На тот момент казалось, что СС намеревалось оставить заключенных в Дахау, хотя постоянно ходили слухи, что их переведут.
В Бункере доктор Лотар Роде рассказал Пейн-Бесту о трех противоречивых возможностях развития событий, слухи о которых до него доходили, и все казались совершенно правдоподобными. Первый слух заключался в том, что заключенных отправят в Швейцарию, где передадут Международному Красному Кресту. Второй – что их конечным пунктом назначения был замок на Боденском озере на границе Германии и Швейцарии. Третий слух гласил, что их перевезут через Австрию, а затем через перевал Бреннер в Италию[350]. Эти истории – ни одна из которых не включала казнь – были обнадеживающими, но также сбивали с толку.
Между тем не было никаких признаков того, что они куда-то уедут, а у СС оставалось все меньше времени. Коридор, по которому заключенные двигались из Заксенхаузена, сужался. Берлин подвергался осаде, а советы подходили к Дрездену. Многие места, через которые они прошли, уже находились в руках союзников: Хемниц, Байройт и Плауэн пали под натиском американцев; концентрационный лагерь Бухенвальд был освобожден частями 6-й бронетанковой дивизии Третьей армии генерала Джорджа Паттона 11 апреля. Теперь Седьмая армия США продвигалась на юг, в то время как Паттон продвигался на юго-восток, обе армии проезжали через Тюрингию, Саксонию и Баварию. Нюрнберг и Штутгарт находились под угрозой, и оставалось всего несколько недель – возможно, дней, – прежде чем американцы достигнут Дахау и Мюнхена.
На востоке свобода передвижения немцев также все больше ограничивалась. Красная армия, захватив Венгрию и Словакию, продвигалась через Австрию. Они заняли Вену и вскоре должны были двинуться к горному региону в западной половине Австрии. Тем временем союзные войска в Италии продвигались на север к итальянскому Тиролю. У СС оставалось все меньше вариантов, как поступить со своими VIP-заключенными.
Заключенные продолжали жить своей жизнью, насколько это было возможно за колючей проволокой. Пока ходили слухи о неизбежности перевода, некоторые пытались удостовериться, что они останутся там до прибытия союзников. Попытка Пейн-Беста убедить Штиллера бросить вызов приказам провалилась, но другие взяли дело в свои руки. Одним из них был Вингз Дэй.
Опытный Великий беглец всегда был наготове. В первую ночь, проведенную в бывшем борделе Дахау, поблизости произошло два воздушных налета: один на аэродром на севере, а другой на сам Мюнхен[351]. Джимми Джеймс слишком устал, чтобы беспокоиться, и уснул, хотя здание и вибрировало от далеких взрывов. Дэй не без удовольствия наблюдал, как боятся СС приближающихся американских войск.
Перед тем как лечь спать, Дэй тихо посовещался с Безумным Джеком Черчиллем и агентом УСО Питером Черчиллем. Он сказал им, что не собирается ехать в очередной лагерь. Если выяснится, что СС планирует еще один перевод, Дэй спрячется и будет ждать, пока не придут американцы. Он нашел люк в потолке туалета, ведущий на чердак под стропилами. Без окон и очень узкий, но достаточно большой для человека.
На следующее утро после прибытия Дэй и остальные начали знакомиться с другими заключенными в борделе. Среди них был Джон Макграт, ирландский полковник, которого перевели из Бункера. Там были аристократы, в том числе принц Фридрих Леопольд Прусский и принц Ксавье Бурбон-Пармский. Также там были представители духовенства, сопротивлявшегося Гитлеру, в том числе епископ Клермон-Феррана, каноник Иоганн Нойхойзлер из Мюнхена и Мартин Нимёллер, лютеранский пастор.
