Обнаружение приказа вызвало серьезное волнение среди заключенных, оставшихся с конвоем. Вильгельм фон Флюгге убедил их в реальности приказа, сообщив, что дремал в своем автобусе и подслушал – Штиллер и Бадер говорили о полученном ими распоряжении «казнить заключенных, когда наступит подходящий момент»[538].
Беспокойство Курта фон Шушнига было основано не только на слухах. Унтерштурмфюрер СС Бадер показывал ему список. Шушниг описал его в своем дневнике как «список людей, которые должны быть уничтожены по особому приказу Гиммлера. Имя моей жены и мое есть в нем, аккуратно напечатанные черным по белому. Я знал о списке в Дахау, и полагаю, сейчас нам показывают этот документ, чтобы усмирить наш дух»[539]. Шушниг не был напуган этой информацией – он будто онемел и уже ничего не чувствовал.
Тем временем из разговоров между заключенными и их охранниками стало ясно, что между двумя совершенно разными группами охранников существует широкая и, возможно, расширяющаяся пропасть. С одной стороны были фанатичные нацисты, полностью порабощенные своим фюрером, пребывавшие в ярости от неминуемого поражения любимого отечества. В эту группу входили большинство, если не все люди Бадера, закаленные и жестокие головорезы, которые без раздумий проводили казни без суда и следствия. Другие, состоящие, по крайней мере, из некоторых людей Штиллера, были настроены более благожелательно – люди, которые никогда по-настоящему не наслаждались своими неприятными обязанностями в прошлом и начинали беспокоиться о своих перспективах в будущем[540].
Не было никаких сомнений, к какому лагерю принадлежал унтерштурмфюрер СС Фридрих Бадер. Большой вопросительный знак стоял над его пассивным партнером – и по сути старшим по званию – в противоречивой оболочке оберштурмфюрера СС Эдгара Штиллера. У Пейн-Беста сложилось впечатление, что Штиллер «не только ничего не мог сделать, но и не очень хотел, и казалось, будто он оказывал лишь пассивное сопротивление желанию Бадера ликвидировать всех нас»[541]. Для него Штиллер был скучным, слабым и совершенно не заслуживающим доверия человеком, который хотел лишь одного – выжить. Именно на этом основании он тщетно пытался заставить Шахта и Тиссена подкупить его.
Среди заключенных был по крайней мере один немец, готовый действовать. Едва услышав о приказе о казни, найденном в бумажнике охранника, полковник Богислав фон Бонин решил найти телефон и связаться со штабом генерал-полковника Генриха фон Фитингхофа, главнокомандующего немецкими войсками в Италии.
Хотя Бонин был всего лишь полковником, он служил в верхах генерального штаба армии. Он не только привык иметь дело со старшими командирами, но и был лично знаком с Фитингхофом. Бывший офицер по операциям в Африканском корпусе и начальник штаба в XIV и LVI танковых корпусах, Бонин позже служил начальником оперативного отдела высшего командования армии. Ни люди Штиллера, ни Бадера не сочли нужным препятствовать этой внушительной фигуре, когда он вышел из автобуса и отправился в Нидердорф в сопровождении Вильгельма фон Флюгге[542].
В городе Бонин и Флюгге зашли в «Бахманн», гостиницу на главной площади, заполненную людьми. Среди толпы они заметили Штиллера и Бадера за столом с несколькими другими эсэсовцами, которые набивали животы сосисками и пивом. Бадер злобно посмотрел на двух заключенных, но после напряженной паузы вернулся к еде. Бонин и Флюгге переместились в отель «Голденер Штерн», где обнаружили некоторых своих соотечественников-немцев – вместе с Сигизмундом Пейн-Бестом – обедающих в довльно роскошной обстановке. Бонин был так голоден, а еда перед ним была такой аппетитной, что он решил на некоторое время отложить свою миссию и сел поесть.
В середине трапезы вошел генерал Георг Томас, принесший новости. Генерал, с которым он разговаривал на улице, был его старым и очень близким другом и, как оказалось, градоначальником[543] Нидердорфа. Он был готов сделать все возможное, чтобы разрешить бедственное положение заложников. Ситуация сложилась опасная. Из-за всеобщего восстания партизан повсюду царил хаос и шли бои. В то же время немецкое верховное командование в Италии вело трудные переговоры с союзниками о прекращении огня. Пейн-Бест указал Томасу, что немецкий генерал, командующий этим оперативным районом, будет нести ответственность перед союзниками, если заложникам будет причинен какой-либо вред.
