В бункере фюрера под разрушающейся столицей с фатальной неизбежностью разворачивались последние дни Третьего рейха. Это был период взаимных обвинений, предательств и казней.
Вскоре после полуночи, на небольшой гражданской церемонии, Гитлер женился на своей давней любовнице Еве Браун. Изможденный, измученный фюрер был в своей форме, а невеста в длинном черном платье из тафты – одном из его любимых. На свадьбе присутствовали несколько верных и надженых людей: Йозеф Геббельс и его жена, Мартин Борман, а также секретарши Гитлера Герда Кристиан и Траудль Юнге[578].
Накануне Гитлер узнал о тайных попытках Гиммлера вести переговоры с союзниками, о чем было объявлено по шведскому радио. Гитлер был поражен предательством «верного Генриха». Заместитель Гиммлера в Берлине Герман Фегелейн был допрошен и казнен в саду канцелярии, а одного подчиненного отправили выследить предателя, наказать его и убедиться, что он не станет преемником Гитлера на посту фюрера[579].
Поражение стало очевидным даже для самых безумных фанатиков, и Гитлер размышлял о своем конце. Через 36 часов он будет мертв. Офицеры СС Фридрих Бадер и Эдгар Штиллер могли не ждать приказов или указаний из Берлина. Они были полностью предоставлены сами себе, а их заложники – исключительно их милости.
Утро тянулось медленно. К тем заключенным, которым посчастливилось разместиться в отелях «Бахманн» и «Эбнер», не приставили такой же пристальной охраны из ночных дежурств Бадера и Штиллера. Тем не менее они чувствовали себя не в своей тарелке и по очереди дежурили сами. Слухи о надвигающейся ликвидации не позволяли снизить бдительность или перестать чувствовать страх.
Помимо британцев, наибольшему риску подверглись священнослужители и члены семей Гёрделер и Штауффенберг. Из всех заложников их Гитлер ненавидел сильнее всего. Убежище для священнослужителей нашли в пресвитерии католической церкви, которая стояла на улице в стороне от площади на северной окраине деревни. Там отец Йозеф Брюггер, которого Карл Кункель нашел «добросердечным человеком», был более чем счастлив открыть свои двери для высоких гостей. Иоганн Нойхойзлер предпочел бы остаться с другими заключенными в ратуше, полагая, что будет правильно провести с ними час неопределенности. Однако его уговорили перейти в пресвитерий. «СС на взводе», – сказали ему двое священнослужителей. Они слышали, что Гитлер покончил с собой. Если это правда, они боялись, что люди Бадера придут в ярость и станут искать мести[580].
Каноник Нойхойзлер отправился к Штиллеру и со всей решимостью, на которую был способен, сказал: «Мы идем в пресвитерий. Не пытайтесь нас остановить». После короткого спора Штиллер сдался. У Нойхойзлера оставалось одно последнее требование. Следующий день был воскресеньем, и он был решительно настроен провести мессу. «Дайте свое разрешение, – умолял он Штиллера. – Я договорюсь с пастором». Штиллер некоторое время сопротивлялся, но в конце концов согласился. Около полуночи 12 священнослужителей и члены семей Штауффенберг и Гёрделер направились в пресвитерий, где Брюггер принял их как родных. Нойхойзлер не спал до 2:30 ночи, разговаривая со Штауффенбергами и Гёрделерами. Кункель постелил себе в кладовой, завернувшись в одеяла и пальто, чтобы согреться. Мало кто крепко спал той ночью.
В отеле «Бахманн» около 3 часов ночи Пейн-Бест, сидевший как на иголках, был вырван из беспокойного сна возвращением генерала Георга Томаса[581].
Томас объяснил, что Бонину удалось найти в деревне командный пункт вермахта. В форме полковника Бонину не составило труда убедить тамошнего капитана позвонить в штаб Фитингхофа[582]. Поскольку армия отступала, а связь была нестабильна, Бонину пришлось ждать несколько часов, прежде чем он наконец дозвонился. Уже за полночь ему удалось поговорить с начальником штаба Фитингхофа, генералом Гансом Рёттигером. Бонин объяснил ситуацию, в которой оказались заключенные, и выразил надежду на то, что Фитингхоф сможет помочь. Рёттигер сказал ему, что Фитингхофа нет, но пообещал поговорить с генералом и попросить его перезвонить[583].