Пожимая руку Нимёллеру, Джимми Джеймс был впечатлен его «теплотой и силой»[352]. Невысокий, худощавый человек лет пятидесяти с небольшим, живым лицом, обрамленным редеющими волосами, большими ушами и в очках в проволочной оправе, Нимёллер пришел к своему призванию поздно: отслужив командиром подводной лодки в предыдущей войне, он впоследствии стал лютеранским пастором. Будучи консерватором, он изначально поддерживал возвышение Гитлера, лишь постепенно разочаровавшись в этой идее из-за растущих преследований христиан и евреев. Размышляя об этом, он позже напишет короткую речь, по которой мир запомнит его:
«Сначала они пришли за социалистами, и я молчал – я не был социалистом.
Затем они пришли за членами профсоюза, и я молчал – я не был членом профсоюза.
Затем они пришли за евреями, и я молчал – я не был евреем.
Затем они пришли за мной – и не осталось никого, кто бы за меня заступился»[353].
Были и другие заключенные Бункера, которых перевели в бордель, чтобы освободить место, в том числе друзья Пейн-Беста: Марго и Эрих Хеберляйн и Фабиан фон Шлабрендорф, человек, который пытался взорвать самолет Гитлера. Из Флоссенбюрга вместе с британцами прибыли также несколько датчан. Помимо капитана Ганса Матиезена Лундинга, который сидел в соседней камере с адмиралом Канарисом, казненным во Флоссенбюрге, там было несколько членов датского Сопротивления, а также четыре члена датского отделения УСО.
Из всех заключенных двое впечатлили британцев сильнее всего: генерал Санте Гарибальди и полковник Давиде Ферреро, два неудержимых итальянских бойца, чья религия была неотделима от их пылкого патриотизма. Санте Гарибальди, 69 лет, был внуком Джузеппе Гарибальди, легендарного революционера, который объединил Италию и считался одним из отцов-основателей нации. До войны Гарибальди был предпринимателем и политиком, выступавшим против Муссолини. Находясь во Франции, он тщетно пытался сформировать Легион Гарибальди. Некоторое время он был под надзором гестапо, а в 1943 году отправлен в Дахау.
Давиде Ферреро был суровым человеком, ветераном боевых действий в Италии. Он был высоким и мускулистым, с румяным лицом и темными вьющимися волосами. У него было множество наград, и он служил офицером Французского Иностранного легиона, прежде чем присоединиться к итальянским партизанам. Питер Черчилль восхищался тем, как он, сидя среди шума переполненного борделя, спокойно покуривал свою трубку, «как чемпион по гольфу, терпеливо ожидающий в переполненном клубе своей очереди»[354].
Рано утром того же дня, пока новоприбывшие еще только осваивались, канонику Нойхойзлеру и другим священнослужителям было приказано паковать чемоданы для предстоящего переезда. После завтрака Нойхойзлер отслужил Святую мессу, а другие священнослужители начали готовиться к отъезду.
Однако Мартин Нимёллер отказался ехать с ними. Он был настроен бунтовать и твердо решил, что не позволит отвезти себя в свою личную «Катынь»[355] – имея в виду убийство Советами 22 000 пленных польских офицеров в 1940 году. Нимёллер уже восемь лет находился в плену. Одна из его дочерей умерла, а сына убили. В то утро его нервы были натянуты, словно струны пианино[356]. Его жена Эльза должна была прибыть в Дахау в четверг, и она бы очень переживала, если бы его внезапно депортировали. Нимёллер настаивал на том, чтобы остаться.
Другие тоже начинали нервничать. Ходили слухи, что венгерских заключенных увезли из Бункера, чтобы убить. Напряжение заключенных в бывшем борделе только усилилось, когда они услышали прерывистые звуки выстрелов, доносившиеся откуда-то из лагеря. Многие пришли к выводу, что началась давно ожидаемая массовая резня заключенных.
Югославский офицер ВВС Хинко Драгич-Хауэр боялся сильнее всех. Когда-то заслуживший уважение за обнаружение и разоблачение немецкого шпиона, он впал в немилость у нацистов после того, как в 1941 году его страна стала союзницей стран Оси. Драгич-Хауэр пытался снискать расположение нацистов, вступив в нацистскую партию и служа в полку СС, но повисший над ним вопрос не исчезал. После капитуляции Италии в 1943 году он сообщил, что страдает от язвы желудка. Полагая, что он просто хочет пересидеть войну в безопасности в ожидании победы союзников, немцы арестовали его. Услышав выстрелы, Драгич-Хауэр умолял Вингза Дэя одолжить ему мундир Королевских ВВС. Дэй согласился, но был удивлен, как искренне югослав верил, что эта рваная одежда каким-то образом его защитит[357]. Дэй убеждал всех, что беспокоиться не стоит. Он был уверен, что это были всего лишь учения. Однако вскоре после этого из трубы крематория начал валить дым, что совершенно не внушало оптимизма.
