Вингз Дэй слушал, как вдалеке грохотала артиллерия. С каждым днем она все приближалась. Вчера он стоял во дворе с молодым, подтянутым палачом СС, наблюдая за длинной вереницей американских B-17 Flying Fortress[311], пересекающих небо. «Вот увидите! – сказал Дэй. – Американцы будут здесь очень скоро».
Капрал СС ничего не сказал, просто уставился вверх на вражеские самолеты, белыми следами расчерчивающие синее небо. «Американцы не любят СС, – тихо сказал ему Дэй, кивнув в сторону сарая для казней. – Возможно, если дела у нас пойдут хорошо, мы сможем замолвить за тебя словечко, когда они придут…»
Посмотрев на Дэя, эсэсовец пожал плечами. «Мне не нравится делать то, что я делаю, но долг есть долг»[312].
Это было вчера. Дэй был уверен, что свобода уже рядом. Сегодня все изменилось. Ранним вечером британским заключенным было приказано немедленно выдвигаться. Они вышли и обнаружили три машины, стоящие во дворе: два трехтонных грузовика с брезентовым верхом и «Зеленую Минну». К британцам присоединились греки и советы, которые приехали из Заксенхаузена вместе с ними, а также 15 других заключенных, которые содержались в тюремном блоке и других частях лагеря Флоссенбюрг, включая принца Филиппа фон Гессена и доктора Йозефа Мюллера, чье лицо было в синяках от побоев, полученных им в гестапо[313].
Сумерки сгущались, и грохот артиллерии был уже совсем близко. Флоссенбюрг должен был оказаться в зоне боевых действий менее чем через 24 часа, и эсэсовцы начали эвакуацию лагеря[314].
Решив, что в данных обстоятельствах уместно показать свое недовольство, Вингз Дэй обратился к злобному на вид гауптштурмфюреру СС, отвечавшему за эвакуацию тюремного корпуса. «Это просто возмутительно, – сказал он, указывая на машины. – Я был в люфтваффе, и даже там меня никогда не заставляли путешествовать на таком плохом транспорте. Идите и скажите коменданту, что я возражаю. Мы не преступники»[315].
Хотя товарищи Дэя по Королевским ВВС – Джимми Джеймс, Сидни Доуз и Рэймонд ван Ваймерш – высказались в поддержку, немецкие заключенные были встревожены этим опрометчивым конфликтом. Но офицера СС, казалось, впечатлила уверенность Дэя, и он согласился проконсультироваться с комендантом.
Пока они ждали возвращения офицера, внимание Джимми Джеймса привлек один из несчастных заключенных в полосатой форме, наблюдавших за эвакуацией тюремного корпуса. Мужчина медленно продвигался к заключенному. Когда офицер СС ушел, он подошел к британцу и прошептал: «Я Вадим Гриневич, посольство Великобритании, София». Он поспешно объяснил, что его собираются расстрелять, чтобы он не попал в руки союзников. Недолго думая, Дэй, Джеймс и Доуз втащили мужчину в свою группу, надели на него польскую армейскую шинель поверх лагерной формы и накрыли его бритую голову фуражкой Королевских ВВС[316]. Что бы ни случилось, они не собирались оставлять британского гражданина.
СС-гауптштурмфюрер вернулся с ответом коменданта: «Если немедленно не сядете в машины, мы заставим вас силой».
Ну что ж, попытаться стоило. Заключенные стали усаживаться в транспорт. Желая иметь хороший обзор своего местоположения и маршрута из открытого кузова, Дэй и Джеймс забрались в один из грузовиков – мудрый выбор, поскольку «Зеленая Минна» оказалась дровяной.
Три машины колонной выехали из лагеря Флоссенбюрг и по сельским дорогам направились в Вайден. В течение следующих пяти дней тысячи заключенных были принудительно отправлены по тому же маршруту. Когда армия США прибыла 23 апреля, через восемь дней после отбытия заключенных, в лагере оставалось всего 1500 узников – в основном больные настолько серьезно, что транспортировать их было невозможно[317].
Путешествие на юг было долгим, медленным и некомфортным. Ночью один из грузовиков сломался, и его пассажиров пришлось пересаживать в два других. 21 человек теснился в «Зеленой Минне», рассчитанной всего на восемь пассажиров. Среди них был агент УСО Питер Черчилль, сидящий в удушающей жаре на топливном баке автомобиля: мешках, полных твердых треугольных кусков дерева. Сидеть больше десяти минут подряд было больно, поэтому он время от времени стоял в полусогнутом положении, стараясь не биться головой о крышу, когда фургон накренялся и трясся[318].