Затем Бонину пришлось прождать еще два часа. Наконец, около двух, позвонил Фитингхоф.
Он сочувствовал тяжелому положению заключенных и признал, что война в Италии фактически закончилась. Ему было приказано отступать в Доломитовые Альпы – регион, где находились заключенные, – и защищать его до последнего. Тем временем он пытался договориться с союзниками о прекращении военных действий. (Его посланник вылетел на встречу с фельдмаршалом Харольдом Александером примерно 36 часами ранее.) Он подтвердил, что будет нести ответственность за всех VIP-заключенных, убитых в его районе, и пообещал отправить офицера вермахта с ротой пехоты, которые должны будут взять заключенных под охрану. Он также обещал уведомить американцев, что район вокруг Нидердорфа является нейтральной зоной и что он сам примет меры, чтобы не устанавливать там никаких оборонительных сооружений[584]. В теории план был отличный. Похожая нейтральная зона двумя неделями ранее образовалась для содействия освобождению концентрационного лагеря Берген-Бельзен[585]. Но это было на Западном фронте, где ситуация была гораздо менее хаотичной и где эпидемия тифа отпугивала людей, и они старались держаться от этой зоны подальше.
Бонин едва положил трубку, когда в комнату ворвался оберштурмфюрер СС Штиллер в сопровождении нескольких своих людей, вооруженных до зубов. Штиллер был в ярости, поскольку провел бо́льшую часть ночи в поисках Бонина. Будучи старшим офицером, Бонин не любил, когда лейтенант СС разговаривал с ним не должным образом, и завязался жаркий спор, в котором Штиллер пригрозил Бонину немедленной казнью за попытку побега. Капитан командного пункта также был зол на Бонина, который не сказал ему, что был пленником.
Несмотря на это, Бонин сочувствовал им обоим. В конце концов, он был офицером. Он не подчинился приказу Штиллера и намеренно ввел в заблуждение капитана вермахта. Спор утих, и Бонину разрешили вернуться в его комнату. Воссоединившись со своими товарищами-заложниками, он сообщил им радостную новость – вермахт обещал освободить их как можно скорее[586].
Пейн-Бест почувствовал, как у него гора свалилась с плеч, и смог крепко и спокойно проспать всю оставшуюся ночь, хотя его храп, походящий на «хрюканье бородавочника», не давал спать генералу Фалькенхаузену[587]. Другие заключенные, разбросанные по Нидердорфу и не посвященные в новости, ночью не сомкнули глаз.
Наступило воскресное утро, холодное и серое. Тем не менее хорошо отдохнувший Сигизмунд Пейн-Бест пружинистым шагом вышел из отеля «Бахманн» в сопровождении бывшего офицера абвера, командующего Франца Лидига и полковника Богислава фон Бонина.
Трое мужчин уже провели «военный совет», на котором решили, что самой важной частью подготовки к смене власти будет попытка «нагнать страху» на Штиллера[588]. По счастливой случайности, выходя из отеля, они столкнулись с ним, стоящим на небольшой мощеной площади перед зданием. Пользуясь случаем, Пейн-Бест сказал ему, что они хотели бы переговорить с ним внутри.
Штиллеру явно не понравилось, как это прозвучало, но трое мужчин выглядели очень решительно. Убедившись, что поблизости нет никого из его людей или людей Бадера, он последовал за ними в отель и поднялся наверх в номер Пейн-Беста. Он нервничал, но едва ли догадывался, в какую опасную ловушку попал. Бонин носил под курткой пистолет, и трое договорились, что, если Штиллер останется непреклонным, «он не выйдет из номера живым»[589].
Пейн-Бест, Бонин, Лидиг и Штиллер сели за стол, и британский шпион начал первым[590]. Вспоминая их разговор в Бункере в Дахау, он сказал: «Господин оберштурмфюрер, вы утверждаете, что вам было приказано обеспечить нашу безопасность, пока вы не сможете передать нас нашим наступающим войскам. Теперь же до нас доходят слухи, которые, похоже, указывают на то, что вы либо не желаете, либо не можете осуществить это намерение и разрабатываете план по ликвидации всех нас».
