Задняя дверь грузовика открылась. Измученный и уставший, Пейн-Бест вышел. Вокруг него остальные выходили из машин, с недоумением и тревогой глядя на новую обстановку. Этот лагерь был не похож ни на один из тех, что они видели раньше. Не было сторожевых вышек, и он был маленьким, всего с дюжиной или около того зданий. Он казался пугающе заброшенным.
Расположенный в деревушке недалеко от Инсбрука, приютившейся у южного берега Инна, Райхенау был основан гестапо как центр содержания и лагерь трудового обучения для «тунеядцев» Австрии. Недавно оттуда выселили всех заключенных, а сам он был перемещен в обширную систему отдаленных подлагерей, управляемых из Дахау. Переименованный в СС-Зондерлагер Инсбрук, он был посвящен в основном одной цели: содержать VIP-заключенных, эвакуированных из Дахау[423]. Красота Альп на севере и юге создавала странный, резкий контраст с унылым лагерем, окружая его, словно огромная стена. Пейн-Бест, возможно, воодушевился бы, узнав, что в этот самый день в Дахау Лотар Роде наконец-то сможет сбежать, воспользовавшись помощью Роттмайера[424]. Но даже если ему удастся добраться до американцев, какая от этого польза?
После высадки заключенных провели в столовую охраны рядом с воротами. Им дали хлеб и колбасу, а также вездесущий немецкий желудевый кофе. Было еще раннее утро, и после тревожной, проведенной в дороге ночи заключенные слишком устали и просто сидели, сгорбившись, за столами, и не могли заставить себя думать о своем положении. Им разрешили подремать несколько часов и, в конце концов, приказали выйти.
С трудом поднявшись на ноги, они вышли на улицу. Царило прекрасное весеннее утро. Небо над горами было голубым и ярким, а воздух уже нагрелся так, будто был разгар лета. Шпили Инсбрука были отчетливо видны на фоне зеленых горных склонов. Уловив неприятный запах, Пейн-Бест понял, что здание напротив столовой было уборной. Он увидел, как туда вошел человек с «соломенными волосами, одетый в рубашку цвета хаки и шорты». Кто-то, выглядевший столь странно, мог быть только англичанином, поэтому Пейн-Бест поспешил подойти и представиться.
Заключенный оказался не кем иным, как Безумным Джеком Черчиллем. Пейн-Бест никогда с ним не встречался, но видел сообщения о его захвате в немецких газетах: писали, что это очень важный заложник, так как лидер коммандос якобы был близким родственником британского премьер-министра.
Эта, казалось бы, нереальная встреча двух знаменитых британцев, представляющих области шпионажа и спецназа, возле туалета концлагеря, на фоне потрясающего пейзажа в прекрасный весенний день, была внезапно прервана. Двое мужчин успели лишь переброситься парой фраз, рассказав друг другу, как они здесь оказались, прежде чем один из охранников приказал Пейн-Бесту вернуться к своим[425].
Джек Черчилль вернулся в свой барак, чтобы сообщить, что прибыла новая большая группа заключенных. Вингз Дэй, Джимми Джеймс и Великие беглецы вместе с Питером Черчиллем, другими военнопленными и Вадимом Гриневичем, бывшим паспортистом из посольства в Софии, находились в Райхенау уже восемь дней. Они прибыли ранним утром, когда брезжил прекрасный горный рассвет. В СС-Зондерлагере Инсбрук – так поспешно переименованном, что старая вывеска трудового лагеря все еще висела на воротах – стоял ужасный запах. Туалеты представляли собой обычные ямы, вонь от которых на весеннем солнце становилась невыносимой и пропитывала бо́льшую часть лагеря. Бараки кишели мышами и крысами, а матрасы и постельное белье – вшами[426].
Когда Дэй и его товарищи впервые прибыли в лагерь, в нем было едва ли 50 постоянных заключенных, и место казалось удручающе пустым. Оберштурмфюрер СС Штиллер, возмущенный условиями лагеря, часами спорил с местными властями и связывался с Дахау по телеграфу и телефону, бесплодно требуя переезда в другое место[427]. Опасаясь, что его могут отправить защищать Альпийскую крепость, он сдался и вернулся в Дахау. В ту первую ночь заключенные пытались поднять себе настроение, иронично распевая песни в честь своего нового дома, но их веселье прервали громкие удары в стену охранников СД, расквартированных в соседней комнате. Через тонкую перегородку раздался голос: «Закройте рты! Как людям спать под эти дурацкие песни?»