В 5 часов вечера в бордель пришел оберштурмфюрер СС Штиллер и объявил, что заключенные должны готовиться к переезду. Штиллер в тот день ожидал прибытия родственников заключенных из Шёнберга, и поскольку лагерь был переполнен, разместить важных заключенных ему было непросто. Места не хватало, и, как заметил Пейн-Бест, Штиллер также был глубоко обеспокоен приближением союзников. Начали принимать меры для перемещения заключенных в другую часть сети подлагерей Дахау, вглубь территории, удерживаемой немцами.
Дэй знал, что избежать переезда можно только, если он начнет действовать немедленно. Сидни Доуз решил присоединиться к нему. Вместе с Питером Черчиллем и Безумным Джеком Дэй и Доуз собрали запас остатков еды на время, которое они проведут в укрытии[358]. Пока в борделе царил хаос, а заключенные собирали свои вещи, Дэй и Доуз отправились в уборную. Добраться до люка можно было, взобравшись на душевые кабины. Внутри, в безопасности, лежа на балках в темноте, два летчика стали ждать прихода американских войск.
Когда полковник Ферреро, итальянский партизан, услышал об их плане, его невозмутимое спокойствие исчезло. Он встревожился еще сильнее, узнав, что мужчины уже находятся в своем укрытии. «Ради бога, – сказал он Питеру Черчиллю, – скажите им, чтобы спускались. Собаки сразу их вынюхают. И даже если этого не случится, они умрут от эпидемии тифа, которая уже началась и будет распространяться. Скажите им, что мы едем в Италию. Я обещаю, с ними там все будет в порядке. Как только мы пересечем границу, партизаны нас освободят!»[359]
Был уже поздний вечер, заключенные-родственники из Шёнберга добрались до ворот лагеря, и заключенные, которых планировали переправить – в основном британские, итальянские и греческие военнопленные, – тоже собирались. Пораженный предупреждением Ферреро, Питер Черчилль осознал всю глупость плана Дэя. Это было опасно не только для него и Доуза, но и для всех заключенных. Кто мог предсказать, как отреагирует Штиллер, если обнаружит, что двое его заключенных исчезли?
Поспешив в уборную, Черчилль поднялся наверх и открыл люк. Внутри, согнувшись в темноте, он увидел бледные лица Вингза Дэя и Сидни Доуза. Он повторил предупреждение Ферреро. Они отказались выходить и были возмущены, что в их план вмешался иностранный офицер, который вообще не должен был о нем узнать. Черчилль спорил с ними и уговаривал их, и в конце концов крайне неохотно мужчины вылезли из укрытия и присоединились к своим товарищам.
Для Дэя решающим аргументом стало заверение Ферреро, что они направляются в Италию. Там он сможет связаться со своими товарищами-партизанами, которые немедленно придут командиру на помощь.
От борделя заключенных провели обратно тем же путем, которым они пришли накануне вечером – по лагерной улице к площади для переклички. Широкое открытое пространство было заполнено десятками тысяч заключенных в полосатой форме, выстроенных в ряды для вечерней переклички. Когда они проходили мимо, британские военнопленные показывали большой палец вверх изголодавшимся скелетам, чьи пустые глаза следили, как они проходят мимо. Внезапно раздался крик: «Рауль!»
Сердце Питера Черчилля екнуло – «Рауль» было его кодовым именем, когда он руководил операцией УСО во Франции. Где-то среди этой огромной толпы был кто-то, кто знал его – французский или британский агент, знакомый с ним еще тогда. Черчилль лихорадочно вглядывался в лица, пытаясь разглядеть его, ожидая, что человек снова позовет его. Но заключенные, встревоженные выкриком, начали перешептываться между собой, поднимая гул, заглушающий все остальное. Обезумев от отчаяния, Черчилль мог только представить разочарование своего друга, затерянного в этой массе обреченных на гибель заключенных[360].
