Было где-то полчетвертого дня, когда Пейн-Бест услышал над лагерем рев истребителей. Он как раз собирал вещи. Ранее в тот день Штиллер навестил заключенных в борделе и предупредил, что их эвакуируют из лагеря. Они должны были быть готовы к 5 часам.
Уже несколько дней огневая мощь союзников подбиралась к Дахау все ближе и ближе. Даже заключенные, мечтавшие о приходе американцев, начали опасаться, что их может поглотить кровавая баня, которая размоет границы между друзьями и врагами, невинными и виновными. Они наконец могли различить на горизонте линию фронта, обозначенную неумолимо приближающимся грохотом и дымом артиллерийских обстрелов. Казалось, что сам лагерь – крупный местный пункт СС с его транспортными, техническими и казарменными помещениями – стал центром боевых действий. Сирены воздушной тревоги не замолкали ни днем, ни ночью. Всегда было слышно и самолеты союзников – гудящие вдалеке или ревущие прямо над головой. Не имея стратегических целей, американцы бросили бо́льшую часть сил на тактическую поддержку линии фронта[391]. Воздух и земля сотрясались от взрывов. Напряжение среди гражданских заключенных становилось невыносимым, а охранники СС, попавшие, словно добыча, в сжимающуюся пасть наступающих союзников, с каждым часом заметно старели, суетливо бегая по комплексу, словно инстинктивно ища выход[392].
Пейн-Бест перестал паковать вещи и подошел к окну, заинтригованный необычно громким и близким ревом истребителей. Он насчитал шесть сверкающих самолетов, пикирующих и проносящихся над лагерем, которые стреляли из пулеметов по какой-то невидимой цели на земле за зданиями комплекса СС, поднимая клубы пламени и дыма. Генерал Санте Гарибальди присоединился к нему у окна. Он хорошо знал планировку лагеря и предположил, что они атакуют транспортный парк.
В конце концов у истребителей либо закончились боеприпасы, либо они решили, что выполнили свою работу. Облетая столбы дыма и пламени, они набрали высоту и уменьшились до черных точек на небе; их двигатели затихли до слабого гула, заглушаемого суматохой в лагере.
Вскоре после этого заключенные в борделе получили известие, что пять автобусов, которые должны были их увезти, уничтожили во время налета. Переезд откладывался на следующий день. Надежды заключенных возросли, и Пейн-Бест начал верить, что агент Роде действительно смог передать сообщение[393]. Уничтожение транспорта могло быть прелюдией к спасательной операции.
На следующий день – в среду, 25 апреля – Пейн-Бест, Гарибальди и большинство других заключенных стояли у окна, прислушиваясь и высматривая истребители. Приехали сменные машины, и в 5 часов они должны были выехать. Если когда-то спасательная операция и должна была состояться, то сейчас. В противном случае придется уничтожить новый транспорт. Карл Кункель с тревогой записал в дневнике: «Мы продолжаем надеяться, что низко пролетит какой-нибудь истребитель… но погода нелетная»[394]. Было уже почти 5, но все оставалось по-прежнему.
В 5 вошел охранник и приказал им вынести багаж наружу, где ждали два грузовика. С тяжелым сердцем они вынесли свои чемоданы и коробки с вещами из здания и погрузили их в грузовики, предназначенные для багажа. За самими заключенными должны были приехать автобусы. Когда они складывали свой багаж в кузов грузовиков, послышался знакомый гул приближающихся низколетящих истребителей.
Все как один, заключенные во главе с Пейн-Бестом устремились обратно в здание и столпились у окна. На этот раз еще большее количество истребителей – возможно, около десяти, как подсчитал Пейн-Бест – спикировало на транспортный парк, обстреливая его пулеметным и пушечным огнем. Это были большие двухмоторные самолеты, возможно, Mosquito Королевских ВВС или американские P-38 Lightning[395][396]. Снова взметнулось пламя, и в небо устремились столбы черного дыма.
Опять стало известно, что три из пяти подготовленных автобусов уничтожены, а 13 человек убиты или ранены – неясно, были ли это солдаты СС или заключенные-рабочие[397]. Казалось, что сегодня переезд тоже не состоится. Пейн-Бест и его друзья запрыгали от радости. При таком раскладе американцы будут здесь до того, как СС успеет подготовить все необходимое, чтобы перевезти своих VIP-заложников в другое место.
Сообразительные заключенные, так долго находившиеся в руках гестапо, не собирались недооценивать решимость и находчивость немцев, особенно загнанных в угол. Празднование продолжалось недолго. Около 6 часов поступил еще один приказ: приготовиться к немедленному отправлению. Радость в борделе затухла, будто костер, залитый водой. Два автобуса пережили авианалет, и из Мюнхена срочно привезли три грузовика, чтобы заменить уничтоженные. Мало того, что им все равно предстоял переезд, для некоторых он станет долгим путешествием в неизвестном направлении на жестких скамейках в холодных открытых кузовах грузовиков[398]. Все, что им сказали, – пункт назначения находится где-то в Тироле, в Альпийской крепости.