Условия в грузовиках тоже были плохими. Заключенные мерзли и все покрылись толстым слоем пыли. Среди них сидели несколько вооруженных пулеметами охранников, так что побег был невозможен. Тем не менее Джек Черчилль, сидевший рядом с Джимми Джеймсом, написал несколько записок, указав свое имя, свой номер и информацию, что он был частью группы заключенных, которых СС перевозили из Заксенхаузена, и на ходу выбросил листки бумаги на дорогу[319].
Когда наступил день, начались воздушные атаки. Дорога, по которой они ехали, проходила непосредственно через тыл немецкой армии, отступавшей с запада, и была плотно забита военным транспортом. Время от времени самолеты Spitfire и Mustang[320] патрулировали дорогу, обстреливая колонны медленно движущихся машин. Каждый раз, когда истребители проносились над деревьями, охранники СС выпрыгивали из грузовиков и укрывались в придорожных канавах. Они были верны своему долгу и продолжали следить за машинами даже из укрытия. Пленные оставались уязвимы для пулеметного и пушечного огня с воздуха[321].
Бомбардировки умножились, когда небольшой конвой проезжал через Регенсбург. Только они покинули город, когда начался массированный воздушный налет. Из задней части грузовика Джимми Джеймс наблюдал, как огромный поток из более чем 400 Flying Fortress в сопровождении 250 Mustang бомбил сортировочные станции и железнодорожные мосты вокруг города; истребители отрывались, чтобы обстреливать близлежащие аэродромы. Джимми заметил десятки самолетов люфтваффе, бесцельно стоящих на аэродромах из-за отсутствия топлива[322].
Поздно ночью, через 24 часа после выезда из Флоссенбюрга, грузовики и «Зеленая Минна» остановились перед «большим мрачным зданием»[323]. Смахнув с глаз пыль, Джеймс увидел освещенную прожекторами белую постройку с высокими заборами из колючей проволоки по обе стороны и сторожевыми вышками вдалеке. Он обратился к более дружелюбному из двух охранников.
«Как называется этот концентрационный лагерь?» – спросил он по-немецки.
Мужчина радостно ответил: «Это Дахау»[324].
Ждать приема у гауптштурмфюрера Флоссенбюрга пришлось долго. Джимми услышал, что из «Зеленой Минны» доносится несколько смелых голосов. Полумертвые от боли и усталости, но морально несокрушимые, некоторые из заключенных внутри – в том числе Питер Черчилль, ирландский солдат удачи по имени Томас Кушинг и югославский командир авиакрыла Хинко Драгич-Хауэр – затянули воодушевляющее попурри из старых песен.
Наконец ворота открылись, и машины въехали. Заключенные высаживались под усиленной охраной солдат СС с рычащими собаками и автоматами. В темноте Питер Черчилль разговаривал с Йозефом Мюллером. Несмотря на то что Мюллер избежал повешения во Флоссенбюрге, у него все равно было дурное предчувствие. «Я не пойду с вами, – сказал он. – Меня отвезут в специальную камеру. Я просто хотел сказать вам, что, если это действительно конец, я до последнего буду думать о вашем прекрасном пении». – Побледневший и помрачневший, он взял Черчилля за руку: – «Прощайте, друг мой»[325].
Когда они расстались, Черчилль был поражен мучительным осознанием, что даже в лагере, насчитывающем десятки тысяч душ, «умереть означало смерть в одиночестве»[326].
Новоприбывших вели не в Бункер, они шли в противоположном направлении. Обогнув площадь для перекличек, они продвигались по центральной улице, обсаженной деревьями. В дальнем северном конце лагеря было пространство, где располагалось несколько зданий: слева были огороды, а справа – прямоугольный барак, меньшего размера, чем другие, и отделенный собственным забором из колючей проволоки[327]. Именно к этому зданию вели заключенных.
До недавнего времени это был Блок 31, лагерный бордель[328]. Задуманные Гиммлером как средство поощрения трудолюбия, бордели были введены в нескольких концентрационных лагерях в 1943 году. Трудолюбивые заключенные могли зарабатывать кредиты, которые можно было использовать для покупки табака и других предметов роскоши, а также на посещение борделя. (Еврейские заключенные этой привилегии не получили.) Женщин, которые там работали, обманом заставляли «выступать добровольцами», обещая свободу (которую они, как правило, не получали).
