На южной стороне долины Пустерталь возвышаются Доломитовые горы, образуя огромный массив шириной 28 километров. Среди его вершин – огромное лопатообразное лезвие Зеекофеля, нависающее над глубокой зеленой ледниковой долиной. У подножия горы, длинное и овальное, похожее на зазубренный кремневый клинок, расположилось зелено-голубое озеро Прагзер-Вильдзее, которое итальянцы называют Лаго-ди-Брайес. Известное как жемчужина Доломитовых озер, Прагзер-Вильдзее является главным элементом местного фольклора, согласно которому там, где южный берег встречается с подножием Зеекофель, находится дверь в подземный мир.
На северо-западном берегу, где покрытые соснами скалистые склоны спускаются к пологим зеленым холмам, стоит четырехэтажный отель «Прагзер-Вильдзее», великолепный образец альпийской архитектуры, созданный во время расцвета Австро-Венгерской империи. Три фронтона отеля из-под глубоких карнизов смотрят в сторону Зеекофеля.
Отель «Прагзер-Вильдзее» долгое время был популярным курортом среди богатых и титулованных европейцев – в первые годы его существования в отеле останавливался сам эрцгерцог Франц Фердинанд[639], до своего рокового убийства.
В конце апреля 1945 года, в этот понедельник сразу после обеда, одинокая машина проехала по извилистой лесной дороге, ведущей от шоссе Нидердорф, проехала под соснами и остановилась у отеля. В машине находился коммандер Франц Лидиг, который приехал от имени заключенных, чтобы убедиться, что отель готов принять 139 новых гостей.
Лидига сопровождали две женщины-заключенные, которые считались наиболее квалифицированными для оценки пригодности размещения[640]. Одной из них была мисс Элизабет Кайзер. Ее отец, Якоб Кайзер, был социалистическим политиком, вовлеченным в заговор против Гитлера. После его ареста Элизабет содержалась в заключении вместе с матерью Терезой и дядей и тетей Йозефом и Кете Мор[641]. Другой женщиной, сопровождавшей Лидига, была миссис Кете Гудзент, чьего мужа осудили как члена так называемого Союза немецких офицеров[642] – военнопленных, которые попали в руки Советов и которых убедили стать предателями и сражаться за СССР. Как и несколько других женщин-заключенных, Гудзент была разлучена со своими детьми после ареста и уже долгие месяцы не знала, что с ними происходит[643].
Генералы люфтваффе наконец собрали чемоданы и покинули отель, к большому удовлетворению владелицы Эммы Хайсс-Хелленштайнер[644]. Однако в отеле не хватало персонала, и он был закрыт для посетителей так долго, что значительно обветшал. Отопительная установка зимой замерзла и теперь представляла собой паутину из лопнувших, протекающих труб. Также не хватало топлива. Хотя сейчас и была середина весны, температура больше походила на зимнюю, так как отель находился высоко в Альпах. Мисс Кайзер и миссис Гудзент начали принимать меры, чтобы обеспечить тепло, по крайней мере, в комнатах для пожилых заключенных. В течение следующих нескольких дней все заведение будет держаться на плечах этих двух женщин[645].
Госпожа Хайсс-Хелленштайнер определила самые теплые комнаты и, используя информацию, предоставленную мисс Кайзер и миссис Гудзент, выделила первый этаж для пожилых Тиссенов, Гёрделеров и Штауффенбергов, а также Шахтов и греческих генералов. Хеберляйнам и Шушнигам был выделен второй этаж с Мартином Нимёллером, большинством ирландцев и англичанами. Третий этаж она выделила Блюмам, оставшимся австрийцам, чехам, датчанам и венграм. Из деревни пришел мужчина, который должен был включить подачу воды, а госпожа Хайсс-Хелленштайнер разожгла печи и начала готовить для будущих гостей густой суп из манной крупы[646].