Когда они отправились к воротам лагеря, пешком следуя за грузовиками, к заключенным из борделя присоединились другие, только недавно переехавшие. Одним из них был пастор Мартин Нимёллер, которого убедили в том, что ждать свою жену дольше ему уже не позволят. Каноник Иоганн Нойхойзлер и капеллан Карл Кункель подошли к Бункеру, чтобы увидеть Нимёллера и узнать, отправится ли он с ними. (Родственники заключенных и жители Бункера пока не уезжали.) За время совместного пребывания в Дахау священнослужители – большинство из совершенно разных христианских течений, какие-то относились друг к другу враждебно – сформировали сплоченную экуменическую общину и намеревались держаться вместе, что бы ни случилось. Нимёллер согласился ехать, убедившись, что жуткий унтерштурмфюрер СС Бадер останется в Дахау[399].
Нимёллер написал открытку своей жене Эльзе:
«Начинается депортация на юг. Место назначения нам неизвестно. Оставайся храброй ради наших детей. И да сохранит вас милостивый Господь! В его Царстве мы снова увидимся, если на этой земле нам уже не суждено. Внутри я спокоен, но вокруг меня царит хаос… Передавай привет друзьям, поцелуй от меня детей, остаюсь благодарен тебе за все. С любовью, всегда твой, Мартин»[400].
Десятки «старых» заключенных – VIP-персон, которые были в Дахау до прибытия остальных, – присоединялись к переезду. Помимо Гарибальди и Ферреро, среди них был 55-летний претендент на испанский престол принц Ксавье Бурбон-Пармский, который служил офицером в бельгийской армии до мая 1940 года, а затем присоединился к французскому Сопротивлению, в котором служил до ареста в июле 1944-го. Другим был принц Фридрих Леопольд Прусский, как говорили, арестованный за то, что слушал BBC. Также ехали Йозеф Йос, ведущий редактор римско-католической газеты, австрийский писатель Конрад Праксмарер и Рихард Шмитц, христианский социалист, который недолгое время был вице-канцлером Австрии и занимал пост мэра Вены, пока Германия не аннексировала страну. Все «старые» заключенные Дахау носили обычную полосатую лагерную форму, поскольку были переведены в категорию VIP только в последние пару дней. На некоторых, включая Шмитца и Йоса, была гражданская одежда, обезображенная уродливыми нашитыми черно-белыми полосками[401].
Во главе шествия из борделя стоял генерал-лейтенант Александрос Папагос. Заключенные даже не взглянули на охранников СС. Многие из обычных заключенных стояли по стойке смирно, когда они проходили мимо, но большинство образовали волнующееся сине-белое море немытых и голодных людей, собравшихся посмотреть на отбытие VIP-персон[402].
Пейн-Бесту казалось, что принц Ксавье и Рихард Шмитц выглядят «худыми и измотанными», но принц Фридрих Леопольд, который долгое время работал в лагерной столовой (место, предоставлявшее множество возможностей заполучить дополнительный паек), был в хорошей форме. У принца был неукротимый дух, и в лагере он стал чем-то вроде знаменитости, получив от других заключенных ласковое прозвище Пэт. Когда заключенные проходили мимо толпы, при виде Пэта она ринулась вперед, все пытались пожать ему руку на прощание[403].
Карл Кункель держал в руках свои пурпурные перчатки священника, и пока шел, благословлял многих, выходящих из толпы с криком: «Монсеньор, монсеньор!» Другие кричали «Шмитц!» бывшему мэру Вены. Товарищи выстроились вдоль дороги, друзья пожимали руки, а священники обнимали епископа Пиге. Йозеф Йос заметил, что СС никак не помешали этой внезапной демонстрации человечности, как будто даже они понимали, что осужденные имеют право в последний раз почувствовать доброту. Все предполагали, что их везут навстречу гибели[404].
На сердце Шмитца было тяжело. Ведущий член Австрийской христианско-социальной партии, он был ярым антинацистом и одним из немногих, кто предложил применить силу и сопротивляться немецкому захвату Австрии[405]. Он провел в Дахау семь лет и теперь опасался худшего. Ему сказали, что его имя было в «специальном списке» заключенных, составленном самим Гиммлером. Два дня назад он услышал, что его должны «депортировать» – термин, который всегда означал смерть[406].