Бордельный блок Дахау прекратил свою деятельность и был преобразован в жилье для особых заключенных. Он уже был заселен, в основном немецкими заключенными, которых переселили из Бункера.
Вингз Дэй и его люди обустраивали свои спальные места в маленьких комнатах, похожих на кабинки, и тут Дэй почувствовал руку на своем плече. Он повернулся и увидел офицера СС. У того было длинное лицо с вытянутой челюстью, глубоко посаженными глазами и плотно сжатым ртом. Это было первое знакомство Дэя с оберштурмфюрером СС Эдгаром Штиллером. В отличие от Пейн-Беста, Дэю он показался жестоким.
Штиллер посмотрел на форму Дэя:
– Вы, должно быть, британский полковник?
– Да.
Штиллер, очевидно, слышал о стычке с офицером СС во время посадки в Флоссенбюрге. Похлопав по кобуре пистолета, чтобы придать вес своим словам, Штиллер сказал: «Здесь приказ есть приказ. Жалобы не принимаются»[329].
Фэй Пирцио-Бироли впервые за долгие месяцы плена почувствовала себя свободной. После долгих уговоров унтерштурмфюрер СС Бадер разрешил заключенным без надзора гулять по деревне[330]. Зрелище было захватывающее: холмистые зеленые луга вокруг Шёнберга были усыпаны яркими цветами, а воздух наполняло пение птиц. Жители деревни были добры к пленным, угощали их своей едой. Здесь, в баварском лесу, казалось, что война очень далеко.
И все же Фэй не могла наслаждаться прогулками по-настоящему. Ее разум занимал страх за своих детей. Когда Фэй была в Бухенвальде, Коррадо было всего четыре года, а Роберто исполнилось бы три в январе. Увидит ли она их снова, и если да, то вспомнят ли они ее? Она чувствовала себя беспомощной, но старалась не показывать грусти перед другими заключенными: «Нужно продолжать жить – так я все время себе говорила»[331].
В те дни в Шёнберге один из близких друзей Фэй, граф Александр фон Штауффенберг, внезапно перенес ужасную утрату. Алекс был историком, старшим братом полковника Клауса фон Штауффенберга, июльского заговорщика. Хотя Алекс не имел к заговору никакого отношения, по Sippenhaft гестапо его арестовало. Его жена Мелитта – необычайно одаренная летчица-испытательница люфтваффе – была арестована вместе с ним. Ранее ее уже подозревали в еврейском происхождении. Однако из-за жизненно важной роли в передовых проектах по разработке самолетов Германии Мелитту быстро освободили и вернули в строй.
Она так и не смогла смириться с заключением Алекса и пыталась поддерживать с ним связь. В начале апреля, когда союзники приближались и Мелитта опасалась за его жизнь в руках СС, она отправилась на его поиски[332]. В сопровождении своего друга и коллеги летчика-испытателя Хубертуса фон Папена-Кёнингена она села в легкий самолет Bücker Bü 181 Bestmann[333] и полетела в Веймар, где на малой высоте кружила над лагерем Бухенвальд. Пока Алекс был в плену, она делала так несколько раз, и планировка стала ей знакома. На этот раз она с ужасом увидела, что Еловая роща, где, как она знала, содержался Алекс, выглядела заброшенной, хотя остальная часть лагеря явно продолжала функционировать. Даже с воздуха Мелитта чувствовала могильный запах и видела груды тел. Опасаясь, что среди них может быть и Алекс, Мелитта высадилась в Веймаре и с помощью Папена-Кёнингена связалась с лагерем по телефону и потребовала информацию, утверждая, что она представляет Гиммлера. VIP-заключенные, как им сказали, были эвакуированы и должны находиться в Штраубинге, недалеко от Регенсбурга.
Дождавшись сумерек, чтобы не наткнуться на американских истребителей, Мелитта вылетела из Веймара, направляясь на юг. К 8 апреля, после нескольких посадок и едва избежав смерти, она обнаружила, что Алекс и другие родственники заключенных находятся в Шёнберге. Ходили слухи, что они в руках гестаповского карательного отряда.
Рано утром Мелитта вылетела в Шёнберг, она держалась на высоте верхушек деревьев, чтобы ее не заметили истребители союзников, и следовала вдоль Дуная и железной дороги. Она пролетела над Штраубингом, а затем над деревней Штраскирхен, всего в 50 километрах от Шёнберга, удача отвернулась от нее. Ее заметил пилот американского истребителя P-47 Thunderbolt[334]. Приняв Bestmann за истребитель Focke-Wulf[335], американец снизился до ее высоты и выпустил две пулеметные очереди. Местный рабочий видел с земли, как маленький легкий самолет накренился влево, завращался и упал прямо в поле. Мелитту фон Штауффенберг нашли среди обломков, живой, но тяжело раненной. Через несколько часов она умерла[336].