У ворот ждали три автобуса – очевидно, те самые, которые только что прибыли с заключенными-родственниками из Шёнберга. Здесь к заключенным борделя присоединилась еще одна группа из 30 мужчин, женщин и детей из Бункера[361].
Рядом с автобусами стояла их охрана во главе с уже знакомой фигурой оберштурмфюрера СС Эдгара Штиллера, который должен был лично следить за их переездом. С ним было новое лицо: капрал СС по имени Людвиг Роттмайер. Рядом стояли 20 солдат СД из сопровождения Бадера. Вооруженные до зубов, они окружили заключенных и начали загонять их в автобусы, постоянно крича на них[362]. Через несколько минут пассажиры и багаж уже были внутри. Автобусы тронулись. Вскоре они покинули территорию лагеря и оказались на главной дороге в Мюнхен.
Джимми Джеймс размышлял о том, что сегодня его 30-й день рождения – и пятый, который ему приходится праздновать в плену. Он задавался вопросом, доживет ли до 31-го. Он заговорил с сидевшим рядом Фабианом фон Шлабрендорфом. Все, что молчаливый немец раскрыл о своем прошлом – он был замешан в заговоре против Гитлера. Джеймс чувствовал, что «его аристократическая сдержанность скрывала пережитые страдания»[363].
Когда конвой проходил через Мюнхен, его состояние не оставило заключенных равнодушными. Не было ни одного целого дома, только неровные очертания разрушенных стен среди груд обломков. Трамваи с заколоченными окнами все еще ходили между руинами, и люди стояли в очередях на остановках. Казалось чудом, что кто-то среди этих руин остался жив. Питер Черчилль задавался вопросом, где живут эти люди и куда они могли ехать на трамвае[364].
Пока солнце не скрылось за горизонтом, небо постоянно бороздили самолеты союзников, и дважды конвой останавливался, чтобы укрыться под деревьями. Когда наступила ночь, горизонт осветили пожары и вспышки взрывов. Автобусы ехали на юг, практически по прямой, и ходили слухи, что пунктом назначения был Инсбрук в Австрии. Поскольку обещания Ферреро казались все менее реальными, а фронт союзников отступал за северный горизонт, Вингз Дэй горько пожалел, что поддался уговорам и покинул укрытие[365]. Более того, Ферреро здесь даже не было – вместе с Нимёллером, остальными священнослужителями и несколькими другими заключенными, Ферреро и Гарибальди остались в борделе[366].
К рассвету автобусы покинули Баварию и оказались в Австрии; солнце осветило широкую, глубокую горную долину, залитую туманом, с крутыми зелеными холмами, с обеих сторон окруженными сосновым лесом, поднимающимся к заснеженным вершинам. Это была долина быстрой реки Инн, на северной окраине австрийских Альп – регион призрачной Альпийской крепости, где фанатики СС и нацистского режима рассчитывали сразиться в последний раз.
Переезды оставшихся в Дахау заключенных все не прекращались, поскольку администрация лагеря боролась с перенаселением. Всякий раз, видя новые лица, они не могли сказать, были это недавно прибывшие или просто ранее спрятанные в какой-то другой части огромного, переполненного, дурно пахнущего комплекса заключенные.
Пейн-Бест был рад увидеть Хеберляйнов, которых перевезли обратно в Бункер из борделя вместе с Хью Фалконером, Зигмундом Рашером и загадочной, подозрительной молодой девушкой Хайдель Новаковски.
Особенно неловко было, конечно, доктору Рашеру, который в качестве заключенного вернулся в место, где проводил некоторые из своих самых зверских преступлений против человечности. Пейн-Бест отметил, что Рашера и Хайдель отвели в камеры в главном коридоре Бункера и, в отличие от большинства других заключенных, заперли. Пейн-Бест также заметил, что Василий Кокорин, который влюбился в маленькую Хайдель, «чуть не сошел с ума от радости», увидев, что она прибыла в Бункер[367]. Однако она полностью проигнорировала приветствие Кокорина. Похоже, у них с Рашером завязались отношения.