Томас признался, что не знает главнокомандующего Фитингхофа лично. Бонин, поймав возможность, вмешался в разговор. После обсуждения было решено, что Бонин и Томас должны пойти к градоначальнику и попытаться договориться о телефонном звонке Фитингхофу[544].
Когда они ушли, к обеденной группе присоединились Вингз Дэй и Безумный Джек Черчилль. Как и Бонин и Флюгге, они попробовали зайти в «Бахманн» и обнаружили, что тот трещит по швам от посетителей, в том числе генерала Папагоса и его группы, которые «наедались до отвала». Не найдя места, Дэй и Черчилль перешли дорогу к «Голденер Штерн», где обнаружили группу скандинавских, югославских и венгерских заключенных, а также некоторых немецких заключенных-родственников. Последних сопровождал лейтенант авиации Сидни Доуз, влюбившийся в молодую Гизель фон Плеттенберг[545].
После обеда Дэй узнал о желании Бонина связаться с Фитингхофом. Он одобрил эту идею, посчитав Бонина «очень активным и хорошим связующим звеном». Дэй еще с перевала Бреннера думал, что, если бы он был одним из немецких генералов, он бы ухватился за «посланную небесами возможность избавиться от кровожадной банды охранников СС»[546].
Однако, хотя Дэй был рад, что немецкие пленные наконец-то предприняли какие-то решительные действия, он не собирался связывать свою судьбу с ними. Пейн-Бест, со своей стороны, был рад помочь вести переговоры, но Дэй не считал себя «активным подстрекателем». Единственным верным решением он видел немедленный побег, а не пассивное ожидание какой-то согласованной сделки. Вне зависимости от возможной опасности, он предпочитал план Гарибальди и Ферреро[547]. На данный момент заговорщики держали эту схему в секрете от других заложников.
В конце концов различные небольшие группы заключенных закончили обедать и – с удивительным повиновением – пошли обратно по лесной дороге к месту возле железнодорожной линии, где стояли автобусы. У одних все пожитки остались на борту, и они не хотели бросать их[548]. Другие, возможно, в какой-то степени привыкли к установленным в заключении порядкам, привыкли к плену. Также многие были уверены, что, если хотя бы один человек сбежит, охранники несоразмерно жестоко поступят с теми, кто остался.
Когда странники вернулись к автобусам, был уже поздний вечер, и другие заложники становились все более беспокойными и подавленными. Штиллер изо всех сил пытался контролировать их. Продержавшись весь день только на холодном завтраке из сыра и хлеба, они больше не могли терпеть и потребовали, чтобы их отвезли в город. Штиллер неоднократно говорил, что вскоре будут приняты меры по их размещению. Они напомнили ему об обещании не заставлять их ждать на холоде и под дождем, и в конце концов он предложил отвезти в Нидердорф женщин и детей. Мужчинам же пришлось бы спать в автобусах.
Каноник Нойхойзлер решительно отверг это предложение от имени всех присутствующих[549]. Штиллер раздраженно ответил, что если кто-то из мужчин хочет пойти в город, то может дойти пешком самостоятельно. Поскольку некоторые из мужчин – такие как Леон Блюм – были слишком стары и слабы и страдали даже в салоне тесных автобусов, Нойхойзлер отверг и это абсурдное предложение.
В результате Штиллер сдался и отдал приказ всем пяти автобусам ехать в Нидердорф. Двигатели завелись, и, когда серый и мрачный день превратился в унылый, темный вечер, автобусы тронулись с места. По иронии судьбы последний автобус проехал около сотни метров, а потом заглох и остановился. У него кончилось топливо. Другому автобусу пришлось вернуться и отбуксировать его в город, высадив пассажиров. Из-за задержки Пейн-Бест, находившийся на борту застрявшего автобуса, тревожился и был охвачен нетерпением, желая узнать, принесли ли плоды попытки Томаса и Бонина привлечь вермахт[550].
