На следующее утро Пейн-Бест проснулся в камере, чувствуя себя отдохнувшим, но все еще решительно нездоровым. При дневном свете камера казалась еще приятнее, чем на первый взгляд. Там даже было окно. Он повернул ручку и широко распахнул его, впустив свежий воздух и аромат весенних цветов. Снаружи были решетки, но тем не менее это было настоящее окно с видом на аккуратный газон и клумбы. Там даже было несколько садовых стульев и скамейка, на которой сидела симпатичная молодая девушка, беседовавшая с охранником СС[282].
Глядя на это довольно приятное зрелище – которое было бы почти идиллическим, если бы не символика СС, решетки на окне и забор под напряжением в нескольких метрах по другую сторону газона, – Пейн-Бест вспомнил свою крошечную, сырую подземную камеру в Бухенвальде, с водой, стекающей по стенам, и маленьким окошком под потолком, из которого не было видно ничего, и почувствовал благодарность за эту маленькую роскошь.
Завтрак состоял из черного хлеба и джема. Заключенные едва успели доесть, как по коридору прошел охранник, приказав им явиться для проверки. Они вышли из своих незапертых камер и обнаружили лейтенанта СС, ожидавшего их в коридоре.
Он представился оберштурмфюрером СС Эдгаром Штиллером, офицером, отвечающим за Бункер. Он сообщил VIP-заключенным, что они могут свободно передвигаться по зданию, но в определенных пределах. «Вы можете выходить в сад, когда захотите, и общаться с любым, кого там встретите. Но будьте осторожны, – добавил он строго. – Вам категорически запрещено разговаривать с любыми заключенными в этом здании, не относящимися к вашей группе. Иначе комендант примет соответствующие меры»[283].
В течение следующих недель заключенные лучше узнают оберштурмфюрера СС Штиллера, и их первоначальные впечатления подкрепятся личным опытом. Он был темноволосым, с глубоко посаженными, грустными глазами, выдающейся нижней челюстью и густой щетиной. По сравнению с другими членами SS-Totenkopfverbände (отрядов «Мертвой головы»)[284], которые отвечали за управление концентрационными лагерями, он был гуманным и добросовестным. Бывший австрийский полицейский, Штиллер служил в Дахау с 1941 года, и одной из его обязанностей было социальное обеспечение персонала лагеря. С прибытием заключенных его основной задачей стало выполнение функции связующего звена между VIP-заключенными и СД, под чьей опекой они находились после отъезда из Бухенвальда. Пейн-Бест считал Штиллера «от природы добросердечным и покладистым человеком, но чрезвычайно слабым и нерешительным», был уверен, что тот «по-настоящему сочувствовал заключенным, находившимся под его опекой, и был готов сделать все, что в его силах, чтобы им помочь»[285]. На мнение Пейн-Беста, несомненно, повлиял его личный опыт и предубеждения в пользу немцев. Другие заключенные думали об Эдгаре Штиллере совершенно иначе.
Освоившись, Пейн-Бест понял, почему их камеры были такими приятными: они находились в специальной секции, примыкающей к центральному блоку Бункера, отделенной стальной дверью от остальной части длинного коридора, вдоль которого располагались камеры, где содержались обычные заключенные, что Пейн-Бест и увидел, выйдя через боковую дверь в сад[286].
Впечатление Курта фон Шушнига от Дахау было еще более искажено, так как он находился в полной изоляции. Сначала ему показалось, что это «ухоженное загородное поместье». В своем дневнике он описал «аккуратные, прочные на вид здания, гравийные дорожки, окаймленные цветами». Однако он понимал, что эта секция не была типичной для лагеря. Дальше он видел «сторожевые башни, стены, высоковольтные ограждения, пафосные надписи, говорящие нам, что труд делает человека свободным и что чистота стоит рядом с благочестием… ну, в этом нет ничего нового. На восьмом году заключения ничто уже не впечатляет»[287].