В Нидердорфе по-прежнему было опасно. Хотя Пейн-Беста вполне устраивала возможность управлять ситуацией, как и разоружение СС, другие, в том числе Вингз Дэй, думали иначе. Ратуша теперь была полностью захвачена Гарибальди и украшена итальянскими флагами. Ферреро, все еще разочарованный из-за того, что нападение не состоялось, повел отряд партизан к востоку от города, к Зекстену и Сан-Кандидо[647], преследуя отступающие немецкие колонны, захватывая пленных и привозя большие партии оружия в ратушу, чтобы раздать другим партизанам[648].
Несмотря на свободу от СС, заключенные все еще оставались под угрозой со стороны дезертиров и фанатичных нацистов, которые не переставали вести борьбу. Немецкие заключенные в особенности могли стать жертвами нападения со стороны различных банд партизан-мародеров, включая Ферреро, которые вершили расправу над всеми, кто, по их мнению, этого заслуживал. Из первоначального отряда охраны СС 11 остались в Нидердорфе, некоторые присоединились к своим бывшим подопечным, надеясь, что заключенные замолвят за них словечко, когда придут союзники. Оберштурмфюрера СС Эдгара Штиллера среди них не было. Он отчаянно хотел отправиться в «Прагзер-Вильдзее», но слишком боялся возмездия со стороны союзников, если они его схватят, и со стороны гестапо, если его увидят на стороне врага[649]. Бонин, Дуча и Пейн-Бест пытались убедить его пойти с ними, но ему не хватило смелости. К одному из людей Штиллера в Нидердорфе присоединились его жена и дочь, и он находился в таком же положении[650].
Несмотря на угрозу, жители деревни и заключенные спокойно гуляли, наслаждаясь ложным чувством безопасности. Джимми Джеймс и Сидни Доуз отправились на прогулку по долине Пустерталь с Изой Фермерен и графиней Гизелой фон Плеттенберг в сопровождении бывшего венгерского министра внутренних дел барона Петера Шелла – странная группа людей, которые никогда бы не собрались вместе при обычных обстоятельствах[651].
Позже в тот же день заключенные сели в машины, чтобы, как они надеялись, совершить последнее путешествие в плену. Хотя технически они уже не были пленниками, они оставались заложниками изменчивых и нестабильных сил, царящих вокруг них. И хотя пехотинцы вермахта Альвенслебена защищали их, в нынешней суматохе они могли стать и их убийцами.
Всех заключенных по очереди пришлось переправлять несколько часов подряд. Посадка в грузовики у здания ратуши была не самым приятным опытом для некоторых из них, поскольку они подвергались насмешкам и оскорблениям со стороны враждебно настроенных людей Бадера и Штиллера, которые задержались в Нидердорфе. Некоторые из бывших охранников злились из-за случившегося, и, по их мнению, немецкие заключенные были предателями, которые несли ответственность за поражение Гитлера и собственное затруднительное положение. «Гитлер бы победил, если бы не эти люди, – сказал один эсэсовец, – а теперь, пока нам приходится бояться за свои жизни, их везут на машинах в комфортабельные отели»[652].
Путешествие к озеру Прагзер-Вильдзее было напряженным. Хотя большинство транспортных средств добрались туда без происшествий, один из автобусов сломался на полпути на крутой извилистой дороге. Джимми Джеймс был среди пассажиров, которым пришлось остаток пути идти пешком. Он на себе почувствовал изменение высоты. Во время его прогулки с дамами внизу долины погода была весенней: солнечной и приятной, но, когда они поднимались по узкой долине Прагзер, становилось все холоднее и пошел снег. Однако стоило им зайти за поворот, открывающий вид на Зеекофель, облака рассеялись, и солнце засияло в верхушках сосен, открыв «сказочную страну ослепительно белых снежных кристаллов, подчеркивающих красоту этого молчаливого амфитеатра в горах. После многих лет, проведенных за колючей проволокой, сторожевыми вышками и стенами камер, все казалось мне чудесным сном»[653].
Когда они прибыли, комнаты для них уже подготовили, но в здании царил жуткий холод. Госпожа Хайсс-Хелленштайнер приветствовала их у двери и извинилась за то, что отель в настоящее время не оборудован для холодного климата.