Когда последний из автобусов въехал в Нидердорф, было уже около полуночи. Пожилые заключенные чувствовали себя ужасно. Леон Блюм чуть не терял сознание от усталости, боли, голода и холода[551]. Прибытие VIP-персон вызвало переполох в этом маленьком сообществе. Жители Южного Тироля никогда раньше не видели ничего подобного. Один из заключенных, политик Герман Пюндер, описал эту сцену так: «Худые мужчины в генеральских брюках и гражданских куртках с широкополыми шляпами на голове, женщины в длинных военных ботинках, дрожащие люди без пальто, в лучшем случае с платком на шее, старики с грязными рюкзаками за спиной»[552]. Местные жители сочувствовали этому разношерстному сборищу несчастных, и мэру удалось убедить некоторых из них приютить заключенных.
Условия сильно разнились, и одним повезло больше, чем другим. Большинству трудоспособных пришлось довольствоваться соломенными тюфяками на верхних этажах ратуши. Эти пленные, включая всех самых активных военных, представляли собой главную угрозу, и Штиллер выставил усиленную охрану по всему зданию. Его люди и люди Бадера прикрывали входы и выходы и занимали ключевые позиции внутри. Другие заключенные, в основном женщины и дети, получили кровати в различных отелях и гостевых домах[553]. Больше всех повезло тем, кому были предоставлены комнаты в лучших гостиницах Нидердорфа. В ту ночь «Бахманн» и «Эбнер» принимали самых выдающихся из них, включая Курта и Веру фон Шушниг, греческих генералов и некоторых венгерских министров. Леона и Жано Блюм и Тиссенов разместил в своем доме местный приходской священник. Фэй Пирцио-Бироли и некоторые другие молодые женщины спали на матрасах на полу отеля[554].
Автобус Пейн-Беста, отбуксированный в город намного позже остальных, встретил Антон Дуча, который помогал мэру в организации размещения заключенных. Пейн-Бесту повезло – генерал Фалькенхаузен пригласил его разделить комнату, которую он забронировал для себя и генерала Томаса в отеле «Бахманн». Туда же заселился один из ирландских солдат полковника Джона Макграта, капрал Энди Уолш, который назначил себя личным слугой Пейн-Беста, занеся его багаж в комнату. Пейн-Бест, жаждущий поговорить с Томасом или Бонином, был разочарован, узнав, что никто из них не вернулся с тех пор, как они вместе ушли во время обеда[555].
Узнав, что хозяйка отеля принесет им вина, стоит только с ней пококетничать, Пейн-Бест и полковник Макграт отправились на поиски кухни. Там, среди яркого света, суеты и звона кастрюль и сковородок, они столкнулись с двумя охранниками. Один из них, которого звали Фриц, был сержантом-интендантом в Дахау и одним из самых гуманных людей Штиллера. Во всяком случае, так считал Пейн-Бест. Его спутником был один из людей СД Бадера. Они пили вино, и оба уже были пьяны. Решив, что это хорошая возможность получить информацию, Пейн-Бест завязал с ними разговор. Макграт, который не говорил по-немецки, ушел и оставил их, пропустив один из самых необычных диалогов за всю войну[556].
Солдат СД ничего не видящими глазами смотрел в пространство перед собой и был на грани обморока, в то время как Фриц то впадал в хмельное забытье – бессвязно лепетал о своей бедной жене и детях, – то вдруг принимался утверждать, что враг никогда не возьмет его живым.
«Ты хороший парень, – сказал ему Пейн-Бест. – Ты всегда хорошо относился к нам».
Фриц устремил на него затуманенный взгляд. «Я считаю тебя дорогим мне другом, – невнятно пробормотал он. – Давай выпьем на брудершафт!»
Пейн-Бест выпил с ним и заверил его: «Я замолвлю за тебя словечко, когда ты попадешь в руки наших войск».
Это вызвало у охранника бурную вспышку гнева. Фриц сверх меры хвастался, сколько «Томми» он убьет, и повторял, что его живым не возьмут. В конце концов бахвальство закончилось, и он сказал: «Да, я знаю, что ты мой друг и помог бы мне – если бы был жив». – Пошарив в нагрудном кармане кителя, он достал машинописный листок и потряс им: – «Вот приказ о твоей казни. Послезавтра тебя уже не будет в живых».