Джек Черчилль стукнул в ответ. «Сами заткнитесь! – крикнул он. – Пора вам узнать, как звучат настоящие песни, раз уж ваши маршевые привели вас к поражению»[428].
Они пели всю ночь.
Райхенау оказался похож на Флоссенбюрг в миниатюре. Обычных заключенных – сравнительно немногочисленных – выгоняли на рассвете рабочими группами, и после наступления темноты они возвращались изнуренными, едва способными стоять на ногах. Их морили голодом, избивали и вообще обращались с ними хуже, чем с животными.
В течение следующих дней Вингз Дэй размышлял о своем положении. Хотя командная структура СС распадалась, а дисциплина ослабевала, вероятность, что СС или Гитлер внезапно решат казнить заключенных, становилась только выше. Чем ближе были союзники и чем сильнее нацистов загоняли в угол, тем более возможным становился такой исход. Инстинкт Дэя, отточенный годами в сетях сопротивления заключенных в лагерях для военнопленных, подсказывал ему, что нужно бежать при первой же возможности[429].
Почему такой ход мыслей довольно проблематичен, стало понятно, когда 26 апреля прибыл транспорт из Дахау, привезший десятки священнослужителей, адвокатов, разжалованных членов королевской семьи и других разношерстных личностей. Эти люди, с кем-то из которых он встречался в борделе Дахау или мимолетно во Флоссенбюрге и Заксенхаузене, казалось, сильно отличались от его маленькой группы британских и прочих военных. Они не были «настроены на побег». Большинство во время плена подвергались пыткам или запугиваниям, и, за немногими исключениями, такой опыт довел их до пассивного состояния, в котором они могли думать только о двух возможных вариантах: подчиниться СС или ждать освобождения союзниками.
Более того, большинство в какой-то момент были гораздо ближе к смерти, чем сейчас, и не хотели рисковать оказаться в таком положении снова. Если бы сбежали всего несколько человек, возмездие, скорее всего, обрушилось бы на остальных, как заметил Ферреро, но массовый побег был трудным и практически невозможным без мотивации других заключенных. Шансы могли бы повыситься, если бы их перевезли через границу в итальянский Южный Тироль, где их бы окружали друзья-партизаны Ферреро. Однако Вингзу Дэю это казалось слишком отдаленным развитием событий, и он все больше сомневался в надежности заверений итальянца, утверждавшего, что партизаны их спасут.
После того как новоприбывшие устроились в своих новых камерах, Пейн-Бест подошел к бараку, в котором была расквартирована группа Вингза Дэя, и представился. Уже знакомый с Безумным Джеком, он был представлен агенту Управления специальных операций Питеру Черчиллю и Великим беглецам – Вингзу Дэю, Джимми Джеймсу, Сидни Доузу и Рэймонду ван Ваймершу, а также некоторым офицерам генерала Папагоса, четырем ирландским солдатам и двум польским летчикам, Яну Изицкому и Станиславу Йенсену, которые служили в эскадрилье специального назначения Королевских ВВС.
Пейн-Бест был рад встрече с ними – особенно с британцами. Увлеченный их компанией, он провел с ними целый день. Это была не только первая за пять с половиной лет возможность свободно поговорить, как мужчина с мужчиной, с людьми его национальности и происхождения, но и возможность встретиться с теми, чье мужество и боевой дух сделали их героями среди товарищей по заключению. Хотя все были чрезвычайно добры и дружелюбны к стареющему шпиону, в глубине души Пейн-Бест стыдился того, что, пока эти люди снова и снова сбегали из лагерей, «я ничего не делал, просто сидел в своей камере, ведя сытую жизнь особо дорогого трофея»[430]. Вместо того чтобы баловать его рассказами о своих приключениях, Вингз Дэй и его друзья расспрашивали Пейн-Беста о его опыте пребывания в тюремном блоке Заксенхаузена. Он подозревал, что они только притворялись заинтересованными, что усиливало его чувство неполноценности в их присутствии.