Несмотря на холод, Фэй Пирцио-Бироли радовалась. Впервые за несколько месяцев у нее была своя комната, а после ужасов Бухенвальда и Дахау озеро Прагзер-Вильдзее казалось раем на земле. Она часами сидела у окна, глядя на горы[654]. Однако ее радовал не только великолепный вид. Она знала, что за этими вершинами, менее чем в 90 километрах отсюда, находится Бразза, чудесная загородная вилла недалеко от Удине, где она и ее маленькие мальчики жили до ареста. Она знала, что там их больше нет, но чувствовала, что Бразза зовет ее. Прошло семь месяцев с тех пор, как она в последний раз видела Коррадо и Роберто в Инсбруке. Она все еще слышала крики Коррадо, когда его увозили, и воспоминания возвращались всякий раз, когда она пыталась заснуть. Фэй хотела уйти и найти дорогу домой, но не могла заставить себя сделать это: «Я чувствовала себя слишком слабой и неуверенной в себе. Когда человек находится в группе, где все решают другие, он теряет смелость действовать в одиночку»[655].
В тот первый вечер единственными отапливаемыми помещениями были кухня и большая комната рядом с ней, временно переоборудованная в обеденную зону и комнату отдыха. Пейн-Бест казалось, что они оказались «буквально в холодильнике»[656]. Снег все не переставал.
О безопасности заключенных позаботились. Теперь ротой вермахта командовали два офицера, оба из семьи Альвенслебен. Во время противостояния в Нидердорфе в город въехал одинокий мотоциклист. В общей неразберихе никто поначалу не обратил внимания на капитана Гебхарда фон Альвенслебена, кузена Вихарда. Внезапное прибытие Гебхарда было чистой случайностью. Он направлялся в Милан, где его жена работала в штабе группы армий «Юго-Запад». Из-за боев вокруг озера Гарда он не смог дозвониться до нее и был вынужден повернуть назад. Когда Вихард понял, что его кузен в Нидердорфе, он заставил его разрешить ситуацию с заключенными, попросив Гебхарда взять на себя командование отрядом из 80 человек и заняться обороной Прагзер-Вильдзее, тогда как он сам должен был остаться со вторым отрядом в Нидердорфе. Необходимо было обеспечить безопасность обоих пунктов, поскольку деревня была единственным узлом связи между Прагзер-Вильдзее и внешним миром. Гебхард согласился и был назначен офицером поддержки, связующим звеном между Вихардом и бывшими заключенными.
Отель защищать было несложно. Он стоял посреди заснеженных гор, к нему вела одна-единственная узкая извилистая дорога – настоящая крепость. Гебхард разместил четыре тяжелых пулемета в ключевых точках вокруг территории отеля и пятый на крыше[657]. Да, так заключенным было спокойнее, но ситуация за пределами оборонительного кольца оставалась опасной. Помимо угрозы со стороны партизан, была вероятность, что озлобленные люди СС и СД могут прийти туда в поисках мести.
На самом деле в первый же вечер Штиллер и по меньшей мере два десятка солдат появились в отеле, но не для того, чтобы отомстить. Штиллер передумал и надеялся, что еще сможет принять предложение о размещении, сделанное ему Бонином, Дучей и Пейн-Бестом. Миссис Хайсс-Хелленштайнер была поражена, увидев столь много военных.
Лидиг посоветовал проявить осторожность, и СС и СД оставили снаружи. Так повторилось произошедшее ранее противостояние. Однако на этот раз они были безоружны. Стороны просто злобно смотрели друг на друга три часа, и в конце концов ренегаты, которым было отказано во входе в здание, удалились и скрылись в темноте[658]. Предсказать, вернутся ли они, было невозможно.
Среди многочисленных преимуществ уединенного, величественного места была частная часовня на территории отеля. В это холодное майское утро она стала местом проведения особой мессы.