Пейн-Бест попытался скрыть свое потрясение. «Что за чушь? – сказал он. – Нет дураков, готовых стрелять в нас на этом этапе войны! Да вы все сами через день-два окажетесь в плену».
Это вызвало очередной всплеск хвастовства со стороны Фрица, что СС никогда не будут побеждены и никогда не сдадутся. На этом его полусонный друг из СД пришел в себя и начал бормотать: «Расстреляй их всех – бах, бах, бах – убрать их, и все». Он начал возиться с защелкой кобуры пистолета.
Фриц покачал головой. «Да, все так и есть, – сказал он, размахивая бумагой. – Смотри, вот, черным по белому». Он помахал ею перед Пейн-Бестом, который не смог прочитать все, но разобрал ровно столько, чтобы понять – это действительно приказ, выданный РСХА в Берлине и содержащий список VIP-заключенных, которые не должны попасть в руки союзников и, следовательно, должны быть казнены, если предоставится удобный случай. Пейн-Бесту удалось прочитать часть списка: Шушниг, Блюм, Нимёллер, Шахт, Мюллер и генералы Фалькенхаузен, Томас и Гальдер. В него также входили майор Ричард Стивенс и, конечно же, сам Пейн-Бест.
Он сделал вид, что не верит своим ушам. «Вы хотите сказать, Штиллер настолько глуп, что выполнит такой приказ?» Он сказал Фрицу, что уверен – Штиллер выстоит в Нидердорфе и передаст заложников американцам, когда те прибудут.
«Штиллер! – презрительно выплюнул Фриц. – Не заблуждайтесь. Это Бадер всем заправляет, и он говорит, что собирается ликвидировать всех заключенных».
Фриц добавил, что Бадер уже три месяца как знает о приказе. Это был твердо установленный, предопределенный план: заключенные либо заложники, либо мертвецы. Освобождать их никто не будет. «Бадер всегда выполняет приказы», – сказал Фриц.
Пейн-Бест спросил, будет ли Фриц участвовать во всем этом, когда придет время – застрелит ли он человека, с которым только что выпил на брудершафт?
«Ja, герр Бест, что я могу поделать?»
Фриц описал, как на следующий день всех заключенных отвезут в отель в горах неподалеку, сгонят внутрь и расстреляют из автоматов, а отель подожгут. «Мне это совсем не нравится», – сказал он. Не нравилась ему не столько перспектива бойни, сколько предполагаемый метод. Он знал по опыту, что стандартные автоматы MP40[557], которые носили все охранники, не были эффективным оружием убийства – у них хромала точность, да и снаряды не были достаточно мощными. «Многие еще будут живы, когда отель подожгут», – сказал он.
Он замолчал, погрузившись в раздумья, пока Пейн-Бест переваривал эту информацию. В конце концов Фриц продолжил: «Герр Бест, вы мой друг. Я скажу, что мы сделаем. Я дам вам знак, прежде чем они начнут стрелять, и вы подойдете и встанете рядом со мной, чтобы я мог сделать Nackenschuss – выстрел в затылок. Это лучший способ умереть – вы ничего не почувствуете. Я меткий стрелок – никогда не промахиваюсь».
Фриц подробно описал метод выстрела в шею – как пистолет направлялся в основание черепа, как дуло не должно касаться кожи, иначе жертва вздрогнет, что собьет прицел. Пуля должна войти точно в нужное место, чтобы убить мгновенно. Фриц делал Nackenschuss уже не раз. «Я могу сделать это почти не глядя». Он вытащил свой Walther P38[558] из кобуры и неуверенно махнул им: «Просто повернись, я покажу».
Пейн-Бест поспешно отклонил предложение: «Не глупи! Как я увижу, что ты делаешь за моей спиной?»
Фриц кивнул. «Ты, – сказал он своему приятелю из СД. – Поверни голову, чтобы я мог показать герру Бесту, как делается Nackenschuss».
Его друг был совершенно пьян – он тупо уставился на Фрица и снова пробормотал: «Убей их всех… бах, бах, бах…» Он резко взмахнул рукой, отчего бутылка вина и бокалы с грохотом полетели на пол кухни. Затем он положил голову на стол и захрапел.