Это краткое изложение обещания Штиллера было довольно предвзятым, однако тот не стал спорить: «Нет, герр Бест, правда, я хочу сделать для вас все возможное – вам не нужно меня бояться». Штиллер напомнил Пейн-Бесту, что давно знаком с Ричардом Стивенсом: «Он может подтвердить, что я всегда хорошо обращался с заключенными». Штиллер обвинил во всем Бадера: «Вчера вечером мы с ним сильно поспорили – я сказал ему, что не позволю никому из вас пострадать, а он пригрозил прикончить меня… Вы можете рассчитывать на меня, я сделаю все, что смогу, но с Бадером ничего не поделать».
Пейн-Бест остался невозмутим. «Ну, вы говорите, что хотите помочь, но не можете, так что нас это не устраивает, – сказал он. – Мы, безусловно, не позволим вам или кому-либо еще убить нас. Поэтому мы решили, что я приму командование». Штиллер был ошеломлен этим заявлением, но не ответил. «Вы согласны? – спросил Пейн-Бест. – Могу ли я рассчитывать на ваше сотрудничество?»
Штиллер, оказавшийся между Бадером с одной стороны и этими серьезными, решительными офицерами – с другой и болезненно осознающий, что на этом этапе войны у него не осталось реального выбора, оправился от шока и дал свое согласие. Но все еще настаивал на том, что ничего не может сделать с Бадером или его солдатами СД. «Здесь вам придется справляться самостоятельно, – сказал он. – Бадер – очень опасный человек. Он входит в особый отряд штурмбаннфюрера СС Курта Ставицкого, который занимается только убийствами»[591].
Курт Ставицки был одним из самых страшных убийц гестапо, а Бадер – одним из его самых жестоких подчиненных. Как заметил Штиллер, Бадер знал, что уже обречен, и, если попадет в руки союзников, смерть 139 VIP-заложников не спасет его от повешения.
Пейн-Бест рассказал Штиллеру об обещании генерала Фитингхофа: тот предоставит роту пехоты вермахта, которая вскоре займется Бадером, если тот откажется сотрудничать. Он поручил Штиллеру передать эту информацию Бадеру и организовать встречу всех заключенных в полдень в отеле «Бахманн», где Штиллер официально передаст полномочия Пейн-Бесту.
Загнанный в угол и не имеющий возможности узнать, блефует ли Пейн-Бест, Штиллер согласился. Встреча подошла к концу.
Удовлетворенные прогрессом, достигнутым, казалось бы, в безвыходной ситуации, Бонин, Лидиг и Пейн-Бест спустились и вышли из отеля. На площади они столкнулись с Вингзом Дэем и Джоном Макгратом. Довольный собой, Пейн-Бест сообщил им, что у него все под контролем и он возьмет на себя руководство в тот же день.
«О, твоя информация безнадежно устарела, Бест, – сказал Дэй. – Все уже улажено». И он описал изумленным, напуганным офицерам, как Гарибальди организовал спасательную операцию, которую проведут партизаны. Итальянцы убьют охранников, займут Нидердорф и «отведут нас всех в горы». Нападение должно было произойти той же ночью[592].
Пока Бонин, Лидиг и Пейн-Бест были заняты тем, что оказывали давление на Штиллера, Вингза Дэя вызвали из комнаты в зале заседаний городского совета в штаб-квартиру Санте Гарибальди на верхнем этаже.
Он и Макграт поднялись и обнаружили множество итальянцев с Гарибальди во главе, великолепным в своей синей форме. Полковник Давиде Ферреро также умудрился быстро раздобыть подходящий наряд и выглядел как партизанский лидер в хорошо сшитой форме хаки с ремнем Сэма Брауна[593]. Дэй задавался вопросом, как они раздобыли это все и как им сошло с рук носить эту форму под носом у эсэсовцев[594].