Часовня Богоматери Скорби представляла собой крошечное каменное сооружение, стоявшее в живописном месте на берегу озера в нескольких сотнях метров от отеля. Духовенство среди заключенных слышало о ней от священника в Нидердорфе, но, когда они увидели часовню, ее тихая красота превзошла все, что он описал. Им дали гостии и вино для службы, и, прибыв в отель, они немедленно начали к ней готовиться. Эмма Хайсс-Хелленштайнер помогла им отнести по заснеженной тропе ткани, кубок, дароносицу, свечи и белье, и в ту ночь прелаты составили подробное объявление о четырех мессах, которые должны были состояться на следующий день[659].
Эти священные обряды были одними из немногих моментов мира и гармонии. Многие из заключенных теперь, когда они официально больше не были пленными, начали отстаивать свои права. Чувствуя – совершенно ошибочно – безопасность в этом приятном месте, изолированном от хаоса и насилия войны, многие начали препираться, жаловаться и даже воровать. Комнаты им выдали в соответствии с потребностями, и это нравилось не всем. Несколько военных, которых разместили на третьем этаже в комнатах для прислуги, ворчали, жалуясь, что помещения должны распределить в соответствии с тем, кто выиграл войну. Немцы начали ее и потерпели поражение, поэтому союзники должны получить лучшие комнаты, а немецкие заключенные – спать на чердаке для прислуги. Из-за жалоб и споров атмосфера накалялась, и, как старший офицер британского контингента, Вингз Дэй был призван в качестве арбитра. Он отклонил претензии союзных пленных, посчитав их незначительными, и постановил, что все должно оставаться как есть[660].
Другим недовольным был советский подполковник Виктор Бродников. Он утверждал, что потерял во время плена все, у него осталась только форма. Он начал составлять список требований: «Пара обуви, рубашка с воротником, пара трусов, пара носков, носовой платок, бритва с лезвиями, помазок для бритья, губка или фланель, кусок мыла и зубная щетка»[661].
Эмма Хайсс-Хелленштайнер, до этого радовавшаяся возможности принимать столь высоких гостей, быстро поняла, что некоторые из них были довольно жадными. В первую ночь она обнаружила, что практически все мягкие подушки и перины с третьего этажа исчезли, что усугубило недовольство мужчин-союзников. Оказалось, что их утащил греческий генеральный штаб. За первым же ужином она заметила, что, несмотря на щедрые порции, многие из обедающих тайком уносили дополнительные пайки в свои спальни. Она списала это на долгие годы пребывания в лагерях – узники всегда пытались спрятать что-нибудь на случай тяжелых времен. Однако она не была так милосердна, когда из ее погребов, которые она щедро открыла для всех, исчезло 60 литров вина[662].
После стольких месяцев – а в некоторых случаях и лет – тюремного заключения и лишений неудивительно, что люди предались обжорству. Но злоупотребление гостеприимством хозяйки привело к тому, что всю еду и вино стали выдавать порциями[663]. Своеобразное возвращение к порядкам тюремной жизни.
Каждый справлялся с новой, неконтролируемой ситуацией по-своему. Некоторые пытались установить свой авторитет. Полковник Джон Макграт считал, что нужна военная дисциплина. Надев свою полную британскую армейскую форму, которую он сумел сохранить в безупречном состоянии, и увенчав ее фуражкой Королевской артиллерии с алой полосой, он не стал захватывать власть, но придал происходящему «военный тон», что нравилось не всем. Пейн-Бест, которому Макграт был симпатичен, «находил его попытки привнести толику военного стиля в нашу приятную повседневную жизнь немного утомительными»[664].
