Солдат СС на мотоцикле ехал по извилистой горной дороге, тянущейся от перевала. Он ехал медленно, пробираясь мимо отступающих немецких войск, направлявшихся в сторону Австрии, итальянских беженцев, спускавшихся в долину, и транспортных средств, идущих в обоих направлениях. Примерно в десяти метрах позади него колонна автобусов медленно катила вперед со скоростью 20 километров в час. Время от времени мотоциклист заводил двигатель и мчался далеко вперед, разведывая маршрут. На каждом перекрестке он останавливался и поднимал руку. Колонна прекращала движение, и Бадер со Штиллером выходили, чтобы посовещаться с разведчиком. Они на что-то указывали, качали головой и пожимали плечами. В конце концов офицеры снова садились в автобус, и колонна продолжала свой путь[502].
Заключенным казалось, что лейтенанты СС не имели ни малейшего представления, куда они ехали. Они были оторваны от Берлина, а с таким непостоянным человеком, как Бадер, и таким командиром, как Штиллер (которому не хватало силы характера, чтобы обуздать его), заложникам это не предвещало ничего хорошего.
Некоторые заключенные были уверены, что знают, каково их место назначения. Маркварт фон Штауффенберг – «дядя Моппель», как его называла Фэй, – сказал, что они определенно направляются в Больцано, примерно в восьмидесяти километрах к югу от перевала Бреннер, где армии СС планировали дать последний бой. В Райхенау он слышал, что гауляйтер Инсбрука уже отправился туда. Сердце Фэй упало: «Как будет иронично, если, прожив так долго, мы погибнем в последнем сражении этой войны!»[503]
По крайней мере, тревогу и неудобства сглаживал красивый местный пейзаж. Утреннее солнце разлилось по глубокой узкой долине с крутыми зелеными холмами и скалистыми выступами, покрытой складками, словно свободная одежда, расшитая полосками и заплатами из сосен и усеянная огороженными альпийскими фермами. Над верхушками зеленых деревьев виднелись острые скалистые пики, покрытые снегом. Долина круто спускалась с высокого перевала; дорога петляла среди холмов.
Курт фон Шушниг смотрел на это сентиментальным взглядом человека, возвращающегося домой. Он родился и вырос в Тироле, где появился на свет в 1898 году в долине над озером Гарда, и знал здесь каждый город и деревню. В его детстве вся эта земля была австрийской. Тироль когда-то был историческим княжеством в самом сердце Австро-Венгерской империи. После поражения Центральных держав[504] в 1918 году империя распалась, Австрия сократилась до жалкого клочка земли, а южная половина Тироля по Сен-Жерменскому договору[505] была передана Королевству Италия. Шушниг все еще считал его своей родиной и с неохотой признавал, что «с точки зрения политики» Южный Тироль теперь был итальянской землей[506]. Здесь культуры смешивались друг с другом, и почти каждое поселение и местность имели два названия, немецкое и итальянское.
Вскоре Шушнигу стало ясно, что, куда бы они ни направлялись, это определенно был не Больцано. Сразу за деревней Франценсфесте[507] глубокая долина, ведущая вниз от перевала Бреннер, начала расширяться. Конвой повернул налево, через ущелье в горах, ведущее к Пустерталю – широкой альпийской долине, пролегающей с запада на восток через Доломитовые Альпы. Шушниг знал, что этот путь в конечном счете приведет их обратно в австрийский Восточный Тироль. Он сказал об этом Пейн-Бесту и другим, породив новую волну предположений и догадок[508].
К 9 часам утра погода стала сырой и мрачной, ливень заливал долину и скрывал лесистые возвышенности в туманной дымке. Колонна проехала около 50 километров, и сразу за деревней Вельсберг-Тайстен[509] машины свернули с главного шоссе на дорогу, обозначенную указателем на прибрежный курорт Прагзер-Вильдзее[510]. Через несколько метров они приехали к железнодорожному переезду и немедленно остановились[511]. И снова заключенные смотрели, как Штиллер и Бадер вышли и стояли под дождем, обсуждая, что делать. В конце концов автобусы выехали с боковой дороги обратно на шоссе, где водители остановились и выключили двигатели.