Общаться было непросто, поскольку Питер Черчилль, говоривший по-итальянски, отсутствовал. Однако Дэй немного говорил по-французски и по-немецки, а Гарибальди и Ферреро хорошо говорили по-французски.
Целью встречи являлось обсуждение нападения, запланированного на ту ночь. Несмотря на то что накануне вечером Гарибальди согласился отложить нападение из-за попытки Бонина привлечь Фитингхофа, теперь он уступать не собирался[595]. Более того, план приобретал все более тревожные детали. Гарибальди и Ферреро теперь намеревались уничтожить всех немцев в Нидердорфе – не только охранников СС и СД, но и немецких заложников. Только женщин и детей оставят в живых и уведут в горы вместе с остальными заключенными.
Когда Дэй перевел это для Макграта, ирландца «чуть не хватил удар»[596]. Дэй пришел в ужас и немедленно отказался принимать какое-либо участие в таком плане.
Между Дэем и итальянцами произошел ожесточенный спор, причем Макграт решительно поддержал Дэя. В конце концов Гарибальди согласился отказаться от этой части плана. В глубине души Дэй считал его «славным, добрым парнем» и верил, что аргументы, основанные на нормах морали, его убедят. В конце концов, нападение вряд ли увенчается успехом без участия британцев.
Они разработали новый план. Роль британского контингента заключалась в том, чтобы нейтрализовать охранников СС в ратуше, как только итальянские партизаны начнут свое внезапное нападение. Охранников в других местах придется устранить по одному. Как только деревня будет в безопасности, заключенных соберут и отвезут в горы. Ферреро лично возглавит нападение. Дэй был совершенно уверен в способностях Ферреро, считал его прирожденным лидером, обладавшим «сильным характером, острым умом и большим военным опытом»[597].
Дэй не питал иллюзий относительно того, насколько опасна была операция, и боялся, что среди женщин и детей могут быть жертвы, пострадавшие от случайных пуль. Он представлял, как сильно они испугаются, если окажутся в центре перестрелки. Однако он пришел к выводу, что «идет война. Люди убивали, убивали и их самих. Лучше так, чем лицом к стене». Такой ход событий его не радовал, но он считал, что, присоединяясь к итальянцам, они с Макгратом принимают правильное решение. «Мы бы были парой чертовых трусов, не сделай мы этого, – размышлял позже Дэй. – Я не хотел, чтобы Ферреро плохо о нас думал»[598].
Когда Пейн-Бесту рассказали о плане, он был совершенно потрясен, шокирован своей самодовольной уверенностью, что держит ситуацию под контролем. Он видел некоторых из «так называемых партизан» Гарибальди, которые казались ему не более чем «кучей деревенских юношей» с красными шарфами на шеях[599]. Он вообще не был уверен в их способности справиться со значительными силами эсэсовцев и опытных убийц СД, одновременно обеспечивая безопасность разрозненной группы из более чем сотни мужчин, женщин и детей, многие из которых могут поддаться панике. Было жизненно необходимо обезвредить Бадера до того, как будет предпринята какая-либо попытка захвата власти, будь то мирная или насильственная.
Пейн-Бест чувствовал, как ситуация выходит из-под контроля. Поскольку Бадер еще не был нейтрализован, на обещание Штиллера передать власть нельзя было положиться. Встреча с Дэем произошла около 10 утра, и, поскольку общее собрание назначили на полдень, у Пейн-Беста оставалось два часа, чтобы решить проблему и «пресечь идею вооруженного восстания»[600]. Настаивая на встрече с Гарибальди, он отправился в ратушу вместе с Дэем и Макгратом. Он дипломатично сказал им, что не хочет навязывать свои взгляды. Вместо этого, как он считал, следует сформировать международный комитет, чтобы определить наилучший ход действий.
Трое мужчин нашли Гарибальди в его штабе с Ферреро. Пейн-Бест, который владел многими языками и не испытывал никаких трудностей с общением, сказал им в недвусмысленных выражениях, что их план претворять в жизнь нельзя. Воззвав к демократии и преодолев гневные возражения Ферреро, он убедил Гарибальди согласиться провести в 11 часов встречу, где будут пятеро присутствовавших, а также Бонин, Лидиг, каноник Нойхойзлер, майор Ян Станек, генерал Александрос Папагос и генерал Петр Привалов[601].