К этой разношерстной группе гражданских, солдат, священнослужителей и принцев присоединились два капо из Бункера: бывший клоун Вильгельм Визинтайнер и парикмахер Пауль Вауэр, которым удалось подергать за ниточки, чтобы попытать счастья в группе заключенных[407]. Куда бы они ни направлялись и с какими бы трудностями ни столкнулись, Визинтайнеру и Вауэру такой ход событий казался предпочтительнее, чем ожидание здесь, в роящемся улье, кишащем болезнями и голодом. Если посмотреть на площадь для переклички, ход их мысли сразу становится понятным. Весь фасад блока обслуживания и кухни был завален трупами. Вонь стояла тошнотворная.
Уезжали не только важные заключенные. Тысячи обычных заключенных, в состоянии полного истощения, вывели из лагеря пешком; эсэсовцы били и хлестали их на ходу. По приказу Гиммлера началась общая эвакуация Дахау. Эти бедные люди, многие из которых уже прошли сотни километров из других лагерей, отправились в свой последний марш смерти[408].
Всего три машины ждали заключенных у ворот: два уцелевших автобуса, которые казались вполне удобными, и простой военный грузовик, таковым не казавшийся. Пейн-Бест, который шел с принцем Пэтом, целеустремленно направился к ближайшему автобусу. Он чувствовал, что слишком слаб и болен, чтобы выдержать поездку на грузовике с брезентовым верхом. Но только он собрался сесть, оберштурмфюрер СС Штиллер преградил ему путь[409].
«Вы поедете в грузовике», – сказал он.
Пейн-Бест протестовал, объяснял, что уже немолод и к тому же болен. Было заметно, что, несмотря на опрятный внешний вид, он был совсем худ и слаб, глаза на истощенном лице запали. Но Штиллер остался непреклонен: Пейн-Бест поедет в грузовике. Крайне неохотно он уступил. Позже он узнал, что Ричард Стивенс уже сидел в автобусе, и Штиллер строго следовал приказу держать двух шпионов отдельно, не подозревая, что они уже несколько раз встречались и разговаривали.
С трудом забравшись в грузовик, Пейн-Бест нашел себе место на скамейке поближе к задней части, откуда он, по крайней мере, мог что-то видеть. Йозеф Мюллер и Франц Лидиг сели рядом с ним – это почти повторяло в обратном порядке тот момент, когда около Вайдена их и Людвига Гере забрали из «Зеленой Минны» гестаповцы. Оба пережили то, что было уготовано им в тот момент. Возможно, сейчас это было хорошим предзнаменованием. Внутри оказалось несколько старших советских офицеров, с которыми Пейн-Бест подружился в борделе – они приняли его в свой круг, пригласив к себе покурить, выпить и поговорить о политике и войне. Все они были антисталинцами, которые сдались немцам, и в случае репатриации в Советский Союз их ждала неминуемая казнь. Когда Василий Кокорин забрался в грузовик, Пейн-Бест представил его. Они слышали, что он был в Дахау, и обрадовались встрече с такой высокопоставленной фигурой, несмотря на его скромное военное звание и близость к Сталину. К разочарованию Пейн-Беста, как только Кокорин оказался среди своих соотечественников, он «стал славянином», растворившись в родной культуре настолько основательно, что Пейн-Бест «едва ли видел в нем что-то еще»[410].
Было около 8 часов ясного, приятного весеннего вечера, когда колонна с грузовиком во главе, автобусами за ним и двумя замыкающими грузовиками наконец двинулась[411]. Когда их автобус отъезжал от лагерного комплекса, пастор Нимёллер сказал канонику Нойхойзлеру – намеренно говоря достаточно громко, чтобы Штиллер услышал: «Йоханнес, мы все-таки покидаем Дахау не через дымоход»[412].
Другие не могли утешиться подобным. Заключенные-родственники и некоторые из заключенных Бункера, включая Шушнигов, остались в лагере в гнетущей обстановке.
Двое церковников не обрадовались, увидев некогда величественный Мюнхен в полном опустошении. Он был в еще худшем состоянии, чем неделю назад, когда его проезжали Великие беглецы. Уже разрушенные, центральные районы и области у сортировочных станций подвергались обстрелам снова и снова, бомбы потоком сыпались на руины, уничтожая все, что еще стояло, и поднимая обломки, оставшиеся от предыдущих обстрелов. Маленький конвой прошел по разрушенным улицам, где все еще тлели груды камней и кирпичей, усеянные обломками древесины, осколками стекла и мусором. В воздухе висел дым.
В молодости, еще до Первой мировой войны, Сигизмунд Пейн-Бест жил в этом городе. Талантливый скрипач, он бросил деловую карьеру, чтобы заняться музыкой, и приехал в Мюнхенский университет изучать музыковедение. Он знал центр города как свои пять пальцев: каждую улицу, переулок и здание. Теперь перед ним предстала груда обломков с выпотрошенными каркасами зданий за ними. Грузовик, который водитель вел через останки города, взбрыкивал и качался, накреняясь из-за разбросанной черепицы и засыпанных ям, оставленных бомбами[413].