Они находились посреди альпийских лугов, с обеих сторон переходящих в густые сосновые леса. Железная дорога шла вдоль автомобильной, обе, укутанные туманом, исчезали вдали за лесистыми склонами.
В такой мирной обстановке можно было найти утешение и забыть о нависающей над ними опасности. Однако реальная ситуация была совсем иной. После пяти лет войны Северная Италия была охвачена безумием убийств и взаимных обвинений. Казнь Бенито Муссолини, которая произошла позже в тот же день, была лишь толикой этой ситуации. Тремя днями ранее, 25 апреля, Комитет национального освобождения в Милане – головная организация итальянского сопротивления – объявил всеобщее восстание, призвав партизанские отряды по всей Северной Италии начать интенсивные атаки в тылу немцев[512]. Деревни, поселки и города становились ареной ожесточенных сражений между бойцами Сопротивления и немецкой полицией и военными подразделениями. Партизаны бродили по сельской местности, верша кровавую месть нацистам, фашистам и любым подозреваемым в пособничестве им. Часто их методы были такими же садистскими, как и методы их бывших начальников. Конкурирующие партизанские группировки также сражались друг с другом. В этой атмосфере возмездия, а также в условиях, когда солдаты СС и СД стремились избавиться от своих пленников или отомстить им, жизни заключенных висели на волоске.
Пастор Нимёллер заметил, что некоторые из охранников пьют самогон, добытый в деревне по пути. Он предупредил Вингза Дэя, что пьянство среди СС часто является прелюдией к зверствам. Так думал не только Нимёллер. Дэй не мог не заметить, что заключенные, которые провели много времени в концентрационных лагерях, становились «очень нервными», когда автобусы простаивали на обочине[513].
Их худшие опасения несколько развеялись, когда к ним обратился Штиллер. Он объяснил, почти извиняясь, что отель «Прагзер-Вильдзее», куда он надеялся их доставить, оказался занят тремя генералами люфтваффе и их штабами, поэтому ему придется искать альтернативу. Но поскольку в машинах оставалось опасно мало топлива, варианты у него заканчивались. Им придется остаться здесь на некоторое время, пока он ищет выход из сложившейся ситуации.
Несмотря на то что заключенные боялись злить охранников, это объявление вызвало громкие протесты. Забыв об опасности, заключенные начали говорить о более насущных проблемах. Когда им дадут завтрак или хотя бы воды? Со вчерашнего дня они получили только кофе и походный паек. Женщины беспокоились о детях и стариках. Все злились, они устали от изнурительного путешествия и были сыты по горло, казалось, бесцельным блужданием. Военные – включая ряд генералов, командовавших крупными силами на поле боя, – были возмущены неорганизованностью Штиллера и Бадера. Все голоса смешались в бессмысленную неразбериху. Увидев такую реакцию, Штиллер вышел из автобусов, чтобы снова посоветоваться с Бадером[514].
Заключенным разрешили выйти и размять ноги. Дождь прекратился, но все равно было сыро и холодно. Охранники СС и СД выстроились по обе стороны дороги с интервалом в десять метров, держа автоматы наготове.
Пейн-Бест несколько раз воспользовался возможностью поговорить со Штиллером наедине, расспросив о планах и изучив его настроение и характер, но ни то ни другое его не впечатлило. Теперь, прогуливаясь по дороге, он завязывал разговоры с солдатами СД Бадера, с которыми познакомился в период пребывания в здании школы в Шёнберге. Он совершенно не сомневался, что эти люди расстреляют заключенных, если получат такой приказ, однако среди тех, с кем он говорил, какого-то особого рвения к резне он не заметил. По крайней мере, один из них считал, что было бы неплохо начать с убийства Штиллера и Бадера. Пейн-Бест пытался поддержать эту идею, но она так и не прижилась[515].