Никто из заключенных еще не видел истинной сущности Дахау. На дальней стороне площади для перекличек, занимая большую часть лагерного ограждения, находились два длинных ряда деревянных бараков, в которых размещалось большинство заключенных концлагеря. Широкую, обсаженную деревьями улицу между рядами бараков все знали как улицу Свободы. Некоторые из бараков использовались не только как жилые помещения, но и как бордель, мастерские и место проведения ужасающих медицинских экспериментов под руководством Зигмунда Рашера[288]. К апрелю 1945 года барачные блоки чуть ли не трещали по швам. С каждым днем прибывало все больше заключенных, поскольку другие концентрационные лагеря рейха эвакуировали перед наступлением союзников, и в каждом бараке проживало вдвое больше того числа заключенных, на которое они были рассчитаны. Теперь население лагеря приближалось к 67 000 мужчин и женщин, забитых в бараки и проживающих в ужасных условиях. Заключенные в грязной, кишащей вшами сине-белой форме теснились, голодая, болея и умирая. Лекарств не было, а тиф свирепствовал и с января убил почти 15 000 заключенных[289].
Новоприбывшие заключенные, проживающие в уединенном Бункере, от всего этого были защищены. Ялмар Шахт, благодаря которому в том числе существовал режим, создавший это ужасное место, писал: «У меня сложилось впечатление, что это действительно лагерь только для важных заключенных, и мы видели, что наше здание было полностью отделено от других»[290]. Курт фон Шушниг, прогуливаясь по саду, не был слишком впечатлен «печально выглядящими участками травы, грядкой салата и первыми робкими нарциссами в углу». Но, вспоминая свой опыт проживания в лагерях с 1938 года, он с удовольствием признавал, что нигде – даже в Заксенхаузене – с ним, Верой и Сисси не обращались так хорошо, как здесь. «Мы особые заключенные», – написал он в своем дневнике через несколько дней после прибытия[291].
Одним из первых, с кем Пейн-Бест столкнулся после того, как устроился в своей камере, был капо по имени Пауль Вауэр, свидетель Иеговы[292], с которым он познакомился в Заксенхаузене в 1940 году, когда Вауэр был лагерным парикмахером[293]. Оба были рады этой встрече, и им было о чем поговорить. Вауэр рассказал, что Георг Эльзер был казнен тогда же, когда прибыли заключенные. Пейн-Бест понял, что поэтому им пришлось так долго ждать в сторожке. Вауэр был расстроен. Он знал Эльзера в Заксенхаузене, брил его каждый день. Новость о его смерти прошла через несколько пар ушей и уст, прежде чем достигла Вауэра, и приобрела ложные подробности: что Эльзер был застрелен другим заключенным, которого убили сразу после, что казнь была совершена в саду за Бункером и что всем этим руководил оберштурмфюрер СС Штиллер[294].
Пейн-Бест не знал, насколько правдива эта информация, но счел ее правдоподобной. Он также слышал, что приказ казнить Эльзера от Генриха Мюллера коменданту Вайтеру был под прикрытием передан Штиллеру, который и вручил его Вайтеру (что было неправдой). Пейн-Бест пришел к выводу, что, несмотря на свой относительно низкий ранг, Штиллер «обладал большей реальной властью, чем комендант»[295]. Учитывая, что теперь он был человеком, отвечающим за заключенных, это не сулило ничего хорошего, несмотря на мягкую натуру, которую в нем видел Пейн-Бест.
Вауэр считал, что убийство Эльзера произошло в саду, так как такова была обычная практика в Дахау. Насколько приятным был сад для новоприбывших, настолько же темное у него было прошлое. Пейн-Бест узнал о нем от другого заключенного, который служил садовником в Бункере, бывшего циркового клоуна по имени Вильгельм Визинтайнер – «весьма забавного малого»[296]. Он рассказал, что сад до недавнего времени был местом казни заключенных Бункера. В самом его конце также была виселица, хотя большинство жертв расстреливали. Казни прекратились, а виселицу убрали после возмущений некоторых VIP-заключенных Бункера. (Так Пейн-Бест впервые узнал, что раньше там уже содержались другие важные заключенные.) Визинтайнер рассказал ему, что в процессе превращения двора казней в сад было выкопано более 60 килограммов пуль. Стена в конце сада и сейчас была испещрена тысячами пулевых отверстий. Визинтайнер добавил еще одну леденящую душу деталь: камеры приговоренных к казни, из которых заключенных выводили к стене или виселице, – те самые, которые сейчас занимали Пейн-Бест и его товарищи.