Видя, как сильно опечалился Кокорин, Пейн-Бест подумал, что будет лучше, если двое влюбленных будут изолированы от остальных. Он беспокоился о Кокорине, который не раз пытался покончить с собой в Заксенхаузене. Ночью Пейн-Бест прошел через коридор к камере Кокорина, чтобы проверить его, и обнаружил, что тот спал как младенец. На следующий день Кокорин воспрял духом и был в хорошем настроении. Трудно было сказать, преодолел ли он влюбленность в Хайдель или убедил себя, что сможет завоевать ее.
Ребячливый Кокорин запал Пейн-Бесту в душу. Британский агент считал его «очень милым мальчиком, искренним и совершенно неиспорченным», который, казалось, был эмоционален, словно школьник. Он даже говорил как ребенок: «Сталин очень красивый. Очень любить мою мать». По-видимому, его мать была одной из многочисленных любовниц Сталина и человеком, которого советский диктатор любил и которому доверял больше всего. «Она ходить к нему каждый день после ужина», – однажды заявил Кокорин. Семья жила в доме на Красной площади с восемью комнатами. С ними проживали двое слуг. Если им требовалась машина, ее предоставлял Кремль. Кокорин описывал Сталина как «праздного» человека, который любил хорошую еду и питье и красивых девушек, имел «прекрасный характер», часто смеялся. Дядя же Кокорина Молотов, наоборот, всегда был занят. «Он делать все, что не нравится Сталину, и поэтому люди не любят его, как Сталина»[368].
Пейн-Бест спросил его, почему вообще Сталин допустил, что сына его друга отправили на фронт. Кокорин ответил, что Сталин не многим доверял и на сложные миссии отправлял только членов семьи самых верных своих соратников. Однако Кокорин потерпел неудачу. «Сталин очень злится, что я пленник», – сказал он, объяснив, что должен был бороться не на жизнь, а насмерть. Как и у других советских пленных, его будущее было гораздо более неопределенным, чем у других заключенных, поскольку на свободе его также ждала опасность. Его, скорее всего, расстреляют или отправят в трудовой лагерь. Он говорил, что хочет сбежать в Америку. Так Кокорин объяснил разницу между нацистскими и советскими зверствами: «Немецкий террор: десять, 15 человек. Русский террор: 10 000–15 000 человек»[369].
Заключенные-родственники в своих бараках за колючей проволокой избежали ротации и перетасовки. Тем не менее Фэй Пирцио-Бироли все больше падала духом. Она и грозная Мария фон Хаммерштейн приобрели бунтарскую привычку ускользать от охранников СС во время воздушных налетов. Вместо того чтобы идти в убежища, Мария и Фэй прятались и оставались в своем бараке. Но их нервы были истощены. Во время одного сильного налета Мария добровольно пошла в убежище, оставив Фэй, лежавшую в своей постели, одну. Услышав грохот бомб, Фэй растеряла все свое мужество. Шум и одиночество были невыносимы, и она запаниковала, набросила одежду и побежала в убежище. Охранник, увидев, в каком она состоянии, понял, что произошло, и ехидно ей улыбнулся. Неспособная сдержать дрожь, она просто уставилась в пол[370].
Линия фронта приближалась, и Фэй все больше боялась за своих детей. Германия походила на ад: разрушенные города, разоренные деревни и горящие поселки. Люди гибли миллионами. О какой надежде для ее маленьких сыновей, таких невинных и хрупких, могла идти речь? Фэй пришлось подавить невыполнимое желание сбежать и отправиться на их поиски. Ей казалось, что она в ловушке, она была совершенно беспомощна и испытывала непреодолимую злобу на Гитлера за то, что он сделал с Германией и с ее семьей[371].