По мнению Пейн-Беста, скорее нужно было убедить Штиллера нарушить приказ и спасти заключенных, ведь тогда тот сможет надеяться, что с ним не сделают ничего плохого, когда он будет схвачен союзниками – что рано или поздно произойдет. Поставив его перед этим фактом в Дахау, Пейн-Бест не добился никакого прогресса, и сейчас дело шло не лучше. Штиллер боялся и не мог предать Бадера. Хотя 30 эсэсовцев Штиллера превосходили численностью солдат СД Бадера, последние были более мотивированы и более склонны к внезапным вспышкам ярости. Большинство людей Штиллера не были убийцами. Многие раньше служили в вермахте и вступили в СС под давлением[516].
Надеясь оказать давление на Штиллера, Пейн-Бест поговорил с Ялмаром Шахтом и Фрицем Тиссеном, когда те прогуливались рядом с автобусами. Пейн-Бест предложил «плутократам нашего сообщества» подкупить Штиллера солидной взяткой – например, 100 000 швейцарских франков – за то, чтобы он вывез всех заложников в Швейцарию. Оба, услышав эту идею, покачали головами. Они отказались принимать какое-либо участие в такой опасной схеме. Пейн-Бест пытался убедить их, но безуспешно. Озадаченный и рассерженный их робостью, он сдался[517].
Некоторых заключенных пугало их положение: они вынуждены были ходить возле дороги, вдоль которой вооруженная охрана встала в столь зловещий строй. Распространился слух, что в одном из автобусов нашли приказ гестапо, предписывающий офицерам СС по прибытии на место назначения расстрелять всех заложников. Поскольку ожидание затягивалось, начинало казаться, что все близится к концу[518].
Тем временем любопытные итальянские крестьяне начали подтягиваться, чтобы поближе рассмотреть придорожную сцену. Их удерживала охрана, но они махали незнакомцам и узнавали в некоторых важных людей, догадываясь, что затевается что-то серьезное[519]. Колонна также стала объектом любопытства прохожих. Мимо проехал грузовик, полный немецких солдат, и те стали насмехаться над заключенными, выкрикивая оскорбления. Они, по-видимому, решили, что заключенные были Parteigenossen[520] – членами нацистской партии, отчаянно спасающимися от союзников[521]. Заключенные считали иронию.
В конце концов зрелище привело к развитию ситуации. Несколько гражданских на велосипедах направились в сторону Нидердорфа[522], деревни, расположенной примерно в полутора километрах оттуда. Они узнали Курта фон Шушнига и, добравшись до деревни, сообщили о происходящем местным властям. Итальянский интендант из высшей комиссии в Больцано по чистой случайности оказался в тот день в Нидердорфе. Антон Дуча, инженер по профессии, отвечал за расквартирование немецких войск в этой части Южного Тироля, а также за многочисленных гражданских беженцев. Услышав о бедственном положении автобусов с VIP-заключенными, он приехал, чтобы увидеть все своими глазами[523].
Дуча был хорошо одетым мужчиной среднего возраста, с внимательным, умным и добродушным лицом. Он представился Шушнигу и поговорил со Штиллером, предложив обеспечить заключенных питанием и жильем в Нидердорфе. Штиллер, очевидно, опасаясь, что контроль над ситуацией ускользает из его рук, не хотел позволять итальянцу вмешиваться. Твердо решив помочь, Дуча несколько раз ездил туда-сюда между придорожной группой и деревней, наводя справки, договариваясь о временных мерах и пытаясь убедить Штиллера. Ни Штиллер, ни заключенные не знали, что Дуча, помимо работы администратором у нацистских оккупантов, был тайным лидером одной из местных итальянских сетей Сопротивления и, следовательно, имел личные причины интересоваться положением заложников.
Перед лицом очевидно разумного плана авторитет Штиллера начал таять. Заключенные, по отдельности и группами, начали брать дело в свои руки. Не обращая внимания на охрану, каноник Нойхойзлер повел небольшую группу своих собратьев-священников в Нидердорф, намереваясь найти какие угодно продукты, чтобы накормить женщин и детей. Даже люди из СД Бадера и пальцем не пошевелили в знак протеста.