Некоторые все еще чувствовали атмосферу тюремного лагеря – и, конечно, она окружала и Хью Фалконера, агента УСО и радиоэксперта, когда он раздобыл радиоприемник. Приемник был старым и требовал доработки, но вскоре он начал принимать передачи от BBC и Allied Forces Network[665]. Большинство бывших заключенных жаждали узнать новости из внешнего мира, и услышанное их обнадежило. Однако некоторые из эсэсовцев, которые сопровождали заключенных, не могли отказаться от привычных правил и взглядов. Один из них, обнаружив, что Фалконер слушает BBC, пришел в ярость. Он отчитал Фалконера, заявив, что радио запрещено для заключенных, а прослушивание иностранных передач является правонарушением. Он отказывался внимать здравому смыслу и начал угрожать применить силу. Только когда появился Бонин и приказал ему соблюдать приличия, ситуация устаканилась[666].
Для группы высокопоставленных бывших заключенных, оказавшихся в такой щекотливой ситуации, события во внешнем мире складывались не лучшим образом. Немецкие войска хаотично отступали по дорогам к перевалу Бреннер, и нередко случались ужасные инциденты. Ходили слухи, что гауляйтер Франц Хофер сформировал мощную армию СС и вел военные действия вокруг Больцано. Другой слух гласил, что он создал собственное тирольское партизанское движение и продвигался от перевала Бреннер на юг[667]. В лесах также были банды немецких дезертиров и отставших, которые, по словам Джимми Джеймса, «перерезали бы горло за одежду или еду»[668]. Некоторые из этих ренегатов были иностранными солдатами на службе вермахта и армий СС – в большинстве своем бывшими солдатами Красной армии, которые предпочли службу Германии медленной голодной смерти в лагере для военнопленных. Они были готовы на все, чтобы получить гражданскую одежду, тем самым скрыв доказательства своей измены[669].
Помимо угрозы со стороны группировок изгоев армий СС или даже вермахта, различные партизанские группировки все чаще терроризировали районы Северной Италии. Теперь, когда с немцами было почти покончено, на передний план вышли территориальные и политические претензии, часто доходило до применения насилия. В этот день – 1 мая – югославские партизаны вошли в итальянский город Триест, вызвав ужас среди местного населения[670]. Похожие столкновения произошли в Тироле, из-за своей немецко-итальянской истории ставшем его очагом разлада. Конкурирующие группы тяжеловооруженных, недисциплинированных и агрессивно настроенных бойцов – включая коммунистов, итальянских националистов и проавстрийцев – были настроены захватить Южный Тироль. Друг друга они ненавидели даже больше, чем нацистов. Международные и политические заключенные были теми, кого не терпела одна сторона и чествовала другая. Если бы их обнаружили, их могли захватить в качестве трофеев или подставных лиц.
Все фракции вооружились из огромного запаса, оставленного отступающей армией. Ситуация была еще более опасной для заключенных, так как подкрепления вермахта, которых капитану Вихарду фон Альвенслебну обещали Фитингхоф и Рёттигер, казалось, и не собирались прибывать[671].
Партизаны, дезертиры и карательные отряды СС были не единственными, кто бродил по сельской местности. Несколько заключенных, каждый с собственными мотивами, ушли в неизвестном направлении. Гарибальди и Ферреро возглавляли своих партизан у Нидердорфа. Они устроили форпост в доме, принадлежащем двум немецко-итальянским сестрам, Эмме и Терезе Вассерман. В царящем хаосе сестры впоследствии открыли свои двери для СС, которые ненадолго заняли их кухню, а позже для двух американских офицеров, которые продвинулись далеко вперед своих подразделений[672].
В течение первых часов после прибытия в «Прагзер-Вильдзее» Хайдель Новаковски, которая пользовалась симпатией некоторых мужчин-заключенных и вызывала подозрения у многих других, исчезла вместе с Раймондом ван Ваймершем, который, по-видимому, собирался совершить еще один Великий побег. Влюбленная пара нашла брошенную машину и отправилась покорять заснеженные районы в поисках романтического приключения. Больше никто из заключенных Хайдель не видел. Возможно, именно ее побег побудил другого влюбленного в нее мужчину, Василия Кокорина, принять предложение местных партизан-коммунистов присоединиться к ним в горном убежище[673].
