Последний луч теплого солнца исчез за Альпами, когда длинная колонна автобусов и грузовиков покинула широкую долину реки Инн, пройдя между горным массивом, образующим крутую долину извилистой реки Зилль.
Сидя в транспорте, заключенные оглядывались на прошедший день с тоской и сожалением. Для большинства он был полон сюрпризов, а для некоторых восторг и радость смешались с ужасом. Один день они провели все вместе в лагере в Райхенау, знакомясь с новыми людьми, воссоединяясь со старыми друзьями и знакомыми. А затем все закончилось, снова началась спешка. Они вновь отправились дальше.
На этот раз им дали меньше времени, чем обычно. Уже близился вечер, когда оберштурмфюрер СС Штиллер приказал им садиться в машины. Через 15 минут их уже загоняли в шесть автобусов и грузовиков, некоторые из которых пришли из Инсбрука. Сзади тащился грузовик с припасами[457].
Погрузка заняла много времени, и люди стали раздражительными. Пейн-Бест, решивший, что больше не проведет ни минуты на жесткой скамейке грузовика, вступил в спор со Штиллером, который все еще намеревался держать его отдельно от Стивенса (хитрый шпион сумел быстро забраться в комфортабельный автобус). Пейн-Бест твердо указал, что, поскольку Стивенс был на десять лет моложе него, на этот раз он может поехать в грузовике. Пейн-Беста поддержал полковник Джон Макграт, и Штиллер уступил. Стивенса переместили, и Пейн-Бест с благодарностью опустился на мягкое, роскошное сиденье. В заключении он сильно похудел и боялся, что его кости продавят плоть, если ему снова придется сидеть на чем-то твердом[458].
Эту последнюю главу их странствий омрачили не только стресс и состояние потерянности, но и пелена дурных предчувствий. В тот день унтерштурмфюрер СС Бадер и его отряд из 20 солдат СД, до этого почему-то отсутствовавшие, снова появились в Райхенау[459]. Примерно 30 охранников СС «Мертвая голова», которых Штиллер привез с собой из Дахау, несмотря на свое звание, были относительно флегматичными и сдержанными. Люди Бадера же воспринимались как палачи. Это был отряд смерти, и заключенные их боялись. Вильгельм Визинтайнер, услышав, как один из заключенных выразил опасение, что их могут держать в Райхенау месяцами, сказал: «Не волнуйтесь, они скорее нас расстреляют». Глядя на бадерских убийц, Джимми Джеймс думал, что Визинтайнер вполне мог быть прав[460]. Пейн-Бест также с трудом верил, что СС намеревались оставить заключенных в живых, когда в сопровождающие им назначен отряд, единственной функцией которого являлось уничтожение неугодных заключенных[461].
Дурное предчувствие усилилось, когда, после прибытия Бадера и перед вечерним приказом об отправлении, заключенных внезапно заперли в бараках. Два часа в лагере было тихо, а затем их снова выпустили. Позже они обнаружили, что трое лидеров австрийского Сопротивления были повешены. Заключенные воссоединились, и, когда они садились в машины, над ними вновь нависло чувство надвигающейся смерти[462]. Вингз Дэй и Джимми Джеймс заметили, что в грузовик снабжения СС загружали ящики с ручными гранатами – всего пара штук очень быстро убила бы заложников в переполненных машинах[463]. Некоторые действительно погрузили в автобусы: Иза Фермерен, садясь в автобус со своим бесценным аккордеоном, заметила, что в салон занесли по меньшей мере один ящик с гранатами[464].
Фэй Пирцио-Бироли села в тот же автобус, что и Шушниги и Блюмы, Мартин Нимёллер и Богислав фон Бонин, а также многие из заключенных-родственников. Фэй провела бо́льшую часть дня в Райхенау, лихорадочно разыскивая немецких заключенных, которые могли хоть что-нибудь знать о ее сыновьях. Она предполагала, что они все еще в руках СС, но не имела ни малейшего представления, где и в каких условиях. Все, что она смогла узнать, только усилило ее опасения: СС держали некоторых детей в специальных учреждениях, и иногда им меняли имена и отдавали на усыновление в лояльные нацистскому режиму арийские семьи. Фэй в конце концов отказалась от расспросов. Они не только не приносили ей облегчения, но и вынудили понять – ее товарищи по несчастью не хотели беспокоиться о проблемах, выходящих за рамки их положения[465].