Ужин принес один из узников лагеря. Помещенная в то, что показалось Пейн-Бесту тележками для полива сада, это была стандартная еда концлагеря из водянистого рагу из свеклы и других овощей. Затем все отправились в постель. Лагерь был настолько малонаселен, что на каждого человека приходилась целая койка. Пейн-Бест, который, казалось, был невосприимчив к укусам, единственный спал, не беспокоясь о вшах. На следующее утро генералы Фалькенхаузен и Томас, его соседи по койке, жалобно сообщили, что ночью их ели заживо[431].
Пейн-Бест провел следующий день, исследуя Райхенау. «Старые» заключенные были компанией довольно странной. Насколько он мог судить, большинство из них были пленными членами французского Сопротивления. Все они были в лохмотьях. Дух многих женщин, казалось, совершенно не был сломлен – они обращались к охранникам без уважения, разговаривали довольно нагло. Заметив заключенных, они выкрикивали насмешки в сторону их неуместно хорошей одежды.
Была еще одна группа заключенных, которых Пейн-Бест заметил в огороде. Гринвичу удалось поговорить с ними и узнать, что это были американские летчики, захваченные после того, как их сбили. Почему они не находились в обычном лагере для военнопленных, было для заключенных загадкой. СС обращались с американцами отвратительно, морили их голодом. Их скелетообразные тела работали на садовых участках мучительно медленно, будто малейшее движение стоило им столько сил, что они едва могли их собрать – душераздирающее зрелище[432].
Как и почти все их современники, заключенные не знали, что это всего лишь несколько из сотен – если не тысяч – американских и других военнопленных союзников, которых СС держали в концлагерях, подвергали насилию, а часто и убивали[433].
После отправления второй партии десятки заключенных все еще оставались в Дахау, в том числе в Бункере, некоторые в бывшем борделе, а большинство заключенных-родственников – в своих бараках на территории комплекса СС.
Оказавшись между надеждой, вдохновленной неумолимым наступлением союзников, и страхом перед растущим смятением и паникой среди СС, заключенные не знали, как лягут карты – ждет их спасение или расплата? Постоянный грохот бомб и снарядов, вспышки и клубы дыма на горизонте говорили о том, что, если битва прокатится прямо по Дахау, освобождение им никак не поможет.
В своей комнате в Бункере Курт фон Шушниг открыл дневник и просмотрел записи за последние несколько дней. «Никто не может сказать нам, что будет с теми, кто остается в Дахау, – написал он неделей ранее, после того как уехала группа Вингза Дэя. – Говорят, что нас тоже эвакуируют. По другим слухам, Международный Красный Крест собирается взять под контроль весь лагерь. Это, конечно, было бы просто прекрасно, но я усвоил урок – радоваться рано, и я отказываюсь в это верить»[435].
Два дня спустя, в воскресенье, 22 апреля: «Мы ждем».
В среду, 25 апреля, отправилась вторая группа. «Мы все еще ждем», – написал Шушниг.
На следующий день: «Американцы приближаются к Мюнхену. Мы все еще ждем».
Позже в тот же день Шушниг перевернул страницу и добавил одно слово:
«Эвакуация!»[436]
Тем утром оберштурмфюрер СС Эдгар Штиллер начал собирать третью, и последнюю, группу заключенных из Дахау. Эта и без того трудная задача была осложнена разваливающейся структурой командования Дахау. Несколькими днями ранее примерно в 40 километрах к северу американцев удалось сдержать. Эвакуация тысяч заключенных каждый день породила в лагере хаос, и персонал СС начал дезертировать. Одна группа сбежала и предварительно сожгла запас посылок Красного Креста, которые СС забирали себе[437]. Организация транспортировки в этой становящейся все более лихорадочной и хаотичной ситуации сама по себе была непростой задачей.
