Вглядываясь в отражение своего худого, морщинистого лица в зеркале, Сигизмунд Пейн-Бест провел бритвой по костлявой линии подбородка. За ним выстроились другие небритые мужчины, ожидая своей очереди к раковине в общежитии. Таков был их новый утренний ритуал.
Предыдущий день, после отъезда пастора Бонхёффера, они провели в мрачном ожидании. Они не знали, что с ним случилось, но интуиция и опыт подсказывали – ему суждено умереть. Однако в тот же вечер их тюремщики из СС наконец-то пришли с продовольствием, устроив настоящий пир – заключенные получили колбасу, щедрую порцию картофеля и много хлеба. Такое изобилие после многих дней голода не могло не поднять настроение. Они снова стали веселыми и разговорчивыми, на время забыв свою утреннюю грусть[256].
С типичным для него вниманием к деталям Пейн-Бест тщательно сбрил остатки щетины, вымылся и убрал бритву, пропуская на свое место следующего в очереди. В этот момент дверь открылась, и вошел унтерштурмфюрер СС Бадер. Комната сразу наполнилась атмосферой враждебности и раздражительности. Своими холодными глазами он посмотрел на заключенных-мужчин. «Пейн-Бест, – сказал он, – фон Фалькенхаузен, Кокорин. Немедленно соберите вещи»[257].
Вчерашнее утро повторялось: та же отрывистая речь, та же форма обращения и точно такие же краткие, леденящие душу инструкции. Трое мужчин – британский секретный агент, немецкий генерал, советский лейтенант – верили, что уже знают свою судьбу.
Бадер дал им время собрать вещи, другие заключенные помогли. Марго Хеберляйн занималась стиркой белья заключенных и была расстроена тем, что часть белья не успела высохнуть. Обычно грозная, женщина горячо извинялась перед тремя мужчинами. «Я сохраню их, – сказала она, – и отдам вам, когда мы встретимся в следующий раз». В ее глазах Пейн-Бест видел – она прекрасно понимала, что они вряд ли когда-нибудь снова увидятся[258]. Когда Пейн-Бест вышел из комнаты, Эрих Хеберляйн сунул ему в руку небольшой мешочек с табаком, последний из своих запасов. Фэй Пирцио-Бироли, видевшая из окна, как мужчин вывели на улицу – Пейн-Бест, высокий и худой, в фетровой шляпе и монокле, Фалькенхаузен в плаще с алой подкладкой и крестом pour le mérite на шее, молодой Василий Кокорин в пестрой смеси формы и гражданской одежды, – также была уверена, что их ведут на смерть[259].
Двое охранников Бадера из СС помогли отнести багаж мужчин вниз. Снаружи их ждала «Зеленая Минна». Стоя рядом с ней, Пейн-Бест узнал своего бывшего тюремщика из штаб-квартиры берлинского гестапо – оберштурмфюрера СС Вильгельма Гогаллу.
В последний раз они встречались в Берлине несколькими месяцами ранее, когда Пейн-Бест вернулся в застенки гестапо перед переводом в Бухенвальд. Он пожаловался Гогалле на свою холодную, темную камеру в подвале разрушенного бомбой здания, и Гогалла ответил: «Не вините нас – этот ущерб нанесли ваши люди. Тысячи берлинцев вынуждены жить в подвалах под обломками своих домов и с радостью оказались бы на вашем месте»[260].
Увидев своего старого узника, Гогалла расплылся в улыбке и тепло его поприветствовал. «Знаете, герр Бест, я говорил, когда вы были с нами в Берлине, что вас переведут в такое место, где вам будет комфортно. Теперь я везу вас в Дахау. В камере вы больше не будете сам по себе и останетесь в Дахау, пока ваши армии туда не доберутся»[261].
Пейн-Бест внимательно изучал лицо Гогаллы. Опыт общения с этим человеком показал, что какие бы преступления против человечности он ни совершил, будучи тюремщиком гестапо – не говоря уже о времени, проведенном в карательных отрядах айнзацгрупп, – Гогалла хотя бы был честен. По крайней мере, он так думал.