К этому времени и Фриц был слишком пьян, чтобы сосредоточиться, и снова начал нести чушь о своей невинной жене и малышах, которые понятия не имели о тысячах людей, которых он убил. Он перешел к тому, как эта ужасная война была навязана миру евреями в Англии и Америке, а фюрер был хорошим, мирным человеком[559].
Решив, что пришло время отступать, Пейн-Бест оставил Фрица и его спящего друга и вернулся наверх. Фалькенхаузен был один в своей комнате. Томас и Бонин по-прежнему не вернулись. Не желая усугублять страхи, уже царившие среди заложников, Пейн-Бест промолчал о своем разговоре с Фрицем. Если бы другие заключенные узнали о настроениях, царящих даже среди предположительно миролюбивых людей Штиллера, это могло перерасти в открытую панику. Если бы Пейн-Бест знал, что происходит среди других его товарищей – британских заключенных, у него было бы еще больше причин для беспокойства.
Ратуша Нидердорфа превращалась в смесь международного отеля и заговорщического улья. На верхнем этаже генерал Санте Гарибальди основал то, что, по сути, было его личным партизанским штабом. Весь вечер члены местного Сопротивления, выдавая себя за обычных гражданских лиц, желавших отдать дань уважения своему знаменитому соотечественнику, заходили к нему и получали приказы[560].
Наблюдая за этим, Джимми Джеймс, который уже знал о плане нападения Гарибальди, был впечатлен тем, как тот держится. Он, как по волшебству, сбросил полосатую одежду концлагеря и переоделся в светло-голубую форму итальянского генерала со всеми наградами. Каким-то образом ему удалось сохранить форму на протяжении всего своего заключения. Он наблюдал за подготовкой к нападению с властным, но добродушным выражением на своем широком лице с выдающимся толстым носом и зубами, которые слегка торчали, когда он улыбался, – совершенно невероятная личность.
Услышав о плане Бонина договориться об их освобождении с Фитингхофом, Гарибальди решил временно отложить нападение. Вингз Дэй и другие британские офицеры неохотно согласились, настаивая на том, что отсрочка должна быть краткой. Джеймс, например, жаждал действия. Он не хотел «сидеть и ждать, пока его убьет банда Бадера»[561]. Также не нравилась им перспектива довериться немцам. Дэй во время плена завел много немецких друзей и уважал немецкий народ, но не верил, что их словам можно верить в столь напряженной ситуации, особенно когда речь идет о генералах, которые в то время все еще воевали против союзников[562].
Вдобавок к этому люди Штиллера и Бадера узнали о плане Бонина и возмутились. Мысль, что один из пленных перепрыгнет через них и обратится напрямую к генералу вермахта, не понравилась эсэсовцам. Дружелюбный собутыльник Пейн-Беста сержант Фриц сказал о Бонине: «Надо было пристрелить этого предателя»[563].
В ратуше также назревали трения между венгерскими VIP-заключенными и немцами-родственниками. В то время как бывший венгерский премьер-министр Миклош Каллаи и бывший государственный секретарь Андреас Хлатки разместились в отеле «Бахманн», бывший министр внутренних дел барон Петер Шелл искал пристанища в ратуше вместе с британскими военнопленными, чьи соломенные матрасы были разложены в зале заседаний совета и банкетном зале. Шестерым оставшимся венграм – старшим офицерам армии и секретарю Никки Хорти – не было предоставлено никакого жилья. Они пришли в ратушу с чемоданами и саквояжами, набитыми дорогим вином, сигарами и изысканной едой[564]. Обнаружив, что для них и их имущества места нет, как нет и запасных матрасов, они пошли в комнату, занятую некоторыми из мужчин-родственников, и принялись их выселять. Вражда между свергнутыми венграми и их бывшими немецкими союзниками разгорелась с новой силой. Заключенные-родственники, которые в большинстве своем не были солдатами, испугались агрессивных армейских офицеров.