Среди оставшихся в лагере заключенных, помимо Курта, Веры и Сисси фон Шушниг, были Леон и Жано Блюм, Эрих и Марго Хеберляйн, Фриц и Амели Тиссен, а также Гертруда Гальдер и несколько заключенных-родственников, включая графиню Гизелу фон Плеттенберг и Изу Фермерен. В Бункере также оставался доктор Зигмунд Рашер, у которого были особые причины опасаться «освобождения» союзниками.
В госпитальных бараках, которые, находясь за колючей проволокой, были более подвержены хаосу, происходящему в комплексе, заключенные-родственники в эти последние дни наблюдали ужасные вещи: поезда с эвакуированными из Бухенвальда приходили с трупами, тысячи полумертвых душ насильно выводили из лагеря по дороге на юг. Фэй Пирцио-Бироли задавалась вопросом, какая цель могла быть у этого жуткого, бессмысленного садизма. Она и ее сокамерники решили, что Дахау уже почти окружен, и ничего не остается, кроме как ждать американцев[438]. Когда пришел приказ об очередном переезде, Фэй едва могла в это поверить. «Приготовиться к отбытию! – кричали люди Бадера. – Берите только то, что можете унести в руках!»
Усталые заключенные-родственники собирали самые ценные вещи и упаковывали их в импровизированные рюкзаки, сделанные из одеял. Фэй безумно устала, и путь через комплекс СС к воротам лагеря казался ей сущим адом. Они проходили мимо истощенных узников, ряд за рядом выстроившихся для марша смерти, в недоумении наблюдавших, как странная процессия заключенных шла, словно караван кочевников, с мешками на плечах и кастрюлями, сковородками и мисками, звенящими, когда охранники СС подгоняли их[439].
Подобная процессия тянулась и от Бункера к сторожке. Каждый брал только то, что мог унести. Матери вели детей за руки. Когда они достигли площади для переклички, заключенные столкнулись с огромной массой выстроенных в колонны узников, марширующих к сторожке под охраной СС, словно призраки побежденной армии, в хлипких стоптанных ботинках или деревянных башмаках; в воздухе витал смрад немытых тел в грязной одежде. «Тут и там мы слышали то нарастающие, то затихающие разговоры, – записал Шушниг. – Это было похоже на последний ропот бури или, возможно, на ее первый предупреждающий раскат»[440]. Этих бедняг не ждал транспорт, только долгий и изнурительный марш, который многие из них не переживут. Любой отставший будет расстрелян. Шушниг знал, что многие из них австрийцы – люди, которыми он когда-то управлял (и, будучи фашистом, часто и притеснял).
СС провели заключенных к узкому проходу, который был открыт рядом с исходом, и они вышли. Когда большая и маленькая группы проходили мимо друг друга, Шушниг заметил, как «из толпы протянулась истощенная рука. Здесь кто-то его окликнул, там устало улыбнулось знакомое лицо». Руки поднимались в приветственном жесте. «Они наши друзья, – писал Шушниг позже. – Люди – мужчины и женщины – австрийцы». Воспоминание об этом соприкосновении со своим народом останется с ним навсегда: «Это был, наверное, самый впечатляющий момент за все эти годы»[441].
За воротами выстроились в ряд три автобуса и грузовик. Повсюду царил хаос, солдаты СС приходили и уходили, мотоциклы и машины проносились по грузовому двору железнодорожной станции неподалеку. Багаж заключенных и сумки охранников сложили рядом. Там же находилась куча ящиков с боеприпасами. Возле служебных зданий стоял грузовик, который загружали большими ящиками, в которых, по словам охранников, находились запасы продовольствия, хотя никто из заключенных этот грузовик больше не увидит[442].
К тому времени, как заключенные-родственники добрались до ворот, машины уже были почти заполнены заключенными из Бункера, и приходилось втискиваться туда, где оставалось место. Фэй протолкнули в кузов грузовика, уже настолько перегруженного, что люди были вынуждены стоять между скамьями, наклоняясь, чтобы не биться головой о прутья, удерживающие брезент.