В несколько более оптимистичном расположении духа Пейн-Бест поднялся в «Зеленую Минну» и тут же обнаружил, что смотрит на измученное лицо бывшего канцлера Австрии. Рядом с ним сидела его жена – красивая, тевтонской внешности светловолосая женщина с сильными, почти мужскими чертами лица и сильно косящими глазами. Она казалась усталой и изможденной. На ее коленях сидела маленькая девочка со светлыми волосами, подстриженными под строгое каре, в грубой шинели и сапогах не по размеру. В фургоне было еще несколько человек, среди которых три старших немецких офицера в соответствующей форме.
Неловко переступая через чужие ноги и наваленный багаж, Пейн-Бест устроился в дальнем углу. Фалькенхаузен сел напротив. Для молодого Кокорина места не осталось, и ему пришлось сидеть на куче багажа.
Курт фон Шушниг с интересом разглядывал вновь прибывших. Худой мужчина с моноклем представился отчужденному и довольно чопорному Ялмару Шахту, сидевшему рядом с ним. «Меня зовут Бест», – сказал он на хорошем немецком с английским акцентом[262]. «Шахт», – коротко ответил банкир. Шахт и Фалькенхаузен тепло поприветствовали друг друга – сразу видно, старые друзья. Затем, взяв на себя роль хозяина, Шахт представил всех: бывшего канцлера Шушнига, генералов Франца Гальдера и Георга Томаса, а также полковника Богислава фон Бонина.
Как только все перезнакомились, Пейн-Бест достал маленькую пачку табака Хеберляйна и начал сворачивать самокрутку. Он закурил, затянулся, наслаждаясь дымом в легких, затем передал ее Фалькенхаузену, который затянулся и передал ее Кокорину.
Наблюдая, как мужчины делят между собой одну несчастную самокрутку, Вера фон Шушниг расхохоталась. Она полезла в сумку и достала оттуда красный кожаный портсигар, открыла его и продемонстрировала свой солидный запас. Она передала его всем по кругу, и каждый с благодарностью взял по одной.
Отличное начало путешествия. В последующие дни Пейн-Бест очень полюбил Веру фон Шушниг – «ангела лагеря», как ее стали называть. Он никогда не мог верно выразить свою благодарность «этой красивой, очаровательной и смелой женщине», которая добровольно переносила все трудности, не теряя при этом чувство юмора[263].
Трудно представить обстоятельства, при которых поездка в Дахау могла показаться приятной, но для десяти человек в «Зеленой Минне», перенесших тяжелые месяцы или даже годы тюремного заключения, а кто-то еще и пыток, для десяти человек, каждый день ожидавших казни, осознания того, что они в безопасности (по крайней мере, на какое-то время), было достаточно, чтобы жить дальше.
Пейн-Бест беседовал с Шахтом: они обсуждали политику, экономику и будущее Европы после поражения нацизма. Они также обменялись впечатлениями о своем опыте пребывания в штаб-квартире гестапо в Берлине и в лагерях. Шахт показался Пейн-Бесту бесчувственным – любой энтузиазм, который он проявлял, говоря об экономике, был «чисто умственным и холодным», – но чем больше он узнавал его, тем больше приходил к убеждению, что так Шахт защищался от мира, а внутри он на самом деле был «застенчивым и чувствительным»[264].
Пока машина ехала дальше, заключенные, прибывшие из Флоссенбюрга, начали уставать. Они ехали с четырех утра. Некоторые, включая Бонина, находились в машине с тех пор, как покинули Берлин ранним утром предыдущего дня. Маленькая Сисси уже не могла терпеть, капризничала и плакала, требуя сообщить, когда же они доберутся до места назначения. «Мы едем в хорошую тюрьму, мама?» – спрашивала она снова и снова, умоляя объяснить ей, почему они не могут вернуться в свой уютный дом в Заксенхаузене. Эта несчастная девочка за всю свою жизнь видела только концентрационные лагеря. В конце концов, измученная, она уснула на коленях у матери. Укачиваемая хаотичным движением фургона, Вера сумела задремать[265].
Пейн-Бесту после бухенвальдской эта поездка показалась довольно быстрой. Эта «Зеленая Минна» ехала намного быстрее, чем прошлая, работающая на дровах и требующая постоянных остановок для обслуживания. Однако поездка все равно продолжалась несколько часов. Несмотря на изначально хорошее настроение – которое отчасти овладело им, потому что он не хотел верить, что они едут на смерть, – Пейн-Бест не доверял Гогалле, и его оптимизм не пережил это путешествие: «Нельзя верить ничему, что говорят эти люди»[266].