Другие советы в той или иной степени боялись освобождения. Комбриг Иван Георгиевич Бессонов раздобыл немецкий пистолет у партизан Гарибальди и отправился в горы в одиночку. Он был убежден, что если будет ждать освобождения, то его передадут Советам и казнят. «Русские не признают пленных, – сказал он. – Из плена нет возврата. Мы знаем, каковы методы американцев. Они скажут: «Кто это?», и, узнав, что я русский, наклеят мне на зад 25-центовую марку и отправят на виселицу»[674].
Он был прав, и его соотечественники генерал-майор Петр Привалов и подполковник Виктор Бродников знали это, но, похоже, растеряли свое мужество и лишились воли к жизни. Они остались в «Прагзер-Вильдзее» и ждали своей участи.
Все, кроме нескольких заключенных, вняли мольбам Альвенслебена оставаться на территории отеля[675]. Чувство безопасности быстро испарялось. Дело было не только во внешних угрозах – их запасы продовольствия истощались. Горожане Нидердорфа осыпали заключенных едой, вином и вообще были крайне гостеприимны, но на эти великолепные обеды уходили накопленные за годы запасы. Кладовые Нидердорфа опустели, и пополнения не предвиделось[676].
Самая страшная угроза заключенным была совершенно неизвестна, они о ней даже не догадывались. Во вторник, 1 мая, всего в 20 километрах, в маленькой австрийской деревне Зиллиан, недалеко от итальянских пограничных городов Сан-Кандидо и Зекстен, местный глава гестапо Ганс Филипп получил срочный телекс из штаб-квартиры гестапо в Клагенфурте. Ему отдали приказ немедленно отправиться к озеру Прагзер-Вильдзее и доставить заключенных на австрийскую сторону границы, где их будет ждать несколько автобусов. Далее в приказе недвусмысленно говорилось, что его цель – казнить их всех[677]. Филипп не хотел рисковать и отправляться в Северную Италию, где царил сущий ад, и потому сидел над приказом, не зная, что делать.
В тот же день Антон Дуча прибыл в «Прагзер-Вильдзее», чтобы посмотреть, как обустраиваются бывшие заключенные. Он принес две новости – одну обнадеживающую, другую крайне тревожную. Он приехал в обеденное время и нашел заключенных в столовой отеля. Он сел рядом с Вингзом Дэем в конце одного из длинных столов у входа и сообщил хорошую новость: американцы вот-вот доберутся до Больцано, они всего в 90 километрах. Менее приятной новостью было то, что итальянские партизаны начали действовать раньше американцев. Когда они столкнутся с южнотирольскими австрийскими партизанами, будут неприятности. Дуча нарисовал мрачную картину безудержного насилия: убийства, изнасилования, поджоги и грабежи. Вскоре волна достигнет «Прагзер-Вильдзее», и у роты вермахта не будет достаточно сил, чтобы остановить ее. По мнению Дучи, чтобы спасти заключенных, необходимо было обратиться напрямую в штаб-квартиру союзников, объяснить затруднительное положение и надеяться на спасательную операцию. Радиокоммуникация находилась в состоянии полной неразберихи, и единственным способом достучаться до союзников было передать сообщение лично.
Прошло три дня после побега Безумного Джека Черчилля из Нидердорфа. Он, возможно, уже достиг позиций союзников, и, если это было так, помощь могла уже быть в пути. Но, так как ничего не было известно наверняка, необходимо было предпринять еще одну попытку.
Дуча был готов к опасному путешествию через ряды врага. Дэя волновала эта мысль. Для него сидеть в стороне, в отеле, отдыхать вместе с группой стариков, женщин и детей, пока величайшая война в истории достигала своей развязки, было невыносимо. Он сожалел, что не ушел с Безумным Джеком, и думал присоединиться к Ферреро в Нидердорфе, но теперь видел более реальный способ внести свой вклад в приближающуюся победу.
Он тут же вызвался сопровождать Дучу. «Я твой человек, Тони, – сказал он. – Веди меня на фронт. Я как-нибудь переправлюсь, и ты пойдешь со мной»[678].
Нельзя было терять ни минуты. Через час они ушли.