В 11 часов состоялась встреча. Из-за языкового барьера Пейн-Бест говорил больше всех: например, помимо своего родного языка, Привалов говорил только по-немецки, а Папагос только по-французски. Пейн-Бест сосредоточил бо́льшую часть своих сил на Гарибальди – самом важном из присутствующих. Его слово могло остановить партизанскую операцию или дать ей зеленый свет.
Аргументируя свою позицию перед лицом резкого, сильного сопротивления Ферреро, Пейн-Бест апеллировал к политической чувствительности Гарибальди и его патриотизму, указывая на то, что Южный Тироль когда-то был австрийской территорией и сейчас там по-прежнему проживает множество этнических немцев. Существовал риск того, что после войны город будет возвращен Австрии, и этот риск увеличится, если, например, жестокое нападение итальянских партизан приведет к гибели таких видных государственных деятелей, как Блюм и Шушниг[602].
Гарибальди обдумал это. «Я человек мирный», – сказал он и признал, что предпочитает ненасильственное решение.
Ферреро жутко разозлился. Он выбежал из комнаты, крича, что сам возглавит нападение, независимо от того, что решит комитет.
Переманивший на свою сторону Гарибальди, Пейн-Бест спросил остальных присутствующих. Макграт и Дэй заявили, что не верят обещаниям немцев, но признали, что Пейн-Бесту лучше знать, заслуживают ли доверия немецкие офицеры. Возражений больше никто не высказал. По предложению Папагоса Пейн-Бест согласился попытаться связаться с Международным Комитетом Красного Креста и попросить их вмешаться.
Пока ведущие заключенные-военные спорили и строили планы, другие заложники Гитлера проводили воскресное утро настолько нормально, насколько это было возможно.
Среди них было много верующих христиан, в том числе несколько католиков. 29 апреля было четвертым воскресеньем после Пасхи, и в то утро месса стала для них большим утешением. Ночью Штиллер договорился с каноником Нойхойзлером, что тот сможет провести службу, если на ней не будет членов местной общины. Таким образом, в 10 часов – когда Пейн-Бест узнал о нападении партизан и поспешил к Гарибальди – религиозные и не очень, католики и некатолики, собрались в церкви Святого Стефана в Нидердорфе.
Расположенная недалеко от площади на краю деревни, церковь представляла собой великолепное здание в стиле барокко с ярко-белыми стенами и двумя терракотовыми куполами. Габриэль Пиге, римско-католический епископ Клермон-Феррана, читал мессу в сопровождении отца Карла Кункеля. Каноник Нойхойзлер прочитал проповедь. Он говорил о доверии к воле Божьей и братской любви друг к другу.
Многие из присутствующих католиков и греко-православных причастились, среди них молодой лейтенант авиации Джимми Джеймс. Позже многие исповедовались. Церковное мероприятие вызвало чувство умиротворенности и покоя в умах присутствовавших, пусть и омраченное неопределенностью[603]. За стенами церкви в Нидердорфе разворачивались события, которые должны были решить их будущее – выживут они или умрут в течение следующих суток.
Пейн-Бест, Бонин и Гарибальди были не единственными, кто работал над решением проблемы. Антон Дуча, итальянский интендант и тайный лидер партизан, также играл свою роль.
Инженер по профессии, Дуча также раньше работал лыжным инструктором во французском клубе и хорошо говорил по-английски и по-французски. По мнению Вингза Дэя, он был «очень славным парнем»[604]. Дуча отправился в Больцано и вернулся со своим помощником, доктором Гербертом Тальхаммером. Прибыв на городскую площадь тем серым воскресным утром, они увидели необычно большую толпу примерно из сотни мужчин, женщин и детей в разнообразной одежде, окруженных кольцом охранников СС и СД, которые с помощью своих машин пытались отделить заключенных от других людей Нидердорфа. Утром СС поняли, что теряют контроль, и собрали всех заключенных, которых смогли найти, чтобы держать их под охраной в одном месте[605].