Поздним вечером они наконец добрались до места назначения. Как и обещал Гогалла, это был Дахау. По крайней мере, насчет этого он не соврал.
Дахау был старейшим концентрационным лагерем в рейхе. Основанный в 1933 году, менее чем через два месяца после прихода Гитлера к власти в Германии, он был первым в своем роде. Расположенный на окраине маленького средневекового городка Дахау недалеко от Мюнхена, «образцовый лагерь» Гиммлера изначально был создан внутри фасада заброшенного завода по производству боеприпасов, оставшегося со времен предыдущей войны[267]. Первыми заключенными стали политические противники нацистов – в основном демократические социалисты.
Расположенный между городом и сельскохозяйственными угодьями у извилистой реки Ампер, в первые годы своего существования лагерь быстро разрастался и теперь представлял собой обширный комплекс СС, состоящий из военных казарм, жилых помещений и других объектов. Вид его не был таким грандиозным, как у Заксенхаузена или Бухенвальда. Сам концентрационный лагерь представлял собой простое прямоугольное ограждение на востоке комплекса СС, окруженное забором под напряжением и сторожевыми вышками. Он включал два длинных ряда казарменных блоков по обе стороны центральной улицы, обсаженной высокими елями (СС любили украшать свои центры убийств деревьями и идеально ухоженным газоном). Площадь, на которой проходила перекличка, находилась в конце, вместе с обычными административными и штрафными блоками[268].
Дахау с самого начала был печально известен как средоточие жестокости и убийств, его название знали во всем мире, оно служило синонимом государственного террора в Германии. К 1945 году там было убито около 39 000 мужчин и женщин[269]. Теперь, когда линия фронта противника с каждым днем становилась все ближе, моральный дух среди СС падал. Но казни и пытки продолжались.
Около 9 часов вечера 9 апреля тюремный фургон унтерштурмфюрера СС Вильгельма Гогаллы приблизился к сторожке Дахау – простому двухэтажному белому оштукатуренному зданию, увенчанному деревянной сторожевой башней. Дорогу преграждали большие стальные ворота с калиткой посередине, на которой, выполненный из кованого железа, красовался известный лозунг – «Arbeit macht frei».
Ворота распахнулись, «Зеленая Минна» проехала через них, а затем остановилась. Заключенные внутри услышали голоса, лязг закрывающихся ворот, и только потом открылись задние двери. Закостеневшие и измученные, все вышли из фургона и отправились в здание сторожки, где оказались в большом неотапливаемом коридоре. Там их оставили, голодных и замерзших, без какой-либо мебели, как им показалось, на несколько часов[270].
Пока заключенные ждали, Гогалла был занят завершением миссии, на которую отправился сюда из Берлина. Он собирался отчитаться коменданту лагеря оберштурмбаннфюреру СС Эдуарду Вайтеру и доставить секретное коммюнике от главы гестапо Генриха Мюллера. Как только Вайтер получит приказ Мюллера – и VIP-заключенных, – миссия Гогаллы будет завершена.
Он нашел коменданта в его кабинете. 55-летний Вайтер был загадочным, довольно тучным и низким мужчиной, идеально подходящим для анонимной роли, которую ему предстояло играть. Бывший книготорговец, до того как вступить в нацистскую партию, Вайтер был канцелярской крысой в высшем командовании армии и баварской полиции. Он утверждал, что не имеет никаких определенных политических убеждений, и был безликим бюрократом. Будучи комендантом Дахау, Вайтер редко появлялся в лагере.
Он взял письмо Мюллера у Гогаллы и прочитал его. Первая часть была достаточно простой. По приказу Гиммлера и «решению высшей власти» десять названных заключенных должны были быть немедленно приняты в Дахау и все вместе помещены в тюремный блок. Некоторые фигурировали под кодовыми именами. Курт фон Шушниг был «Устрицей» и должен был быть зарегистрирован в Дахау под этим псевдонимом. Его жене, как добровольной заключенной, предоставлялась «та же свобода, которой она пользовалась ранее». Также было указание хорошо обращаться с Гальдером, Томасом, Шахтом, Шушнигом и Фалькенхаузеном. Особое внимание уделялось Бонину, который «находится в своего рода почетном заключении. Он все еще полковник и, предположительно, сохранит этот статус. Поэтому я прошу вас относиться к нему особенно уважительно»[271].