Иногда что-то напоминало ей о кошмарах за пределами Дахау. Однажды утром Фэй и несколько ее друзей стояли во дворе возле барака, когда увидели одну из своих бывших женщин-охранниц из Бухенвальда. Раффорт была суровой тюремщицей. Теперь гордая, властная женщина превратилась в чучело, ее форма была порвана и смята, лицо заострилось. Когда она описывала Фэй, как Бухенвальд пал под натиском американцев, в ее глазах читался страх. Там произошло жестокое сражение, но она сбежала и направилась в Дахау. Некоторые из ее коллег-мужчин сняли форму СС и переоделись в гражданское. У Фэй скрутило живот, когда Раффорт описала вагоны для скота, в которые заключенных загнали во время эвакуации лагеря – она представила, как голодны и напуганы были все эти невинные люди. Она не могла понять, в чем был смысл всего этого садизма, если Германия, очевидно, уже все потеряла[372].
И хотя в замкнутом пространстве Бункера многими овладело уныние, некоторые из заключенных продолжали жить так, будто были отрезаны от реальности. Особенно это касалось тех, у кого было больше всего привилегий: самые удобные, просторные камеры, обставленные так, чтобы максимально приблизить их к нормальным условиям жизни. Комфортнее всего чувствовали себя два государственных деятеля – Курт фон Шушниг и Леон Блюм.
Ум Шушнига занимали великие дела. Жизнь в Бункере была яркой, но гармоничной. «Никто не спрашивает о прошлом, – писал он в своем дневнике. – Никого не волнует настоящее. Но все беспокоятся за будущее». Мысли Шушнига занимало не его непосредственное, личное будущее, а будущее всего мира: «Понятно, что все будет напрасно, если люди и страны не простят друг другу обиды, не перестанут мечтать о триумфе или мести»[373].
Он хорошо ладил с немецкими пленными, проводил «много радостных часов» в их компании. В день рождения Пейн-Беста, 14 апреля, Шушниг и британский агент вместе с банкиром Ялмаром Шахтом и генералом Фалькенхаузеном сидели в саду, наслаждаясь последними лучами заходящего солнца. Неожиданно Шахт начал читать отрывок из «Илиады» Гомера на беглом греческом, который все четверо интеллигентных и получивших классическое образование мужчин хорошо понимали. Они присоединились к декламации, перейдя к Вергилию, а затем к Гёте, но тут «остановились и снова оказались лицом к лицу с реальностью – Дахау и Адольфом Гитлером»[374].
Шушниг считал Ялмара Шахта «одним из самых эрудированных немцев из всех, кого я знаю», и задавался вопросом, какую же вину он должен чувствовать за создание экономических условий, позволивших Гитлеру процветать и объявить войну всему миру[375].
Больше всего Шушнига интересовал и впечатлял Леон Блюм. Они уже встречались в Париже в 1935 году, куда Шушниг, будучи канцлером Австрии, прибыл с официальным визитом. В то время Блюм был радикальным социалистом и ему еще только предстояло стать премьер-министром. Тогда сама мысль, что в следующий раз Блюм встретится с правым канцлером в Дахау (уже тогда печально известным), не говоря уже, что подружится с ним, казалась невероятной. Тем не менее Курт и Вера фон Шушниг проводили много часов в беседе с Леоном и Жано Блюм, и разговор всегда заходил о политике, где они часто сходились во взглядах, хотя очень немногие разделяли их мнения. «Я должен сказать, что обязан гестапо моему знакомству с Леоном Блюмом, – писал Шушниг, – который оказался настоящим европейцем и – что еще важнее для меня – прекрасным и благородным человеком. Возможно, это одно и то же»[376].
Больше всего Шушнигу не хватало книг – единственного, чего нацисты не разрешали ему в плену, – и он был тронут, когда Пейн-Бест подарил ему свой экземпляр «Краткого Оксфордского словаря». Это была первая книга, приобретенная Шушнигом с тех пор, как он потерял свою библиотеку много лет назад. Он и Пейн-Бест узнали друг друга при первой же встрече – в 1930-х годах лицо Шушнига часто появлялось в прессе, а после покушения в «Бюргербройкеллере» нацистские газеты напечатали множество фотографий захваченных британских шпионов[377].