За неделю болезни Пейн-Бест сильно ослаб и едва держался на ногах. Однако он все равно наслаждался временем, проведенным с друзьями в саду или в запасной камере, которую они использовали как общую комнату. За ним ухаживали Вера фон Шушниг и Гизела Роде, жена доктора Лотара Роде, ученого, подозреваемого гестапо в использовании своего оборудования в целях шпионажа. Роде жили в той же секции Бункера, что и недавно прибывшие заключенные, и были единственными соседями, с которыми новым VIP-заключенным разрешалось общаться. Вера и Гизела («очаровательные дамы») заботились о Пейн-Бесте, «отдавая всех себя». Как добровольным заключенным, им разрешили ездить в Мюнхен, откуда они привозили еду. Вауэр раздобыл несколько таблеток древесного угля, которые Пейн-Бест «глотал в огромных количествах», а Лотар Роде отдал электрическую согревающую подушку[297].
Постепенно Пейн-Бест поправился, и 14 апреля, на пятый день после прибытия в Дахау, он был достаточно здоров, чтобы отпраздновать свой 60-й день рождения с друзьями. Оберштурмфюрер СС Штиллер предоставил несколько бутылок вина, и в общей комнате было устроено небольшое, но веселое празднество[298].
По мере того как они обустраивались, заключенных держали в полном неведении относительно других VIP-персон в Бункере. Иногда они видели, как другие заключенные входили и выходили из своих камер, но общаться им было запрещено.
Среди этих таинственных VIP-персон Бункера были два чешских фашиста, кинопродюсер, антисемитский журналист, несколько югославов и итальянцев (среди них внук революционера Джузеппе Гарибальди) и четыре священнослужителя, включая знаменитого командира подводной лодки, ставшего лютеранским пастором, – Мартина Нимёллера, бывший недерландский министр обороны, бывший адъютант польского генерала в изгнании Владислава Сикорского[299], аристократическая немецкая семья, которая впала в немилость Гитлера, и выдающийся французский генерал голлистской Тайной армии[300].
Однако был один заключенный, который особенно заинтересовал Сигизмунда Пейн-Беста. Во время своих экскурсий в сад он время от времени мельком видел далеко в коридоре знакомую фигуру, в которой узнал Ричарда Стивенса, коллегу из Секретной разведывательной службы и бывшего оперативного партнера Пейн-Беста. Они не виделись со времен его пребывания в штаб-квартире гестапо в Берлине после их захвата в Венло, что было более пяти лет назад. И хотя ему очень хотелось поговорить, Пейн-Бест подчинялся правилам и не предпринимал подобных попыток[301].
Все изменилось на следующий день после празднования дня рождения Пейн-Беста, когда им предоставили бочку пива, и в общей комнате образовалась еще одна небольшая вечеринка. Один из капралов охраны, унтершарфюрер СС Лехнер, привел своего коллегу, и они играли песни под лютню. Они рассказали Пейн-Бесту, что оба профессиональные музыканты. Оба служили в регулярной армии и после ранения в бою были призваны в подразделение СС «Мертвая голова». Пейн-Бест счел их «приятными и добропорядочными». Они обращались с заключенными очень вежливо и, казалось, находили что-то общее скорее с ними, чем с некоторыми своими товарищами по охране, которые, по мнению Пейн-Беста, казались «довольно злобными»[302]. Бункер был достаточно космополитичным местом – там собрались президенты и клоуны, шпионы и лютнисты. Пейн-Бест, хотя и разговаривал на эту тему с Вауэром и Визинтайнером, понятия не имел, что Георга Эльзера на смерть вел именно Лехнер.
Когда пиво было выпито и вечеринка угасла, один из охранников прошептал на ухо Пейн-Бесту: «Останься ненадолго». Остальные гуляки разошлись по своим камерам, и Пейн-Бест наконец остался в комнате один. Через несколько минут Лехнер вернулся. С ним был Ричард Стивенс.