Осознавая, насколько опасной становится ситуация, Дуча разыскал Штиллера, который объяснил, что, поскольку заключенные содержатся в разных неохраняемых местах, существует вероятность, что их могут освободить партизаны. Он также знал, что заключенные слышали о планах своей ликвидации, и беспокоился о возможных попытках бегства. Если такая попытка будет предпринята, добавил Штиллер, он без вопросов подчинится приказу и расстреляет беглеца.
Дуча осознавал всю тонкость своей задачи. Если бы он знал о плане атаки Гарибальди, сделке Пейн-Беста со Штиллером или контакте Бонина со штабом Фитингхофа, он бы беспокоился еще больше. Ситуация с большой вероятностью могла превратиться в катастрофу. Поскольку союзники могли прибыть только через несколько недель, ему нужно было успокоить заключенных и предотвратить необдуманные действия со стороны охранников[606].
Его непосредственной задачей стала попытка успокоить СС, разместив всех заложников под одной крышей. Их нужно было переместить в изначально предназначенное для них место – отель «Прагзер-Вильдзее». Хотя он и не представлял, как это сделать, поскольку отель занимали генералы люфтваффе, Дуча пообещал Штиллеру, что заложники переедут туда не позднее следующего дня.
С разрешения Штиллера Дуча поговорил с присутствующими заключенными, заверив их, что они в безопасности, и умоляя не делать ничего необдуманного. Затем он нашел Пейн-Беста и Бонина – только что вернувшихся с успешных переговоров с Гарибальди, – они пригласили Дучу на встречу, которая должна была состояться в отеле «Бахманн» в полдень[607].
Тем временем Дуча поехал к озеру Прагзер-Вильдзее, которое находилось всего в десяти километрах оттуда, то есть в 15 минутах езды.
С живописными заснеженными горами на заднем плане, стоящий на берегу безмятежного голубого озера, в честь которого он был назван, отель «Прагзер-Вильдзее» был одним из лучших в регионе. Вскоре Дуча нашел владелицу-управляющую Эмму Хайсс-Хелленштайнер и сообщил, что трех генералов люфтваффе придется выселить. Когда он сказал, что ее новыми гостями станет большая группа VIP-заключенных из разных стран, Хайсс-Хелленштайнер, невысокая и несколько суровая на вид дама с зачесанными назад серебристыми волосами, так обрадовалась, что вскочила со стула[608].
Хайсс-Хелленштайнер немедленно организовала встречу между Дучей и самым высокопоставленным офицером люфтваффе, генералом Хансом Шлеммером, который согласился проконсультироваться со своими коллегами, генералами Альфредом Бюловиусом и Хансом Йорданом. Их взволновал рассказ Дучи об опасной ситуации в Нидердорфе, и они согласились выехать из отеля. Однако они настояли на том, чтобы им предоставили письменный приказ от главнокомандующего Фитингхофа или связали с ним по телефону.
Дуча пообещал доставить приказ к концу дня и с этим отправился обратно в Нидердорф, чтобы присутствовать на встрече[609].
Когда часы на площади Нидердорфа пробили полдень, заключенные собрались в ресторане «Бахмана». Присутствовали все 139 человек – удивительная смесь из генералов, государственных деятелей, священнослужителей, солдат, летчиков, шпионов, ученых, артистов, жен и детей. Дуча прибыл и обнаружил, что комната переполнена, а в воздухе стоит гул возбужденного ожидания.
Когда заключенные расселись, оберштурмфюрер СС Эдгар Штиллер, угрюмый и отчаявшийся, объявил, что больше не будет ими руководить. Он ехидно добавил, что также больше не отвечает за их безопасность. Он передает власть вермахту, олицетворяемому на данный момент полковником Богиславом фон Бонином. «Герр Бест расскажет вам больше», – заключил он[610].