18 апреля, на следующий день после того, как группу заключенных увезли на автобусах, оберштурмфюрер СС Штиллер и его подчиненный Роттмайер вернулись в Дахау. Они оставили заключенных в Австрии, в месте, которое на тот момент держалось в секрете от заключенных, все еще находившихся в Дахау. Двое мужчин вернулись по настоянию Роттмайера, и ни один из них не хотел участвовать в бою за Альпийскую крепость[378].
В Бункере были двое примечательных новоприбывших – Йозеф Мюллер и Франц Лидиг, которые после приезда из Флоссенбюрга жили в другой части Дахау. Мюллер, понятия не имевший, что обязан жизнью своим связям с Ватиканом, все еще был озадачен тем, что его не казнили вместе с Канарисом, Бонхёффером и другими. Они с Лидигом выглядели измотанными, так как их морили голодом и избивали – в большей степени Мюллера. Пейн-Бесту было их так жаль, что он дал им полбутылки рыбьего жира, полученного им от миссис Роде, обеспокоенной его худобой. У всех них в рационе было так мало жиров, что содержимое бутылки им «показалось сладким, словно нектар». Мюллер и Лидиг прикончили его за пять минут, заявив, что это «лучшее, что они когда-либо пили»[379].
Условия в Дахау становились все хуже, места – все меньше, болезни распространялись, лекарств почти не осталось, а еды катастрофически не хватало. Каноник Иоганн Нойхойзлер и капеллан Карл Кункель прошли небольшое расстояние от бывшего борделя до лагерной библиотеки в административном здании и были потрясены количеством трупов, с которыми столкнулись по пути. Большинство умерли от тифа. На пальцах ног висели бирки с именами[380].
Все рушилось, и персонал СС все больше напрягался – боялся приближающихся союзников, боялся количества заключенных и в целом был раздражительным и вел себя агрессивно. В четверг, 19 апреля заключенные получили жуткое напоминание о непредсказуемости СС, которая могла стоить им жизни. Один из заключенных-священников, Габриэль Пиге, бывший епископ Клермон-Феррана, служил мессу в бывшем борделе. Среди молящихся в то утро был генерал Шарль Делестрен, пожилой и мужественный солдат, соратник изгнанного правительства Шарля де Голля. Делестрен играл важную роль в организации французского Сопротивления вокруг Лиона, пока его не выдали гестапо. Во время мессы один из старших подчиненных Штиллера, штурмшарфюрер СС Фриц, ворвался без предупреждения в сопровождении другого солдата СС[381]. Фриц приказал Делестрену подготовиться к выезду из лагеря в течение получаса. Вместе с шестью другими заключенными его должны были доставить на машине в место недалеко от Инсбрука.
Вторжение оскорбляло чувства большинства прихожан, и некоторые выступили против прерывания религиозной службы. Поскольку Делестрен был набожным католиком и посещал мессу каждый день, Фриц разрешил Пиге дать ему Святое Причастие, чтобы он мог уйти с Божьим благословением.
Карл Кункель помог Делестрену упаковать два чемодана. Он заподозрил неладное, когда штурмшарфюрер СС Фриц, взяв один из чемоданов, сказал, что второй заберет через два часа. Это противоречило его приказу об отъезде через полчаса. Без всяких объяснений Фриц увел Делестрена.
В течение следующих нескольких часов обеспокоенные священнослужители со всей настойчивостью спрашивали о нем лагерные власти, но остались без ответа. Позже в тот же день Вильгельм Визинтайнер, бывший клоун, работавший в саду Бункера, принес им шокирующую новость. Делестрен был доставлен в крематорий и убит.
Смерть Делестрена погрузила оставшихся заключенных в еще бо́льшую пучину неуверенности и страха. Они ожидали казни в любой момент. Два дня спустя Штиллер сообщил о переводе Пейн-Беста в другое место, и он решил, что его время пришло. Он размышлял, не могли ли стать причиной его незаконные встречи с Ричардом Стивенсом. Когда он торопливо прощался со своими друзьями, все смотрели на него так, будто больше никогда его не увидят.