Вторым ключевым пунктом приказа было то, что заключенного под кодовым именем «Эллер» – Георга Эльзера, человека, пытавшегося убить Гитлера в Мюнхене в 1939 году – необходимо казнить при первой же возможности, выдав его смерть за результат бомбардировки.
Коменданта это не обрадовало. Ранее в тот день на соседний Мюнхен был совершен авианалет[272]. Вайтер обдумал приказ. Место в тюремном блоке было на вес золота, а ему нужно разместить целый фургон новых заключенных. Он решил ускорить выполнение приказа, не дожидаясь, пока над головой появятся и послужат ему алиби вражеские самолеты. Через несколько минут после прибытия Гогаллы Вайтер привел в действие машину смерти Дахау.
Понятно, что что-то происходит, стало тогда, когда сержант, отвечающий за крематорий, обершарфюрер СС Теодор Бонгарц, отправился в казармы и разбудил своих людей. Бонгарц также предупредил Эмиля Маля, известного как «палач Дахау», и двух заключенных «зеленого треугольника»[273] (преступников идентифицировали по цветным значкам на форме), чьей работой была транспортировка трупов в крематорий. Бонгарц сказал им, что они могут понадобиться позже этой ночью[274]. Тем временем комендант Вайтер отправил в тюремный корпус капрала СС Франца Ксавера Лехнера, который должен был забрать Эльзера.
Более пяти лет Георг Эльзер сидел в камере один. Бо́льшую часть своего заключения он провел в тюремном блоке Заксенхаузена (в том же здании, где содержался Сигизмунд Пейн-Бест), но потом, в начале 1945 года, его перевели в Дахау. С ним обращались сравнительно хорошо, выделили три камеры для него, его личной охраны и мастерской. Эльзер был искусным ремесленником (что позволило ему спрятать огромную бомбу внутри колонны в мюнхенской пивной, где должен был выступать Гитлер) и в плену проводил время, изготавливая мебель и цитры. Эльзер был действительно особенным заключенным – ему предстояло стать главным участником большого послевоенного показательного суда, на котором победоносный фюрер должен был разоблачить тщетные попытки союзников свергнуть его и показать виновных всему миру. Британский агент Сигизмунд Пейн-Бест и его коллега Ричард Стивенс должны были присоединиться к Эльзеру на скамье подсудимых, привлеченные к суду в качестве его сообщников. Но теперь, когда поражение стало неизбежным, этот план потерял актуальность, и Гитлеру пришлось довольствоваться местью тем, кто пытался его убить.
Лехнер, сопровождаемый другим капралом СС по имени Фриц, нашел Эльзера в мастерской рядом с камерой. «Нам приказано отвести вас в крематорий, – сказал Лехнер. – Начальник блока хочет, чтобы вы починили дверь»[275].
Эльзера часто вызывали для выполнения ремонтных работ во всем лагере; к тому же все заключенные научились выполнять приказы мгновенно, без вопросов, даже если получали их почти в полночь. Не задумываясь, он тщательно смел стружку со своего рабочего стола и вытер его. Сняв фартук, он надел куртку и последовал за двумя эсэсовцами.
Они вышли из тюремного корпуса и обошли пустынную площадь, предназначенную для перекличек. Пройдя через железные ворота, они пошли по широкой улице, отделяющей концентрационный лагерь от примыкающего к нему комплекса СС. Шли молча. Охранники СС сохраняли каменные лица, ни один из них не глумился над обманутым Эльзером. Лехнер, который был профессиональным музыкантом и восхищался способностью Эльзера изготовлять музыкальные инструменты, чувствовал тошноту и головокружение. Эльзер же не замечал ничего странного[276].
Крематорий стоял в конце дороги на симпатичной зеленой поляне среди деревьев. За ним был укромный участок земли, где заключенных убивали, обычно выстрелом в затылок. Внутри низкого кирпичного здания находилась газовая камера. Несколько выходящих из крематория заключенных с зелеными треугольниками на форме увидели Лехнера и Фрица и встали по стойке смирно, держа шапки в руках и пропуская их. Все они узнали изготовителя цитр. Внутри крематория в ожидании стоял обершарфюрер СС Теодор Бонгарц. Ответив на приветствие Бонгарца «Хайль Гитлер!» и щелкнув каблуками, Лехнер и Фриц развернулись и оставили Эльзера на волю судьбы[277].