В суматохе еще одна небольшая группа заключенных воспользовалась возможностью отделиться от толпы. Генерал Санте Гарибальди и полковник Давиде Ферреро обнаружили – или, возможно, Ферреро уже знал, – что итальянский железнодорожник, который управлял близлежащим переездом и жил в маленьком домике в альпийском стиле рядом с ним, был партизанским лидером низшего звена, в звании, эквивалентном сержанту или капралу. Гарибальди и Ферреро решили нанести ему визит и пригласили Питера Черчилля вместе с двумя итальянскими ординарцами, Амичи и Бартоли, сопровождать их[524].
Ускользнув от конвоя, они отправились в дом железнодорожника, где съели плотный завтрак. Простая деревенская еда показалась Питеру Черчиллю, который давно не ел так хорошо, настоящим пиром. Стоявшая у автобусов Иза Фермерен увидела, как в коттедж вносят тушу свежезарезанного ягненка, и задалась вопросом, что же там происходит[525].
Чувствуя, что ситуация ускользает из его рук, Штиллер переговорил со своими все более непокорными заключенными и пообещал, что больше им ждать не придется. С этими словами он направился в Нидердорф, по-видимому, намереваясь разрешить ситуацию[526].
Расположившийся на берегу извилистой реки Нидердорф был на самом деле всего лишь деревней с красивой барочной церковью и несколькими очаровательными отелями и гостиницами, обслуживающими туристов. До недавнего времени это было тихое местечко, оживленное только в праздничные месяцы, но теперь оно полнилось беженцами и солдатами. Штиллер обнаружил, что аккуратная центральная площадь забита военным транспортом, а тротуары – людьми. Он не смог найти ни телефона, ни телеграфа, чтобы связаться с начальством. Когда он подошел к отряду вермахта и попросил о помощи, командир отказался. С распадом структуры немецких вооруженных сил вновь всплыла вражда между вермахтом и СС, и ужас, внушаемый элитами Гиммлера, терял власть над простыми солдатами.
Только в ратуше – здании из серого камня, покрытом белой штукатуркой, расположенном в углу площади – его согласились выслушать. Штиллер рассказал мэру о своем затруднительном положении, и после длительных переговоров наконец получил согласие на размещение части заключенных в ратуше. Других придется поселить в местных гостиницах и частных домах.
Однако, когда Штиллер поговорил с Антоном Дучей, итальянский интендант признал, что он в тупике. Все гостиницы в Нидердорфе были переполнены, а все варианты размещения в регионе занимали армейские штабы, вспомогательные группы и медицинские пункты, а также гражданские лица из разбомбленных больниц и школ. Пустерталь и Южный Тироль оказались полностью забиты людьми[527].
В отчаянии Штиллер обратился к Францу Хоферу, нацистскому гауляйтеру, самому могущественному гражданскому лицу в этом районе, напрямую подчинявшемуся Генриху Гиммлеру. Хофер обещал Штиллеру разместить 160 заключенных и 60 охранников в отеле «Прагзер-Вильдзее». Упоминание имени гауляйтера взволновало Дучу, и Штиллер напомнил, что у него под командованием несколько десятков психически нестабильных сотрудников СД и СС. Он добавил: «Если для этих заключенных не будет найдено жилье, я боюсь, может случиться худшее».
Дуча знал – действовать нужно быстро и решительно. Необходимо было быстро выселить генералов люфтваффе, оккупировавших Прагзер-Вильдзее. Он заверил Штиллера, что разберется с этим вопросом. Тем временем мэр пообещал заняться жизненно важными проблемами.
У железнодорожного переезда несчастные пассажиры пяти автобусов продолжали терпеть холод и сырость своего неопределенного и неудобного положения. Большинство вернулись на свои места, предпочтя тесноту дождю. В 11 часов утра священнослужители вернулись из Нидердорфа с кофе, маргарином и сыром, чтобы обеспечить скромный завтрак наиболее нуждающимся заключенным. Но для остальных часы все тянулись, и голод овладевал ими все больше.