Вингз Дэй узнал о столкновении и немедленно решил вмешаться. В сопровождении барона Шелла он вошел в комнату, которая была переполнена заключенными и завалена вещами венгров. Дэй привлек внимание присутствующих и, обращаясь к венграм, твердо заявил: «Уходите немедленно, или я лично прослежу, чтобы вас и ваш багаж выбросили на улицу». Барон Шелл поддержал его, ругая своих соотечественников за позорное поведение на их родном языке, используя – судя по всему – гораздо более сильные выражения. Это возымело желаемый эффект. Венгры собрали свои вещи и отступили в другую комнату, где вместо кроватей были кипы соломы[565].
В Нидердорфе заключенные наконец приготовились ко сну. Многие почувствовали облегчение, когда, проведя столько времени в сидячем положении, наконец смогли лечь, пусть даже и на солому. Но были и те, кто ощущал реальное, осязаемое напряжение. Капитан Питер Черчилль, как и большинство его собратьев-британцев, был одним из них. Он провел часть дня в долгой и увлекательной беседе с Фабианом фон Шлабрендорфом, который рассказал ему историю своей армейской карьеры и участия в заговоре с целью покушения на Гитлера в 1943 году. Черчилль, который восхищался немцем, понял, каким явным проявлением доверия было это признание. Когда они расставались, Шлабрендорф сказал: «Мы еще не на свободе, Черчилль, и я чувствую, что сегодня вечером может быть опасно»[566].
Среди заложников был один человек, который не хотел больше мириться с напряжением, дискомфортом и заточением. Полковник Джек Черчилль решил немедленно что-то предпринять.
Он и Джимми Джеймс сидели на своих соломенных кипах в зале заседаний, когда вдруг Безумный Джек сказал в своей резкой отрывистой манере: «Я ухожу, Джимми. С меня хватит этой компании. Ты со мной?»
Как Великий беглец, Джимми Джеймс очень хотел сбежать, но также он привык все тщательно планировать. «Нет, – сказал он, – не в этот раз». Он считал, что война почти наверняка закончится до того, как они перейдут через первую гору[567].
Безумного Джека этот аргумент не впечатлил. Он был сыт по горло тем, что Пейн-Бест и его немецкие друзья, казалось, брали над ситуацией верх, хотя они лишь разговаривали и строили планы, но на практике ничего не делали. Джек Черчилль был агрессивным солдатом, который любил яростную и активную борьбу. Девять месяцев заключения – бо́льшую часть из которых он провел в одиночной камере – истощили его терпение. Его беспокоило не только то, что он застрял здесь. Он жаждал вернуться в бой, а время стремительно уходило[568].
Он обсудил этот вопрос с Вингзом Дэем и получил тот же ответ: Дэй отказался присоединиться к нему, но по иным причинам. Во-первых, Дэй обещал Гарибальди, что британские офицеры помогут одолеть охранников СС, когда партизаны начнут нападение. Во-вторых, он был фактическим лидером британских заключенных (за исключением Пейн-Беста, который был сам по себе), и его отсутствие наверняка тут же заметят, что приведет к ужасным последствиям для других заложников[569].
Хотя Дэй и отказался, он все же одобрил попытку Черчилля и помог ему. Он и Джимми Джеймс поделились своей запасной теплой одеждой, а Дэй еще и прошел с ним часть пути. Они вышли из ратуши и пошли вдоль площади, повернув налево у отеля «Бахманн» на темную узкую улицу, ведущую к окраине этого маленького города[570].
Для того чтобы оправдать помощь Безумному Джеку в побеге, Дэй решил при возникновении реальной, непосредственной опасности того, что СС расстреляет британских пленных, заявить Бадеру и его людям, что полковник Черчилль сбежал со списком всех членов отряда СС и СД и что если они убьют пленных, то будут казнены как военные преступники, как только их схватят[571]. По правде говоря, это был плохой план. Несколько человек отвергли идею побега на том основании, что так они рисковали навлечь гнев Бадера на оставшихся заключенных, в частности на детей, женщин и стариков. В ту ночь в Нидердорфе, когда СС должны были столкнуться с апокалипсисом и многих одурманила жажда крови, было опасно как никогда.
На железнодорожной линии на окраине города Дэй пожелал Безумному Джеку удачи и проводил его взглядом, пока тот не скрылся в темноте, направляясь к опушке густого соснового леса.