Питер Черчилль ехал в том же автобусе, что и Фэй. Он тоже провел часть дня в поисках новостей о близком человеке – Одетте Сэнсом, его возлюбленной и французской коллеге по операции УСО, преданной и схваченной вместе с ним во Франции. Благодаря Изе Фермерен его поиски увенчались успехом. Услышав, что среди заключенных двое с фамилией Черчилль, Иза представилась Питеру и спросила, есть ли у него жена в Равенсбрюке, где Иза некоторое время провела в заключении. Она описала встреченную ей француженку, которая находилась там под псевдонимом, придуманным СС – «Фрау Шурер». Эта женщина утверждала, что ее настоящее имя – Одетта. По описанию Черчилль понял – это она. Иза сказала, что она «здорова и пребывает в добром расположении духа», насколько ей известно, но другой заключенный, Вильгельм фон Флюгге, один из круга сопротивления Канариса, может рассказать больше. Он жил в мужском лагере в Равенсбрюке и знал Одетту лучше. Черчилль был знаком с Флюгге – они делили барак в Райхенау.
Он нашел Флюгге и показал ему снимок Одетты, который носил с собой. Не это ли фрау Шурер?
Флюгге изучил фотографию, но покачал головой и вернул снимок. «Мне жаль, – сказал он. – Это не та женщина, которую я знал». Увидев выражение на лице Черчилля, он попросил показать ему фотографию еще раз. «Да, да, – сказал он. – Возможно, это она… Люди могут сильно измениться в заключении… Простите меня, мой дорогой Черчилль». С этими словами он вернул фотографию, встал и с несчастным видом вышел из комнаты[466].
Черчилль сидел один, мысли его наполняли страх и дурное предчувствие, которое вот-вот могло перерасти в отчаяние. Вся мучительная неопределенность, которую он чувствовал с тех пор, как гестапо разлучило их, снова ворвалась в его разум. Война скоро закончится, и так или иначе он узнает, что на самом деле с ней случилось, он одновременно жаждал и страшился этого открытия. Питер сказал себе, что беспокойство не принесет пользы ни Одетте, ни ему. Он попытался сосредоточиться на мысли, что, если она все еще жива, по крайней мере, он сможет позаботиться о ней и помочь ей забыть все травмирующие случаи, которые так изменили ее, что она больше не была похожа на себя на фотографии[467].
Для Курта фон Шушнига возвращение в Райхенау было горько-сладким. Впервые после заключения его ноги снова ступили на австрийскую землю. Он старался не слишком пристально смотреть на окружающие его окрестности, потому что те будили в Шушниге эмоции, грозившие подавить его самообладание и разрушить его непоколебимое чувство собственного достоинства.
В Райхенау он воссоединился со многими старыми друзьями и был особенно рад снова пожать руку Рихарду Шмитцу. Шушнига потрясло, насколько старым и измученным выглядел бывший мэр после многих лет плена. «Встречая этих людей и старых друзей, – писал Шушниг в своем дневнике, – я не могу не думать о сотнях и сотнях других, которые все эти годы переносили подобные страдания». Он размышлял о том, что, хотя некоторые, как он сам и его семья, были еще живы, «намного, намного больше людей уже нет среди живых. Наши личные переживания становятся мелкими и неважными по сравнению с бесконечным горем вокруг нас»[468].
Конвой всю ночь ехал вдоль извилистой реки Зилль, следуя ее течению все выше, направляясь к Альпам. Перегруженные автобусы, неспособные набрать скорость больше 20 километров в час, с трудом преодолевали крутые подъемы, на которых тут и там появлялись итальянские рабы и беглецы с маршей смерти, возвращавшиеся домой пешком[469]. В противоположном направлении двигались немецкие беженцы и уставшие от войны солдаты.
И заключенные, и итальянцы направлялись к перевалу Бреннер – узкому горному ущелью, соединяющему Австрию с Италией. Для Штиллера это путешествие было отчаянной попыткой найти в призрачной альпийской крепости место, где можно укрыться и ждать приказов относительно судьбы заложников. Вокруг рушились немецкие позиции, и отступать от одного наступления союзников означало бросаться навстречу другому.
Ворота в Италию неоднократно подвергались бомбардировкам союзников в попытке предотвратить отступление немцев к Альпийской крепости. Чем ближе к перевалу, тем больше на дороге было солдат, беженцев, двигавшихся в обоих направлениях, и заторов из автобусов, грузовиков и различного военного транспорта. Движение было настолько плотным, что один из охранников СС потерял половину руки, когда машины протискивались мимо друг друга[470].