Когда они шли обратно в лагерь, Лехнер сказал Фрицу: «Меня тошнит от этой казни».
«Это ужасно», – сказал Фриц, уставившись в землю.
«Он был хорошим человеком…»
Они дошли до сторожки, и тут из темноты донесся выстрел.
Эмиль Маль и носильщики быстро вышли из крематория, чтобы забрать труп, лежащий на земле у ног Бонгарца. Они подняли тело Эльзера на носилки и понесли его в крематорий.
Вернувшись в тюремный блок, раскаявшийся унтершарфюрер СС Фриц отправился в мастерскую Эльзера. Его взгляд упал на цитру. Он провел пальцами по струнам, и аккорд, переливаясь, заполнил комнату. Чувствуя, что теперь, когда мастера цитры больше нет, это неуместно, Фриц заглушил струны. Повинуясь импульсу, он забрал инструмент себе[278].
Вернувшись в крематорий, он увидел окровавленное тело Эльзера, лежащее лицом вниз на тележке. Затылок его раздробила пуля Бонгарца. Два других трупа, изуродованные таким же образом, ждали, когда их поместят в печи. Не говоря ни слова, Фриц положил цитру на тело Эльзера, затем развернулся и ушел. Вскоре после этого труп был предан огню.
Пока жизнь Георга Эльзера, в тайне ото всех, приближалась к своему завершению, новоприбывшие заключенные несколько часов ждали в сторожке. Наконец около полуночи комендант Вайтер лично пришел их поприветствовать.
С показным гостеприимством он представился каждому из них по отдельности, даже попытался поцеловать руку Вере фон Шушниг. Она холодно отдернула ее. Вайтер выразил сожаление по поводу неудобств и задержки, которые им пришлось пережить. «Мне очень жаль, – торопливо извинялся он. – Дахау переполнен, и было очень трудно найти подходящее жилье для таких важных гостей. Я сделал все, что мог, но понимаю, что покои, в которые я вас сейчас провожу, далеки от уровня, который вы ожидаете и заслуживаете, но это правда лучшее, что я могу вам предоставить. Надеюсь, вас не смутят их недостатки»[279].
Комендант вызвал нескольких узников, которые собрали багаж заключенных и последовали за Вайтером мимо площади для переклички и кухонь – по тому же маршруту, по которому недавно вели Георга Эльзера, но в обратную сторону. Обогнув кухню и административное здание, они подошли к тюремному корпусу.
Неофициально известный как Бункер, а официально как Kommandaturarrest[280] (отделение содержания под стражей), тюремный блок представлял собой длинное, узкое одноэтажное здание, растянувшееся по всей ширине лагерного ограждения, скрытое от остальной части лагеря другим зданием. Он состоял из центрального блока, в котором находились дежурная комната СС, приемная и комната для допросов. От него отходили два длинных крыла, по обеим сторонам которых располагались камеры.
Заключенные, большинство из которых привыкли к ужасным условиям в других лагерях, были приятно удивлены Бункером. В отличие от тюремных камер, блоки были разных размеров, а некоторые были объединены. В некоторых даже были туалеты, раковины с проточной водой, а на полу был паркет. Если бы не стальные двери и суровый интерьер, он мог бы сойти за захудалый отель. Чего заключенные не видели – по крайней мере, пока, – так это мучений, которым подвергались здесь заключенные. Но они могли об этом догадываться.
Курту и Вере фон Шушниг, как наиболее высокопоставленным заключенным, дали камеру с прилегающей к ней второй комнатой. Пейн-Бест оказался в камере с дверью в соседнюю, выделенную генералу Фалькенхаузену.
Радоваться своему положению им не хотелось. Все, особенно те, кто провел в дороге дольше всего, сильно устали и проголодались. Вдобавок к усталости Пейн-Бест страдал от диареи (которую списывал на плохую колбасу, съеденную в Шёнберге накануне), так что он невероятно обрадовался тому, что его камера была совмещена с туалетом. На самом деле у него была дизентерия, и выздоравливать ему предстоит бо́льшую часть недели.
Хотя кухни были закрыты, ординарец-заключенный сумел достать немного теплого морковного супа, который Пейн-Бест счел «не таким уж плохим»[281]. Немного утолив голод, заключенные рухнули на свои койки, чтобы провести первую ночь в печально известном Дахау.