Четыре дня спустя, когда Алекс узнал об этом, Фэй была неподалеку. Бадер вызвал его из кабинета, и тот вернулся белый от шока – «от его прошлой жизни больше ничего не осталось». Фэй «стало ужасно жаль этого мягкого и благородного человека»[337]. Как только Алекс оправился от первоначального шока, он подозвал к себе Фэй и свою кузину Элизабет фон Штауффенберг, желая быть с близкими людьми, которые понимали его боль. Фэй пыталась поддержать его, но была не в силах его утешить. Она поняла, что Алекс нуждается в ней больше, чем когда-либо прежде. С этого момента их и без того близкая дружба стала более тесной и интимной.
В течение следующих нескольких дней война начала давать о себе знать и в Шёнберге. С приближением линии фронта беженцы и отступающие солдаты начали стекаться в деревню. Осознавая, что заключенные больше не в безопасности, Бадер приказал им готовиться к переезду.
И снова заключенные собрали свои вещи и сели в привычно тесные и грязные автобусы. Блюмы сели в машину. Охранники СД снова заняли свои посты, и двигатели, оживая, заурчали. С приближением вечера небольшой конвой двинулся через лесистые холмы, на этот раз направляясь на запад в сторону Мюнхена.
Темноту ночи освещали воздушные налеты: небо было усеяно мерцанием зенитных снарядов, а горизонт пылал от горящих городов и вспышек бомб. В рассветном свете автобусы проезжали через Ландсхут, чьи сортировочные станции накануне сильно пострадали от тех же подразделений, которые разбомбили Регенсбург, свидетелем чего стал Джимми Джеймс[338]. Город превратился в пылающие руины. То, что увидели Фэй и другие из окон автобуса, больше походило на сцену из кошмарного сна. «Изувеченные лошади и горящие автомобили перекрывали дорогу. По руинам бесцельно бродили бездомные. Наши автобусы медленно проезжали мимо, словно поезд-призрак»[339].
Мюнхен выглядел так же. Издалека Фэй показалось, что город не задело, но вскоре она поняла, что здания были просто пустыми, сгоревшими каркасами, с провалами выбитых окон. Семья Фэй жила недалеко отсюда, и, опасаясь за их безопасность, она подумывала сбежать, чтобы найти их, но, проведя столько времени в плену, она не нашла в себе смелости покинуть своих друзей[340].
Днем колонна остановилась перед воротами Дахау[341]. Бадер пошел отчитаться, а заключенные остались в машинах. Время шло – один час превратился в два, а затем и в три. Хотя была только середина апреля, солнце палило нещадно, и в автобусах сидеть стало невыносимо.
Иза Фермерен была поражена тихой покорностью, с которой ее спутники ожидали своей участи. Они сидели в тишине, время от времени нарушавшейся голосом четырехлетней Сибиллы-Марии, дочери Ингеборг Шрёдер, с которой также был ее десятилетний сын Харринг. Несчастье Ингеборг заключалось в том, что она была дочерью офицера вермахта, присоединившегося к поддерживаемому советами восстанию против фюрера на Восточном фронте. Время от времени Иза слышала, как тихий голос Ингеборг успокаивал маленькую девочку[342].
Часы тянулись, люди становились нервными и раздражительными, но им запрещали выходить из транспорта, чтобы размять ноги и подышать свежим воздухом. К их ужасу и стыду, у некоторых заключенных не было выбора, кроме как справлять нужду там же, где они сидели.
Наконец Бадер вернулся в сопровождении оберштурмфюрера СС Штиллера, и им разрешили выйти. На первый взгляд Изе Фермерен показалось, что Штиллер «во всех отношениях неприятный»[343]. В последующие дни эти двое мужчин стали источником спекуляций среди заключенных. Штиллер, как первый лейтенант, был выше по званию Бадера, второго лейтенанта. Тем не менее Бадер иногда вел себя так, будто главным был он, пользуясь слабостью характера Штиллера. Возможно, существовала и более жуткая причина. Хотя оба были офицерами СС, Бадер также был сотрудником гестапо. Гестапо боялись все, даже кадровые офицеры СС.