Несмотря на неопределенность своей судьбы, некоторые из британских заключенных, которые ехали в том же автобусе, что Фэй и Шушниги, сумели создать там праздничную атмосферу. Неукротимых военных воодушевлял приближающийся конец войны, и они поднимали боевой дух песней. Иза Фермерен достала свой аккордеон и играла припев за припевом, а ирландский сержант Томас Кушинг дирижировал и барабанил по кастрюлям и сковородкам. В результате было похоже на что-то между английской морской экскурсией и берлинским кабаре[471].
Колонна достигла начала перевала Бреннер где-то около полуночи, когда яркая луна освещала горы и отбрасывала призрачные тени на разрушенную деревушку Матрай-на-Бреннере. В этот момент автобус, в котором проходил песенный фестиваль, сломался, и колонна остановилась. Он тащил тяжелый пассажирский прицеп и просто не справлялся с грузом на крутых дорогах[472].
Пока автобус стоял на обочине, Фэй наблюдала за жуткими фигурами беженцев в лунном свете, бродящих на фоне пейзажа, который казался ей мрачным и пустынным[473].
Пока конвой продвигался по перевалу Бреннер, последние эвакуированные покидали Дахау. К концу следующего дня лагерь заполнят сирены воздушной тревоги, на этот раз возвещая не об угрозе бомбардировщиков союзников, а о счастливом приближении американских наземных войск. Комендант Вайтер и его штаб покинули лагерь, предположительно следуя призыву начальника РСХА Эрнста Кальтенбруннера собраться в Альпийской крепости, но также и с более насущной целью – спасти собственную шкуру[474].
В ночь на субботу, 28 апреля был сформирован международный комитет заключенных для организации лагеря в рамках подготовки к прибытию освободителей. Американцы достигли Дахау на следующий день. Первыми в лагерь вошли солдаты из 3-го батальона 157-го пехотного полка 45-й пехотной дивизии, входившей в состав 7-й армии США генерала Александра Патча. Дополнительные подразделения из 42-й пехотной дивизии достигли Дахау в тот же день.
Они попали в ад на Земле. Еще до того, как они вошли в лагерь, они обнаружили железнодорожные грузовые вагоны, набитые трупами более 2000 мужчин, женщин и детей. Внутри лагеря они увидели еще больше мертвых, сложенных повсюду в огромные кучи. Осталось 32 000 выживших, многие на пороге смерти – они умрут вскоре после освобождения.
Солдаты, видевшие Дахау, так и не оправились от пережитого. «Нас просто тошнило, – писал один американский офицер. – Мы были в бешенстве, но не могли ничего сделать, только сжать кулаки»[475].
Было уже раннее утро, а колонна все еще стояла на обочине, ожидая замены сломанному автобусу. Было холодно, весеннее тепло долины Инн уступило место постоянному зимнему холоду горного перевала.
Внутри автобуса британские заключенные радостно продолжали петь. Иза Фермерен сыграла меланхоличные вступительные аккорды «Бульвара разбитых мечтаний» – сентиментальной романтической песни, исполненной Констанс Беннетт в фильме 1934 года «Мулен Руж»[476]. Внезапно из темноты автобуса раздался резкий, яростный голос Курта фон Шушнига: «Как вы можете петь в столь тяжелый час?»[477]
Британским офицерам было нетрудно ответить на этот вопрос, но они промолчали. Они перестали петь, и тревога, до этого приглушенная, снова забралась в их мысли[478]. Они сидели и смотрели на залитую бледным лунным светом разрушенную деревню и призрачных беженцев, несущих рюкзаки и сумки. Некоторые толкали ручные тележки, кому-то повезло раздобыть лошадей и мулов.
В тишине Питер Черчилль, сидевший в передней части автобуса, услышал приглушенный разговор между одним из людей Бадера, со шрамами на лице, и водителем. Они говорили о резне, которая, по их представлениям, должна была происходить в тот момент в Берлине. Солдат СД разозлился и сказал, что, если фюрер погибнет в бою, он отомстит заключенным. «Я снесу этих ублюдков, как кегли», – прорычал он[479]. Черчилль и большинство других уже давно наблюдали это желание на лицах членов СД, но услышанное все равно леденило душу. Они могли только надеяться, что Гитлер проживет еще какое-то время.