В доме железнодорожника, всего в 90 метрах от них, царила атмосфера праздника, заговора и интриг – Питер Черчилль, Санте Гарибальди, Давиде Ферреро и их итальянские ординарцы наслаждались настоящим пиром, устроенным хозяином-партизаном. Через некоторое время один из ординарцев, Бартоли, вышел из дома и пошел обратно к автобусам, где осторожно подошел к Вингзу Дэю и Безумному Джеку Черчиллю. «С наилучшими пожеланиями от генерала Гарибальди, – сказал он. – Мой хозяин желает видеть вас как можно скорее»[528].
Бартоли вернулся в дом, и несколько минут спустя Дэй и Черчилль незаметно отошли от конвоя в том же направлении. Они тихо проскользнули внутрь.
Своих коллег-офицеров они обнаружили за кухонным столом, на котором стояло вино и наполовину съеденный жареный ягненок. Гарибальди, игравший роль хозяина, пригласил англичан сесть. Он горячо поприветствовал их на итальянском (Питер Черчилль переводил) и пригласил за стол разделить ягненка и кьянти. «Господа, – сказал Гарибальди, – я пригласил вас сюда, чтобы обрисовать ситуацию, как мы ее видим, а также потому, что полковник Ферреро обещал найти способ спастись, как только мы доберемся до Италии»[529].
Дэй сразу же вспомнил это обещание и то, как горько он сожалел, что поверил в него и отказался от плана спрятаться на крыше Дахау.
«В 45 метрах отсюда, в лесу за железнодорожным переездом, – продолжал Гарибальди, – лежит наша свобода». Он передал информацию, полученную от железнодорожника: сосновые леса поблизости кишели южнотирольскими партизанскими отрядами, насчитывавшими около тысячи человек. Железнодорожник мог предоставить несколько вагонов, чтобы отправить туда офицеров, собравшихся в этой комнате.
«Положение, таким образом, следующее, – сказал Гарибальди. – Если мы присоединимся к партизанам, которые пригласили меня стать их лидером, мы сможем окружить конвой и спасти всех пленных. Однако же наше отсутствие может поставить под угрозу жизни оставшихся. Я могу организовать все так, чтобы партизаны окружили конвой без нашего присутствия в их рядах». Гарибальди сделал паузу, пока Питер Черчилль переводил его предложение, затем продолжил: «Командир авиакрыла Дэй, могу ли я узнать ваше мнение?»
Дэй почувствовал энтузиазм и облегчение при мысли о побеге и хоть каком-то акитвном действии, но сохранял хладнокровие. Помолчав, он ответил: «В целом, я думаю, что второй план менее рискован для большинства. С нами есть женщины и дети, а также несколько пожилых людей. Их нужно защитить. Поэтому я считаю, что нам следует остаться с конвоем, чтобы мы могли одолеть СС, когда нападут ваши партизаны».
Гарибальди повернулся к Джеку Черчиллю: «А теперь ваше мнение, пожалуйста».
Безумный Джек бросил на Гарибальди свой, как всегда, воинственный взгляд. Он был слеплен из другого теста, нежели другие присутствующие там мужчины, и не испытывал никаких угрызений совести по поводу риска для других заключенных или, тем более, по поводу обеспечения их свободы. «Я думаю, нам следует бежать, пока есть возможность», – сказал он[530].
«Спасибо», – ответил Гарибальди. Затем он спросил мнение Ферреро, опытного лидера партизан.
«Я согласен с командиром авиакрыла Дэем».
Гарибальди посмотрел на лица сидящих за столом. «Господа, большинство голосует за второй вариант».
По предложению Дэя было решено, что нападение должно произойти следующей ночью, в воскресенье, 29 апреля. К тому времени заключенные должны получить жилье и, следовательно, находиться в большей безопасности. Нападение на конвой на открытой местности, вероятно, приведет к большему количеству жертв среди них, чем среди СС. Когда нападение начнется, заговорщики вместе с Сидни Доузом, Джимми Джеймсом и другими британцами нападут на эсэсовцев с тыла.
