свободны! Я не могу писать об этом. Я не могу выразить, что мы чувствуем. Как можно описать Свободу?
Американские войска произвели на нас глубокое впечатление. Помимо снаряжения и запасов, которые кажутся нам совершенно невероятными, идеальная дисциплина в их рядах и отношение офицеров к солдатам были образцовыми. Они делают для нас все, что могут. Они помогают нам, сочувствуют, понимают, каково нам, и не навязываются – короче говоря, Люди с большой буквы.
Вот какая она – Америка. Вот она, недисциплинированная, полностью механизированная и декадентская нация, о которой мы читали в нацистских газетах. Ну, теперь понятно, почему они выиграли войну»[751].
Позже в тот же день в отель прибыла съемочная группа «Пате́» и сделала видео и фотографии американцев с заключенными на террасе отеля на берегу озера. К тому времени американские старшие офицеры, включая полковника Джона Т. Инглиша, командующего офицера 339-го полка, и даже генерал-майора Джона Б. Коултера, командира дивизии, прибыли, чтобы озарить своим присутствием освобожденных VIP-персон и принять участие в фотосессии[752].
Одного человека там не было – того, благодаря кому все и произошло, чья инициатива и стойкость перед лицом испытаний принесли новости о бедственном положении заключенных к линиям союзников. Тем утром, пока Антона Дучу везли обратно в «Прагзер-Вильдзее», командира авиакрыла Гарри Вингза Дэя доставили в штаб-квартиру Пятой армии США в Болонье, где с ним беседовали старшие офицеры разведки – настоящий «парад мундиров». Днем на легком самолете его отправили во Флоренцию, где снова допросили. В ту ночь его разместили на великолепной вилле. «Это было просто прекрасно, – вспоминал он позже, – сидеть на террасе теплым вечером, разговаривать с людьми на родном языке и трапезничать как полагается»[753].
Долгое и странное путешествие привело его сюда из Англии. Его самолет сбили всего через несколько недель после начала войны, он провел годы в лагерях для военнопленных, сыграл ведущую роль в Великом побеге, был заключенным в концентрационных лагерях и заложником у СС и СД, постоянно подвергался угрозам расстрела. И, наконец, он пережил изнурительный поход через Альпы. Каждый из заключенных прошел свой уникальный путь: кого-то предали коллеги – секретные агенты, кого-то захватили в бою, кого-то уличили в заговоре против Гитлера, кого-то гестапо увезли из собственных домов – и у каждого был свой взгляд на испытания, которые они прошли с тех пор, как из Берлина пришел приказ схватить VIP-персон и использовать их в качестве заложников, чтобы торговаться с союзниками или убить.
Практически для всех путешествие закончилось на террасе отеля с видом на спокойные зеленые воды озера Прагзер-Вильдзее, где они улыбались, позируя на камеру, и непринужденно болтали с солдатами, будто так выглядел каждый их день. Хотя там скорее закончились только испытания. Само путешествие закончится, когда они вернутся домой и воссоединятся с теми членами семьи, которые пережили войну.
Путешествие могло закончиться совсем иначе, если бы шеф гестапо Ганс Филипп, которому было приказано собрать заложников, доставить их в Австрию и казнить, осуществил свою миссию. Он этого не сделал и три дня спустя, когда заключенные праздновали освобождение, покончил с собой[754]. Подразделения СС и СД обергруппенфюрера СС Карла Вольфа так и не появились, и к тому времени, когда его сообщение о заложниках достигло фельдмаршала Александера, заключенные уже были освобождены.
Празднование в «Прагзер-Вильдзее» продолжалось несколько дней. 8 мая началась эвакуация. С эскортом из броневиков и прикрытием из самолетов, летящих прямо у них над головами, освобожденных заложников перевезли на юг в Верону, а затем на остров Капри, где они дали официальные интервью о своем опыте. После этого они разъехались – некоторые вернулись в опустошенную Германию, другие – на освобожденную родину, кто-то отправился собирать остатки своей прежней жизни, а пара человек – в тюрьмы союзников. Многим праздновать было нечего. Кого-то, включая некоторых советских заключенных и других предателей родины, по возвращении домой ждала казнь.
Часть Европы все еще находилась во власти фашистов. Курт и Вера фон Шушниг и их маленькая дочь Сисси провели последние недели мая на Капри. Это была настоящая идиллия. Американские хозяева, как всегда, были щедрыми и заботливыми, однако вернуться на родину Шушнигам было не суждено. Восточная Австрия, включая Вену, оказалась под советской оккупацией[755], которая продлилась в течение многих лет. Бывшего канцлера и его семью, как и миллионы других людей, вывезли из страны. «Мы бы все отдали, чтобы узнать, как дела дома, – писал он в своем дневнике. – Кто из наших друзей еще жив, а кто не пережил эти ужасные годы». Иногда они с Верой встречали офицеров союзников, которые были в Австрии. «В такие моменты нас охватывала непреодолимая тоска по дому»[756].
Бывшие Великие беглецы Джимми Джеймс и Сидни Доуз воссоединились со своим старым другом и лидером Вингзом Дэем и вместе вылетели домой на транспортном самолете Королевских ВВС 13 мая. Когда они пересекали английское побережье в яркий, ясный день, Дэю казалось, что все это испытание было дурным сном: «Мне кажется, будто я покинул Англию всего несколько часов назад… а не шесть лет». Приземлившись, он спустился на землю, и не только буквально. Переведенный в реабилитационный лагерь для возвращающихся военнопленных в Королевских ВВС Косфорд в Шропшире, он был не в настроении для лирики: «Позвонил жене. Мать умерла. Поэтому напился»[757].
Джимми Джеймс был более склонен к размышлениям. «Мы ступили на нашу родную землю и с огромным облегчением и радостью вдохнули воздух свободы, – вспоминал он позже. – Много раз за последние годы мы сомневались, наступит ли этот момент. Что бы ни принес мир, мы до него дожили. Мы пережили кошмар, который может произойти в любой стране, где торжествуют силы тоталитаризма»[758].
Гитлер умер. Третий рейх превратился в дымящиеся руины. Но путешествия заключенных – столь разнородной группы мужчин и женщин, объединенных ненавистью и отчаянием Гитлера, связанных общей стойкостью к ужасам и лишениям, – продолжались, хотя они и шли разными дорогами.
На всю оставшуюся жизнь Джимми Джеймс запомнил три строки из письма, которое он написал своей тете Флоренс 6 мая 1945 года из «Прагзер-Вильдзее»: «Я не знаю, с чего начать, главное – американцы здесь, и мы свободны. Я с трудом могу это осознать; после пяти долгих лет все так похоже на сон. Я не верил, что это когда-нибудь закончится». Покидая аэропорт Блэкбуш 13 мая, Джимми нес в кармане своего потрепанного старого пальто Королевских ВВС два мятых листка, заполненные подписями странной группы мужчин и женщин, с которыми он провел предпоследний этап своего долгого путешествия по коридору смерти. Глядя на эти имена, он знал, что, хотя все казалось абсолютно невероятным, это случилось на самом деле.