Заключенных провели через ворота. Затем последовал еще один час ожидания под палящим солнцем на краю площади для перекличек. Фэй мало интересовалась окружавшим ее видом. Подавленная и обезвоженная, она, сгорбившись, села на свой чемодан[344].
Пока они ждали, Штиллер внезапно вернулся и резко приказал мужчинам-немцам встать отдельно от женщин и выстроиться у стены здания кухни. Он говорил им, что как немцы они должны пойти в фольксштурм[345] – импровизированное ополчение, которое около полугода назад было кое-как организовано для последней отчаянной обороны немецкой земли. В его ряды забирали подростков и стариков, вооружали простым оружием и отправляли сражаться и умирать за отечество. Исключение составляли только мужчины старше 65 лет. Фэй и другие женщины были потрясены – эти мужчины слишком голодны и слабы, чтобы сражаться с кем-либо. Когда мужчин уводили, их женщины плакали. Страшно было не только то, что они могут умереть в какой-то далекой битве, – насколько было известно, это могло быть лишь прикрытием для простого убийства мужчин здесь и сейчас в лагере.
В полдень женщины и старики получили своего рода облегчение в виде кофе, а вскоре после этого немного скрасил подавленное настроение скудный обед[346]. Около часа дня Жано и Леону Блюм наконец разрешили выйти из душной машины и проводили в Бункер.
Позже, во второй половине дня, еще несколько человек, включая Маркварта фон Штауффенберга, Амели и Фрица Тиссена, также увели внутрь. Они шли через узкое пространство, отделяющее Бункер от кухни и блока технического обслуживания, мимо маленького сада, где их встретили две эксцентричные фигуры, одиноко стоявшие со своим багажом. Один был высоким, худым мужчиной в гражданском, с фетровой шляпой и моноклем. Другой был немецким генералом, в плаще с алой подкладкой.
Тем утром Сигизмунда Пейн-Беста и генерала Фалькенхаузена выгнали из камер. Всем заключенным Бункера было приказано готовиться к переезду в другое место. Тревога оказалась ложной, и заключенные вернулись в свои камеры – все, кроме Пейн-Беста и Фалькенхаузена, чьи смежные комнаты были отведены Леону и Жано Блюм[347]. Оставшиеся без крыши над головой, подавленные мужчины несколько часов ждали в саду со своим багажом.
Штиллер обещал найти им новое жилье. Пейн-Бест, который теперь был с ним в хороших отношениях, предложил ему отказаться от любых приказов относительно заключенных и просто позволить им остаться, пока не придут американцы. Штиллеру вариант явно нравился. Пейн-Бест видел, что офицер СС «был до смерти напуган» тем, что союзники могли с ним сделать, но еще больше он боялся быть пойманным за неподчинение приказам. Не дав ответа и не раскрыв, в чем заключался его приказ, Штиллер ушел, пообещав найти им место для ночлега на эту ночь[348]. Только поздним вечером он организовал для них новые камеры в разных частях Бункера.
Тем временем Фэй и остальные, оставшиеся на площади для переклички, тоже ждали. Уже начинало темнеть, когда появился комендант Вайтер. Он сказал, что произошло недоразумение. Мужчины все-таки не пойдут в фольксштурм. Более того, их даже не отделят от женщин. С елейностью, которая показалась Фэй абсолютно неискренней, Вайтер выразил сочувствие, сказав, что понимает, как они, должно быть, устали после своего путешествия. Фэй не верила ему ни секунды: «Я слишком долго была среди СС, чтобы его слова меня утешили»[349].
Женщины наконец воссоединились с мужчинами и отправились в помещения, которые находились в паре бараков отсюда в комплексе СС за пределами лагеря. Голодные и измученные, они получили хороший горячий ужин, который им подали советские заключенные из лагеря. Это необычное обращение немедленно породило слухи. Некоторые предположили, что персонал СС ожидал капитуляции и надеялся показать американцам, как хорошо они заботятся об этих важных людях. Другие заключенные даже предположили, что их обменяют на высокопоставленных немецких заключенных, удерживаемых союзниками.
Каковы бы ни были точные планы СС, одно было ясно наверняка. После многих лет перемещений, содержания в разных местах, перетасовок и переводов, а затем эвакуации в хаотичном порядке VIP-заложники Гитлера наконец оказались все вместе в одном лагере. Около 140 душ – шпионы, ученые, священнослужители, солдаты, жены, государственные деятели, знаменитости и невинные дети из большинства воюющих стран Европы – скоро узнают, как закончится их жизнь.