Гарибальди завершил встречу: «Мы все согласны с планом, который я сейчас приведу в действие. Благодарю вас всех».
Покидая коттедж, Питер Черчилль обнаружил, что восхищается самоотверженностью Гарибальди и Ферреро. Они могли просто раствориться в сельской местности, присоединиться к своим товарищам-партизанам, бросив других заключенных на произвол судьбы. Черчилль задавался вопросом, как бы он поступил в похожей ситуации, вернувшись в оккупированную немцами Англию после многих лет плена и обнаружив армию британских партизан в своем распоряжении. Поступил бы он так, как поступили итальянские офицеры?
Безумный Джек думал иначе. Когда они под дождем шли обратно к колонне, он сказал Дэю, что они упустили прекрасную возможность сбежать. Однако его это не слишком беспокоило – он признался Дэю, что планирует «свалить» ночью и отправиться в путь самостоятельно[531]. Вернувшись к автобусам и обнаружив, что несколько небольших групп заключенных – в основном молодых мужчин – взяли на себя смелость пойти в Нидердорф, Дэй и Джек Черчилль решили сделать то же самое[532].
Пока Штиллер пытался организовать размещение в городе, все больше случайных групп заключенных разбредались. Бадер отправился в Нидердорф, чтобы попытаться установить контроль. В ярости он метался из одного места в другое и вытащил одну группу заключенных-священников, включая Карла Кункеля, из таверны, где они нашли убежище[533].
На улице Кункель увидел генерала Георга Томаса и молодого адвоката Фабиана фон Шлабрендорфа в сопровождении англичанина Сигизмунда Пейн-Беста, которые входили в деревню[534]. Пейн-Беста заинтриговал Шлабрендорф, один из немногих, кто активно участвовал в заговорах с целью убийства Гитлера, сопротивлялся пыткам гестапо и все же выжил. Трое мужчин, скучающие и очень голодные, пришли в поисках пропитания. Когда они шли по улице к центру деревни, пробираясь сквозь толпы беженцев и немецких солдат, кто-то крикнул: «Томас! Томас!» Немецкий генерал, стоявший неподалеку, бросился вперед и обнял Томаса. Они были старыми друзьями[535].
Карл Кункель, наблюдавший за этой сценой, заметил, что оберштурмфюрер СС Штиллер тоже следит за происходящим. Выражение на лице Штиллера было очевидным – он знал, что теряет контроль[536].
Продолжая идти, Пейн-Бест и Шлабрендорф столкнулись с Антоном Дучей, который собрал еще нескольких бродячих заключенных и отвез их в отель «Голденер Штерн», где они могли поесть. Пейн-Беста переполняли радость и волнение от того, что он снова оказался в настоящем отеле. Там было чисто и тепло, и их быстро обслужила дружелюбная и заботливая хозяйка. После умывания заключенных отвели к длинному столу, где тирольские официантки в ярких красивых платьях подали им печень и тушеные грибы. Прозвучал вопрос: желают ли господа вина? Они определенно желали, и вскоре они смеялись и разговаривали, будто были группой отдыхающих.
В колонне же не было ни радости, ни смеха. Большинство заключенных остались в своих автобусах – те, кто был слишком запуган охранниками или не был достаточно здоров, чтобы под холодным дождем дойти до деревни. Были и другие, кто решил не бросать своих более слабых товарищей. Было холодно и неудобно; хотелось есть; среди них распространялся страх.
После встречи в коттедже Питер Черчилль вернулся в свой автобус и обнаружил, что там происходит небольшое восстание. Охранник СД в другом автобусе пил шнапс, как и большинство его товарищей, включая унтерштурмфюрера СС Бадера. Этот человек выпил бо́льшую часть бутылки и – силами нескольких заключенных и заручившись их одобрением – перестал что-либо соображать. Один заключенный вытащил бумажник охранника, в котором находился сложенный документ, выданный офисом Гиммлера в Берлине. В нем содержался приказ о казни 28 заключенных, включая всех британских офицеров и других военнопленных[537].