Когда Пейн-Бест вернулся в камеру, чтобы собрать вещи, он встретил Мартина Нимёллера, который заверил его, что он всего лишь будет переведен в бывший бордель[382]. Успокоенный, Пейн-Бест как раз собирался выйти, когда прозвучал сигнал воздушной тревоги, и ему пришлось отправиться в убежище. Бомбардировочная группа состояла из 111 американских Flying Fortress, сбрасывавших сотни тонн бомб на сортировочные станции Мюнхена. Это был бессистемный, неточный налет, и самолеты продирались сквозь густые облака, полагаясь на наземный радар[383]. Налет был столь мощным, что убежище качалось, как корабль в шторм, и Пейн-Бест едва не упал. Это был второй сильный налет менее чем за два дня[384].
После этого он отправился в путь с охранником СС и заключенным, несущим его багаж. Направляясь в бывший бордель, они прошли мимо ряда бараков, окруженных колючей проволокой и охраняемых часовыми, вооруженными пулеметами. Его охранник СС объяснил, что меры предосторожности приняты из-за тифа. Внутри лежало несколько истощенных фигур, но Пейн-Бест не мог разглядеть, живые это или мертвые.
В своем новом жилье Пейн-Бест скучал по свободе, которую чувствовал в саду Бункера. За колючей проволокой борделя едва могли пройти двое[385]. Вскоре он познакомился с соседями, которые в основном были советскими, скандинавскими и итальянскими гражданами. Среди них были генерал Гарибальди и харизматичный полковник Ферреро. Советские люди были очень дружелюбны и добры. Скандинавы, как правило, держались особняком, но все равно были настроены доброжелательно. Советы были взволнованы известием о присутствии в Дахау Кокорина и рассказали Пейн-Бесту, что сын Сталина[386] умер в Заксенхаузене.
Леон и Жано Блюм также переехали в здание борделя. Пейн-Бест был впечатлен их благородством, образцовой добротой и храбростью. Они были дружелюбны ко всем товарищам по заключению и вели себя так, будто вокруг них не было никаких охранников. «Ни на мгновение они не выказали страха и даже не подали виду, что находятся в плену»[387].
Все остальные заключенные остро ощущали свое положение, и многие начинали злиться, что никто на стороне союзников, казалось, не беспокоился о них. Почему никто не приходил им на выручку? Находившиеся среди них солдаты были уверены, что, если батальон парашютистов высадится в районе Дахау или Мюнхена, они смогут довольно легко пробиться к лагерю. Насколько мог судить Пейн-Бест, единственные войска поблизости были в лице охранников, но те в боевых действиях непосредственно не участвовали[388].
Пейн-Бест часто обсуждал с доктором Лотаром Роде возможность установить контакт с американскими войсками на Дунае. Роде утверждал, что знает немцев, готовых попытаться прорваться через линию фронта, чтобы связаться с ними. Если Пейн-Бест напишет письмо, это убедит американцев в том, что немецким эмиссарам можно доверять. Пейн-Бест колебался. Можно ли верить Роде? Все, что Пейн-Бест знал о нем, он узнал от самого Роде. Они достигли компромисса, в соответствии с которым Пейн-Бест разрешил использовать его имя и предоставил кодовый номер МИ-6, по которому его можно было идентифицировать[389].
Вскоре после переезда в бордель Пейн-Бест получил сообщение от Роде, в котором говорилось, что один из его людей «почти наверняка» сумел добраться до американцев. Роде теперь тоже планировал отправиться к ним. Ему разрешили выходить за пределы лагеря в сопровождении капрала Штиллера Людвига Роттмайера. Роде поговорил с Роттмайером, который болезненно боялся отправления на передовую, и тот согласился пойти с ним. Вместе пройти через линию фронта должно быть достаточно легко. Роде ждал подходящей возможности.
Между тем через несколько дней после того, как агент Роде, как он полагал, добрался до американцев, Пейн-Бест заметил, что над головами пролетало все больше самолетов союзников, по-видимому проводивших разведку. Все заключенные радовались, полагая что свобода не за горами[390].