Два секретных агента впервые за пять лет посмотрели друг другу в глаза. Глаза Стивенса мгновенно загорелись, он бросился вперед и обнял своего старого товарища. «Я так рад снова тебя видеть. Я так рад, так рад», – повторял он снова и снова. Отступая и оглядывая Стивенса с ног до головы, Пейн-Бест не заметил в нем почти никаких изменений. Пейн-Бест постарел и похудел, лицо его выглядело изможденным, а Стивенс казался подтянутым и здоровым[303]. В отличие от Пейн-Беста, который выглядел как офицер-авантюрист, Стивенс больше походил на бюрократа или банкира: коренастый, с большим мясистым носом и обвислыми щеками, черными, похожими на слизняка усами и гладко зачесанными волосами, уложенными на пробор.
Когда Стивенс закончил повторять, как он рад воссоединению со своим старым другом, они сели поговорить. Лехнер снабдил их бутылкой вина и предупредил Стивенса, чтобы тот не оставался слишком долго. Оберштурмфюрер СС Штиллер и командование Бункера не должны узнать об этой встрече.
Двое мужчин обсудили, что произошло с ними после того, как они попали в плен. Но, несмотря на теплоту Стивенса, Пейн-Бест питал к нему серьезные опасения. Тем же утром он получил подарок на день рождения от другого заключенного, которого тайно держали в Бункере. Подполковник Джон Макграт был добродушным ирландским офицером, служившим в Королевской артиллерии. Услышав о прибытии Пейн-Беста, Макграт отправил ему через дружелюбного охранника корзину с едой, предоставленной Красным Крестом. Внутри Пейн-Бест нашел письмо, спрятанное среди посылок[304].
Хотя они никогда не встречались, Макграт знал Пейн-Беста в лицо, а также многое о нем слышал, так как сам был заключенным в тюремном блоке Заксенхаузена до перевода в Дахау. Он пытался связаться с Пейн-Бестом там, но безуспешно. В письме Макграт рассказал часть своей истории.
Его рассказ оказался еще страннее, чем история Пейн-Беста. Макграта схватили в июне 1940 года во время службы в Британском экспедиционном корпусе. Первоначально его отправили в лагерь для военнопленных в Баварии. Прекрасно понимая враждебность по отношению к британцам, которую испытывали многие ирландцы, немцы вынашивали план, как этим воспользоваться. Остановившись на Макграте как на потенциальном рекруте, они сделали ему предложение. Они хотели, чтобы он взял на себя управление специальным лагерем для ирландцев, который был создан во Фризаке недалеко от Бранденбурга. Идея состояла в том, чтобы убедить ирландских военнопленных заняться шпионажем или диверсионными миссиями против британцев. Макграт несколько раз отклонял предложение. В конце концов его убедил другой британский офицер, бригадный генерал Клод Николсон, который предположил, что он мог бы использовать свое положение, чтобы не позволить немцам достичь поставленных целей, поощряя заключенных следовать немецким планам, при этом не воплощая их в жизнь.
В своем письме Макграт объяснил, что он последовал совету Николсона, расстроив различные немецкие планы превратить ирландских военнопленных в диверсантов. Действительно, во время его пребывания в должности несколько человек сбежали. Поняв, что он задумал, немцы отправили его в Заксенхаузен, где предупредили, что расстреляют его, если он не раскроет личности тех, кто помогал организовать несколько побегов, находясь за пределами лагеря. Он отказался назвать имена, и в итоге немцы отправили его в Дахау[305].