Было решено, что Бонин и Пейн-Бест возьмут на себя совместное руководство. Пейн-Бест стал фактически старшим представителем пленных из стран-союзников, а Бонин, хотя и не был самым старшим немецким офицером, являлся единственным почетным заключенным и технически все еще служил в армии. Главным из этих двоих должен был стать Пейн-Бест. Оба они забрались на стол и обратились к своим товарищам – Бонин на немецком, а Пейн-Бест на английском и французском. С этого момента они все должны считать себя свободными – заключенные теперь были гостями, а не пленниками. Однако они должны помнить, что все еще находятся в зоне военных действий.
Антон Дуча обратил внимание на слова Пейн-Беста, сказав собравшимся, что они должны думать о себе как о гостях тирольской общины, чье намерение – помогать им любым возможным способом. Он просил их довериться ему и умолял не предпринимать никаких «драматичных» жестов, которые могли поставить под угрозу безопасность их товарищей. Были приняты меры по их переезду в более безопасное место, где они будут находиться под защитой вермахта.
Руководство Пейн-Беста должен будет поддержать комитет, в который войдут полковник Бонин, коммандер Лидиг и каноник Нойхойзлер. Раздались бурные аплодисменты, и несколько мгновений Пейн-Бест и Бонин купались в похвалах своих товарищей-заключенных.
После встречи, пока заключенные обедали, Дуча отправился в штаб-квартиру группы армий «Ц» в Больцано. Слова заверения оставались лишь словами – заключенные вовсе не были в безопасности. С Бадером, исключенным из соглашения, людьми СС и СД, которые все еще находились рядом и становились все более неуправляемыми, и без отряда вермахта для охраны VIP-персон, резня могла вспыхнуть в любой момент.
Итальянские партизаны все еще представляли потенциальную угрозу, хотя Дуча принял меры предосторожности против заговора Гарибальди. Узнав о его существовании, он приготовился мобилизовать отряды местных Standschützen, подпольной тирольской милиции, реликта Австро-Венгерской империи. Он мог призвать несколько сотен милиционеров, тогда как у Гарибальди, несмотря на его громкие слова, было в распоряжении менее 80 партизан. Если Гарибальди начнет нападение, милиционеры окружат Нидердорф и не позволят увести пленных в горы[611].
Опасность возникновения локальной гражданской войны, в которой могли принять участие вермахт, СС и СД, а заключенные оказались бы главной мишенью, была реальной угрозой, хотя пленники слишком радовались своей предполагаемой свободе, чтобы осознавать это.
После столь долгого пребывания в неопределенности среди них царила атмосфера тихого торжества. Нойхойзлер отобедал густым супом на кухне «Бахманна» в компании Йозефа Мюллера, Георга Томаса, Шахтов и Шушнигов. Остальные священнослужители удалились в пресвитерий, чтобы поесть тирольских клецок и ветчины с потрохами. После этого Карл Кункель и Габриэль Пиге отправились на прогулку, где любовались великолепием Доломитовых Альп, а затем вернулись в алтарь церкви помолиться[612].
В тот вечер заключенные проигнорировали предупреждения Пейн-Беста и Дучи не отходить далеко от своих комнат, и довольно свободно разгуливали по улицам Нидердорфа. Некоторые обедали в местных ресторанах, Иза Фермерен была приглашена на бокал вина одним из охранников СС. В ту ночь Рихард Шмитц, бывший мэр Вены, был готов провести первую за семь лет ночь в настоящей постели. После ужина в «Бахманне» с вином и в хорошей компании в 2 часа ночи пастор Нимёллер приготовился ко сну и улегся в свою удобную постель.
Неизменно бдительный подчиненный Антона Дучи доктор Герберт Тальхаммер организовал «стрелков Нидердорфа» – группу вооруженных ополченцев из Standschützen – для присмотра за заключенными. Они оставались начеку всю ночь[613].
Она не прошла без инцидентов. Бонин развлекал нескольких гостей в своей комнате, включая генералов, Пейн-Беста и Веру фон Шушниг, и когда они сидели, тихо размышляя о будущем, дверь распахнулась, и один из охранников СС ввалился в комнату в пьяном угаре, размахивая пистолетом. Бонин тут же поднялся на ноги, вытаскивая пистолет, который прятал с момента ареста. С ледяным презрением он направил оружие на нарушителя, который тут же сдался и исчез в ночи.