Покинув город, Пейн-Бест стал выглядывать, пытаясь понять, в каком направлении они поедут. Повернут ли они на юго-восток к логову Гитлера в Берхтесгадене, где, по слухам, находился последний оплот СС и гитлерюгенда? Или на запад, к Боденскому озеру на швейцарской границе? Параллельно дороге протекала река, которую Пейн-Бест определил как Изар[414]. А значит, они были на пути в Вольфратсхаузен – на юг. Это могло значить лишь одно – Инсбрук и Альпы.
На самом деле Пейн-Бест ошибался. Это был не Изар, а, скорее всего, Лайтцах. Они направлялись на юго-восток в Розенхайм[415]. К тому времени, как они добрались до города, где родился Герман Геринг, был уже поздний вечер. Расположенный на западном берегу реки Инн, Розенхайм был большим, приятным баварским поселением с остроконечными крышами и церквями, увенчанными облупившимися луковичными куполами. Но в кромешной тьме заключенные ничего не увидели. Завыла сирена воздушной тревоги. Водитель ведущего грузовика испугался и свернул не туда, доехав до одного из мостов через Инн, уже разрушенного и оставившего после себя только камни[416].
Большие машины с трудом разворачивались на узкой улице. Пассажирам грузовика было приказано выйти – очевидно, охранники решили, что заключенные помогут его направить. Все эсэсовцы, похоже, водить умели плохо и потому разворачивались с трудом, а вой сирен прерывался яростными ругательствами – охранники кричали водителям, чтобы они поторопились и убирались оттуда ко всем чертям, пока не прибыли вражеские самолеты и все они не погибли.
Пейн-Бест заметил рядом с дорогой участок земли, за которым виднелся лес. В темноте, когда охранники отвлеклись, было бы легко тихо проскользнуть среди деревьев и сбежать. Он переборол это желание. Он должен был думать о том, как Штиллер и Бадер отомстят другим заключенным, если кто-то из них сбежит[417].
В конце концов машины развернулись, и заключенные снова заняли свои места. Водители повернули назад и нашли правильную дорогу из города. Едва они выехали, как упали первые бомбы, осветив ночь и наполнив ее грохотом.
Они ехали сквозь темноту, направляясь на юг в сторону Австрии. Дорога петляла и поднималась в предгорья Альп, следуя течению реки Инн. Костлявое, истощенное причинное место Пейн-Беста билось о жесткую скамью, особенно когда водитель неумело справлялся с поворотами, а в какой-то момент врезался в придорожную стену так сильно, что Пейн-Бест подумал, что машина опрокинется. С наступлением утра ситуация, вероятно, ухудшится: американцы и британцы постоянно обстреливали все дороги, ведущие в Альпы, пытаясь остановить поток немецких войск и техники в мифическую Альпийскую крепость[418].
Путешествуя с бо́льшим комфортом в одном из автобусов, Карл Кункель наблюдал за проплывающим мимо пейзажем и боялся того, что могло ждать их за горами. «Мы остановились в альпийском нагорье, – записал он в дневнике. – Прекрасны гигантские горы, освещенные лунным светом, под которым на вершинах мерцает лед. Они кажутся такими мирными. Принесут ли они нам смерть? Мы все знаем: нас везут в качестве заложников. Возможно, для нас война продлится еще долго»[419].
Каноник Нойхойзлер хорошо знал этот регион. Вскоре после полуночи они проехали через небольшие деревни Нидерндорф, Обераудорф и Мюльбах, которые когда-то были частью его прихода. «Я благословляю живых и мертвых моего бывшего места работы», – написал он в дневнике[420].
Рихард Шмитц не видел родину много лет. Он был глубоко тронут возвращением, и его сердце забилось быстрее, когда он увидел рассвет, разливавшийся по знакомому пейзажу австрийского Тироля[421]. Вскоре показался Инсбрук – прекрасный на фоне широкой, крутой альпийской долины, где в широкой излучине реки Инн лежал город, окруженный густыми лесистыми склонами.
Конвой пересек реку и ранним утром прогрохотал по спящим улицам. Почему-то уверенные, что это и есть пункт назначения, все выглянули, чтобы посмотреть, где же они остановятся. К их удивлению, они проехали прямо через южные окраины на равнинную сельскую местность. Пейн-Бест пытался понять, направляются ли они к перевалу Бреннер и Италии, как утверждал Ферреро. Неподалеку от города конвой свернул с главной дороги на проселочную и остановился перед воротами в высоком проволочном заборе, охраняемом часовыми СС. Знак гласил, что это лагерь трудового обучения Райхенау[422]. Часовые открыли ворота, и конвой въехал. Заключенные достигли своего таинственного пункта назначения.