Письмо Макграта завершалось суровым предупреждением: «По секрету я должен сказать вам, что мне совершенно не нужен тот, кого схватили с Вами – Стивенс. Я думаю, что он самый подлый человек из всех, о ком я когда-либо слышал». К удивлению и разочарованию Пейн-Беста, в письме далее описывалась встреча с молодым немецким офицером, который «был в курсе Вашего дела и знал все подробности» и который рассказал Макграту о Ричарде Стивенсе и гестапо:
«Не может быть никаких сомнений, что Стивенс многое рассказывал и выдавал все, что знал, и, конечно, в результате они продолжали работать с ним. Похоже, от Вас они не смогли добиться ничего стоящего и более или менее сдались. Когда Стивенс приехал сюда, ему дали почти полную свободу, целый день он мог ходить, куда хотел, даже получил велосипед – по сути, у него было все, чего только можно пожелать. Они держали его на поводке, так как под руководством гестапо ему разрешили поехать в Мюнхен и навестить там девушку и не выходить до 2 часов ночи, и эта гнилая история становится только хуже и слишком длинна, чтобы сейчас изложить ее на бумаге. Я не знаю, сумасшедший этот человек или просто опасный дурак. Всего несколько недель назад здесь в камерах сидели несколько работниц, обвиненных в воровстве. Он писал им письма, которые позже были найдены, проникал в их камеры и совокуплялся с ними. Его поймали, и все это вышло наружу. Я остро прочувствовал эту ситуацию. Это самый настоящий позор, и этот человек такой лжец, что я не говорю с ним больше, чем необходимо. Я поучил его уму-разуму, но боюсь, он опустился так низко, что его уже не спасти. Я подумал, что Вы должны знать, и уверен, Вы не предадите мое доверие[306]».
Пейн-Беста, вероятно, не удивили слова Макграта, хотя подробности, должно быть, стали для него настоящим открытием. Он давно опасался, что у его бывшего коллеги из МИ-6 не хватит ни смелости, ни моральных устоев, чтобы выдержать допрос и годы одиночного заключения[307].
И вот этот же человек приветствовал Пейн-Беста так, будто они были родными братьями, и оживленно рассказывал об их общих трудностях. Никто так и не узнает, как сильно Стивенс предал свою страну. Проговорился ли Пейн-Бест на допросе в гестапо – и если да, то насколько – также навсегда останется неизвестным. Но сомнения и подозрения подливали масла в огонь, и без того окружавший заключенных, и напоминали о коварстве нацистов.
Бункер Дахау становился домом для все растущего числа VIP-заключенных. Вскоре после «Зеленой Минны», привезшей Пейн-Беста, Шушнига и других, прибыла небольшая группа выдающихся венгров во главе с бывшим премьер-министром Миклошем Каллаи, в составе которой также был Миклош Ники Хорти, сын адмирала Хорти, регента. Ранее Венгрия была союзником Германии, но в 1944 году Каллаи, предвидя поражение Германии, сделал союзникам предложения о мире. Гитлер ответил аннексией Венгрии и свержением ее правительства. После заключения в собственной стране и пребывания в концентрационном лагере Маутхаузен в Австрии Каллаи и его окружение были доставлены в Дахау[308].
Когда Ники Хорти прибыл в Дахау, на нем все еще был твидовый пиджак, серые фланелевые брюки и замшевые туфли, как и годом ранее, когда его похитила группа эсэсовцев Отто Скорцени. Тем не менее выглядел он безупречно, будто только что вышел от портного. Даже его рубашка казалась чистой и новой. Как и Пейн-Бест, Каллаи был впечатлен условиями в Бункере: «приятные камеры с большими окнами, пружинными кроватями, креслом, столом, горячей и холодной водой… и отдельными туалетами… Кормят здесь хорошо, и едва мы прибыли, охранник спросил, хочу я светлое или темное пиво из столовой»[309]. Поскольку у него не было наличных, Каллаи пошел посмотреть, может ли он занять немного у своего соседа в ближайшей камере. Сосед оказался племянником Молотова, Василием Кокориным. Молодой русский согласился.
Хотя они находились всего в двух шагах от остального лагеря, жизнь VIP-персон Дахау сильно отличалась от жизни обычных заключенных, которые массово голодали, болели и умирали. Однако со временем некоторые из заключенных начали беспокоиться. Пейн-Бест волновался, что, хотя, со слов Гогаллы, VIP-заключенные должны были остаться в Дахау, пока их не освободят, у гестапо были на них другие планы. Его мучил вопрос, не было ли в содержании заключенных какой-то скрытой цели[310].