Все три автобуса и грузовик были забиты до отказа еще до того, как заключенные успели в них сесть, а другого транспорта не было. Охранники СС Штиллера отправили несколько молодых людей к группе обычных заключенных, которые все еще выходии из ворот и медленно волочили ноги по комплексу. Среди них был Рейнхард Гёрделер, 22-летний сын Карла Гёрделера. Его силой оттащили от матери и сестер и отправили к обреченной толпе, как и сына Марии фон Хаммерштейн Франца и 24-летнего Маркварта фон Штауффенберга-младшего. Майор Дитрих Шац, верный нацистскому режиму офицер, который громко и возмущенно протестовал против заключения в камере в Регенсбурге, также отправился на марш смерти.
Фэй с жалостью наблюдала, как молодых людей уводили под охраной специальной группы людей Штиллера. Она не знала, увидит ли кого-нибудь из них снова. Машины стояли в ожидании, пока колонны шли мимо. Фэй видела, как несколько заключенных, слишком ослабевших, падали на колени. Охранники СС кричали на них, били прикладами винтовок и, если они все еще не могли подняться, стреляли в затылок. Молодые заключенные были здоровее и выносливее большинства, но, если они спотыкались или отходили слишком далеко, их, как и всех остальных, тоже могли ожидать пули. Фэй с трудом подавила тошноту. Она размышляла о том, что приготовили СС для такого количества сломленных людей[443].
План Гиммлера состоял в том, чтобы согнать их в долину Эцталь[444] в австрийском Тироле, где они должны были работать на испытательном полигоне для истребителей. Лишь немногим из них в итоге удастся добраться до австрийской земли[445].
Было около полуночи, когда все заключенные заняли свои места и путь освободился. Фэй расстроилась, увидев, что с ними едет не только относительно добропорядочный Штиллер, но и «подлый Бадер» («которого заключенные считают способным на что угодно»). Рядом с ней сидели Курт фон Шушниг и Вера, Сисси дремала у матери на коленях. Было слишком темно, чтобы узнать кого-либо еще, и все молчали. Однако в грузовике, где Иза Фермерен сидела среди сумок и чемоданов с несколькими охранниками СС и заключенными-функционерами Вильгельмом Визинтайнером и Паулем Вауэром, которые вызвались ехать со второй группой, но в последний момент задержались, все было иначе. Визинтайнера теперь попросили поехать с ними в качестве повара, но его терзало ужасное предчувствие, что поездку он не переживет. Он жил в Дахау уже давно и видел много ужасов, которые держали в секрете. «Я слишком много знаю, – повторял он Изе. – И они знают, что я знаю»[446].
Выезжая из комплекса СС и направляясь на юг, конвой обгонял бесконечные ряды изнуренных узников. Мари-Габриэль фон Штауффенберг мельком увидела пятерых молодых заключенных, марширующих с ними, и, как и Фэй, спрашивала себя, что же с ними будет[447]. Конвою потребовалось около часа, чтобы добраться до открытой дороги и пройти мимо возглавлявшего марш.
В темноте заключенные не видели руин, оставшихся от Мюнхена. После им пришлось гораздо труднее, чем тем, кто путешествовал в двух предыдущих группах. Маленький конвой медленно, но верно двигался на юго-восток к Альпам, следуя тем же маршрутом через Розенхайм, что и второй. Дороги были забиты бесконечными очередями беженцев и заключенных. Над головой постоянно гудели самолеты, и каждый город, через который они проезжали, был опустошен[448]. Поднимаясь в горы, дороги становились уже и круче, и, хотя заключенные не могли видеть окрестности, они чувствовали холодный альпийский воздух. Перегруженный транспорт был вынужден часто останавливаться. Иногда ехать было настолько трудно, что заключенным приходилось выходить из еле волочащихся грузовиков и идти рядом. Однажды им пришлось помочь толкать машину на вершину крутого склона.
Во время одной из таких «пеших прогулок» Фэй воспользовалась возможностью поговорить с Куртом фон Шушнигом, который, вероятно, был самым известным заложником Гитлера. Она нашла его довольно сдержанным и скупым на слова и подумала, что он, должно быть, приложил немало усилий, чтобы скрыть свои страдания и возвыситься над ними. И все же его живой ум выдавал заинтересованность в происходящем в мире, несмотря на долгую с ним разлуку. Зная, что семь лет он провел в плену, Фэй ожидала, что его знания о мировых событиях устарели, но обнаружила, что он был в курсе всего происходящего и остро осознавал проблемы, с которыми столкнется Европа после поражения нацистов. Нынешнее вторжение России в Европу беспокоило его – оказавшись здесь, добровольно они уже не уйдут[449].