Это был не единственный подобный разговор. Полковник Богислав фон Бонин и промышленник Вильгельм фон Флюгге подслушали фрагмент тихого разговора двух сержантов СС. Один спросил: «Что будем делать с теми, кого еще предстоит ликвидировать?» Другой сказал: «Ну, нам приказали положить бомбу под автобус либо прямо перед, либо после…». Остальное фон Флюгге не расслышал[480].
Священники Карл Кункель и Иоганн Нойхойзлер вышли из автобуса, чтобы осмотреться. Они поговорили с отступающими немецкими солдатами и узнали, что идти дальше на юг было очень плохой идеей. Американцы уже были в Тренто, чуть более чем в 140 километрах к югу, и быстро продвигались. Вместо того чтобы вернуться к автобусу или побродить по жутким руинам, Кункель и Нойхойзлер воспользовались возможностью проскользнуть в распростертые объятия местной гостиницы «Вайс Рёссль», одного из немногих сохранившихся сооружений. Хозяин дал им вина, хлеба и колбасы, а когда услышал об их бедственном положении, настоятельно рекомендовал остаться у него или просто бежать. Нойхойзлер ответил, что намерен разделить испытания своих товарищей по заключению до самого конца, неважно, как ужасна будет их развязка[481].
Несколько британских офицеров получили разрешение выйти из автобуса и размять ноги. Пейн-Бест бродил среди руин разбомбленного бетонного бункера. В этом стратегически важном узком месте воздушные налеты были почти еженощным явлением, и ходили слухи, что конвой намеренно остановил здесь в надежде еще на один, чтобы казнить всех заключенных и обвинить в их смерти бомбардировку[482].
Вингз Дэй и Безумный Джек Черчилль, не подозревая о слухах, стояли на обочине, серьезно обсуждая возможность побега. В конце концов они решили остаться. И не только из-за того, что их товарищей по заключению могли наказать – они все уже ехали по единственно возможному пути побега[483].
Возвращаясь к автобусу, Дэй обнаружил у двери оберштурмфюрера СС Штиллера. «Надеюсь, вы хорошо прогулялись, командир авиакрыла», – саркастически сказал он. Дэй воспринял это скорее как насмешку, чем вопрос[484].
У Дэя сложилось впечатление, что ни Штиллер, ни Бадер не имели ни малейшего представления, что они делают или куда направляются. В теории их обязанности делились просто. Штиллер отвечал за транспортировку, размещение и общее содержание заложников и, следовательно, был командующим. У Бадера была только одна роль: выполнять любые окончательные приказы из Берлина. Ожидалось, что это будет казнь. Текущий приказ сверху состоял в том, чтобы ни при каких обстоятельствах не допустить попадания заключенных в руки союзников. Однако связь с Берлином была потеряна, и замешательство и растерянность офицеров СС создавали огромный риск, что они просто перебьют пленных, таким образом исполнив приказ.
Из этих двоих Бадер, опытный, закаленный убийца, казалось, был более склонен при малейшем поводе превратить эвакуацию в массовую казнь. Штиллер находился в незавидном положении. Пейн-Бест был не единственным заключенным, который предложил ему ослушаться приказа и отвести конвой к рядам союзников. Ричард Стивенс сделал ему то же самое предложение. Когда они покидали Дахау, Стивенс сказал Штиллеру: «Если в тебе есть хоть капля здравого смысла, ты направишь конвой к ближайшему подразделению Соединенных Штатов и передашь нас невредимыми». Но все было не так просто. Штиллер и без Стивенса знал, что, если в форме СС его поймают американцы, «они повесят тебя на ближайшем дереве». Штиллер обдумал предложение, а затем ответил: «Посмотрим, что встретится нам по пути»[485].
И вот посреди ночи они на дороге, а их автобус сломан. Вероятность того, что Штиллер отвезет пленных союзникам, после Рейхенау резко сократилась. Хотя формально званием он был выше Бадера, Штиллер был менее волевым, и нельзя было рассчитывать на то, что его эсэсовцы будут выполнять приказы с таким же рвением, как палачи Бадера.
Наконец, около 1:30 ночи, из Инсбрука прибыл новый автобус. Потребовалось еще два часа, чтобы пересадить заключенных и провести в салон последних отставших.
Едва над восточными вершинами Альп забрезжил рассвет, конвой достиг вершины перевала и начал долгий спуск в итальянский Тироль.