Когда позже Пейн-Бест услышал о побеге Джека Черчилля, он был зол и возмущен. «Это, как мне кажется, малодушный поступок, в каком иногда повинен даже самый храбрый человек». Питер Черчилль также не одобрял решение Дэя и упрекал его[572]. Они боялись последствий, которые их ждали, если и когда СС обнаружит отсутствие Безумного Джека. По правде говоря, побег был поступком не трусливым, а эгоистичным, рожденным неспособностью Джека Черчилля контролировать свое желание вернуться на войну, которая уже заканчивалась.
Наблюдая, как он исчезает в темноте, Дэй не знал, что Безумный Джек не собирался связываться с союзниками от имени пленных или делать хоть что-либо, кроме как спасать себя самого.
Дэй вернулся в ратушу. Войдя через парадную дверь, он с тревогой обнаружил, что вход в зал перекрыт кордоном из 15 солдат СД Бадера с автоматами наготове[573]. Сам Бадер расхаживал взад и вперед и был, очевидно, в плохом настроении. Питер Черчилль случайно зашел в то же время, что и Дэй. Бадер подошел к нему. «Где твой кузен?» – строго спросил он.
Питер Черчилль привык к ошибочному мнению немцев, что он был кузеном Джека (и Уинстона). Он ничего не знал о побеге тезки и просто пожал плечами. «Понятия не имею, – сказал он. – Возможно, уже наверху, крепко спит»[574]. Рядом с ним напрягся Вингз Дэй, быстро соображая. Они уже искали Безумного Джека? Наверняка он отсутствовал достаточно долго, чтобы это успели успели заметить.
«Вообще-то, – сказал Бадер, – мы зарезервировали для вас, британских офицеров, специальную комнату в хорошем доме на другой стороне площади»[575].
Дэю это не понравилось, но, сохраняя внешнее спокойствие, несмотря на чувство приближающейся опасности, он сказал: «Нам не нужны особые комнаты. Мы разместимся с полковником Черчиллем и остальными. Мы уже расположились».
Бадера столь вежливый ответ озадачил, и, казалось, он не хотел настаивать на своем. Они ушли.
Как только Бадер отошел в сторону, Миклош Каллаи, который подслушал разговор, подошел и прошептал Питеру Черчиллю: «Ради бога, не ходи в какую-то особую комнату. Они хотят тебя убить. Я это нутром чувствую».
«Спасибо, – сказал Черчилль. – Но не волнуйся. Мы тоже это чувствуем».
Стараясь вести себя как можно более беззаботно, Дэй и Черчилль поднялись по главной лестнице ратуши. Дэй не знал, что и думать. Бадеру было достаточно просто подняться и проверить, нет ли там Безумного Джека. Они уже схватили его, и Бадер просто искал подтверждения того, что Дэй тоже замешан? Вероятнее всего, СС должно быть известно о встрече Гарибальди, и они догадаются, что британский контингент тоже принимал в ней участие. Была ли идея поместить их вместе в одном доме способом изолировать – и в итоге ликвидировать – угрозу?[576]
Охранники СС и СД (по крайней мере, те, кто еще был трезв) снова обрели бдительность. Штиллер и Бадер, по-видимому, решили восстановить порядок после дня хаоса, и их люди были на грани. Положение шаткое, и становилось еще опаснее, поскольку заложники были разбросаны по всему городу, и многие стремились действовать по собственной инициативе. Немцы также чувствовали присутствие в окрестностях итальянских партизан и боялись нападения. Их пальцы оставались на курках, они ждали любого намека на опасность или проявления сопротивления.
Тем временем, по мере того как день подходил к концу, заключенные погрузились в беспокойный сон. В ратуше, в конце каждого ряда кроватей, сидел охранник, держа на коленях автомат. Герман Пюндер лежал на соломенном матрасе с колотящимся от страха сердцем[577]. Каждый вход и лестница находились под наблюдением, и немецкие патрули бродили по мрачным коридорам. Снаружи грузовик с гранатами зловеще стоял на городской площади. В непосредственной близости в тени можно было увидеть еще больше вооруженных немцев. Всего в нескольких сотнях метров, в лесах и холмах, жаждущие мести партизаны наблюдали за происходящим.
Никто не слышал о попытке Бонина и Томаса договориться с немецким верховным командованием, единственной надежде на бескровное разрешение ситуации.