Шушниг признался Фэй, что иногда страдал от депрессии, и она предположила, что жена, разделившая с ним его участь, должно быть, принесла ему большое утешение. Фэй находила Веру неизменно веселой и доброй. Две женщины долго говорили, пока поднимались по горной дороге, Вера держала на руках Сисси, рассказывая историю ее рождения: мужа тогда арестовали, и она последовала за ним в Заксенхаузен. Она призналась, что именно после переезда во Флоссенбюрг, где они больше не были изолированы от всех ужасов концлагерей, у нее начали сдавать нервы. Их здание находилось недалеко от сарая для казней, и она часто слышала, как охранники приказывали заключенным раздеться, за чем следовали крики о помощи и милосердии, затем выстрелы и тишина[450].
Будучи дочерью посла, Фэй стремилась окружать себя достойными и добропорядочными людьми. Во время одной из многочисленных «прогулок» в гору в ту ночь она представилась Леону и Жано Блюм. К ее удовольствию, Блюм сразу узнал ее девичью фамилию – Хассель – и вспомнил ее отца, Ульриха, бывшего посла Германии в Италии, казненного в сентябре 1944 года за участие в июльском заговоре. Фэй отметила, что Блюм выглядел очень старым, а из-за ишиаса хромал и передвигался только с тростью. Ее поразило, насколько скромны и непритязательны были Блюмы, а также преданность Жано – как и Вера фон Шушниг, она разделила с мужем его тюремное заключение. Несмотря на еврейское происхождение, Блюм не питал враждебности к немецкому народу – он считал, что их поразила болезнь нацизма, как и многих других европейцев, даже его соотечественников. Будучи социалистом, Блюм смотрел на будущее Европы менее мрачно, чем разделявший правые взгляды Шушниг: международное сотрудничество должно было стать ключом к решению всех проблем, а таких грандиозных идеологий, как нацизм и фашизм, следовало избегать.
Наконец изнурительный подъем закончился, и начался спуск. Рассветное солнце осветило захватывающий дух альпийский пейзаж – бальзам для уставших глаз. Фэй была так вымотана, что едва могла ровно сидеть на своем месте.
Свежим, ярким весенним утром, когда воздух нагрелся, как летом, транспорт проехал через Инсбрук и остановился у ворот Райхенау. Они распахнулись, и машины въехали в лагерь. У Фэй едва хватило сил вылезти из грузовика. Она оказалась на зловонном, посыпанном гравием дворе, где за ней наблюдала толпа из нескольких десятков человек. Фэй узнала среди них людей, с которыми познакомилась в школе в Шёнберге. Две группы заключенных радостно приветствовали друг друга. Для Фэй все походило на «сюрприз по случаю дня рождения». Охранники им мешать не стали[451].
Старые друзья воссоединились, все остальные перезнакомились друг с другом. Военнопленные из Заксенхаузена, остававшиеся более изолированными от своих товарищей-заключенных, чем большинство, увидели много новых лиц и особенно обрадовались встрече с Куртом и Верой фон Шушниг и Тиссенами, их бывшими тайными соседями из Зондерлагера[452].
Питер Черчилль насчитал – немного неточно – 132 заключенных, представляющих 22 национальности[453]. Вингз Дэй, который вел учет всех VIP-заключенных, теперь смог завершить его, придя к немного иной сумме – 136[454]. В действительности в Райхенау собрались 139 мужчин, женщин и детей, каждый из которых был ценным, но находящимся в крайней опасности заложником Третьего рейха. До этого они все собирались в одном месте только однажды – и то очень недолго, – но теперь заключенные впервые оказались в одной группе.
На самом деле в Райхенау собрались не все заключенные. После того как третья группа покинула Дахау, один человек остался в своей камере в Бункере – гауптштурмфюрер СС доктор Зигмунд Рашер. Всех из здания эвакуировали, и пока в других местах комплекса Дахау царил хаос, в двух длинных мрачных коридорах со стальными дверями стояла зловещая тишина.
Ранее в тот день, заметив суматоху, окружающую отъезд других заключенных, Рашер спросил шарфюрера СС Лехнера – любителя музыки, который привел Георга Эльзера к его унизительной смерти и был так дружелюбно настроен к Пейн-Бесту, – поедет ли он со всеми. Лехнер предположил, что да. И все же шум снаружи камеры Рашера утих, но никто за ним не пришел. Время шло.
Было около 7 часов вечера, и третья группа все еще находилась возле главных ворот, когда в Бункере зазвонил телефон. Лехнер ответил на звонок и услышал леденящий голос обершарфюрера СС Теодора Бонгарца, управляющего крематорием, и палача Георга Эльзера. Он приказал Лехнеру перевести всех остальных заключенных, кроме Рашера, из тюремного корпуса в сад. Лехнер сказал, что это невозможно. На тот момент на дежурстве находился он один. Некоторых заключенных вели к автобусам, а на площади для переклички ждали отправления тысячи обычных заключенных.
Вскоре после этого Бонгарц появился в Бункере. Даже в лучшие времена он представлял собой неприятное зрелище: гладкокожее демоническое лицо с длинным изогнутым носом, густыми бровями, опущенным разрезом вместо рта и глазами, холодными и блестящими, походившими на два мокрых камня. Его сопровождал печально известный Эмиль Маль, заключенный – администратор крематория. Обманчиво заурядный на вид человек с выступающей верхней губой и лысеющей на макушке головой, Маль был известен как палач Дахау. Бесцеремонно зарядив пистолет на глазах у Лехнера, Бонгарц еще раз приказал ему эвакуировать из Бункера всех заключенных, кроме Рашера.
Лехнер снова отказался, потому что один он не мог охранять их надежно. Увидев ситуацию своими глазами, Бонгарц понял затруднительное положение Лехнера. Вместо этого он приказал капралу вывести Рашера и отвести в камеру в самом восточном конце коридора – за тяжелой стальной дверью, отделяющей ее от остального блока. К этому времени у Лехнера уже не осталось сомнений относительно того, что намеревался сделать Бонгарц.
Рашер вздрогнул от быстрых шагов и скрипа открывающейся двери камеры. Он встал, и Лехнер вывел его из камеры и повел по коридору, а Бонгарц и Маль последовали за ними. Они прошли через стальную дверь в уединение дальнего крыла, где Рашера втолкнули в самую дальнюю камеру и заперли. Бонгарц сказал Лехнеру, что доктор больше не нужен.
Лехнер вернулся, пройдя через стальную дверь и закрыв ее за собой. Он точно знал, чего ожидать. Прижавшись к глазку, он увидел, как Маль открыл люк для еды в двери камеры, а Бонгарц направил в него пистолет. В замкнутом пространстве три выстрела прозвучали оглушительно громко. Бонгарц наклонился к люку и сказал: «Ты свинья и получил то, что заслужил». (Презрение Бонгарца к Рашеру, скорее всего, возникло из-за предательства режима, а не из-за каких-либо угрызений совести по поводу совершенных доктором зверств.) Они открыли дверь камеры и вошли. Бонгарц пнул труп, затем приказал Малю разжечь крематорий[455].
Иронично, что жизнь Зигмунда Рашера пришла к своему позорному концу от рук его же товарищей по СС в Дахау, где он, во имя своих исследований, жестоко лишил жизни так много невинных заключенных. Несмотря на ужасные вещи, которые сотворил Рашер, Сигизмунд Пейн-Бест испытал смешанные чувства, когда узнал о его смерти. Он считал, что за свои преступления Рашер, несомненно, заслуживал смерти – и был бы повешен в любом случае, если бы выжил и попал в руки союзников, – и все же, Пейн-Бест чувствовал острую скорбь по товарищу по заключению, «потому что мы многое пережили вместе, он всегда был храбрым и оставался нам верным другом»[456]. Такие странные привязанности могли сложиться только между людьми в экстремальных условиях общей беды.