Тюремный фургон с ревущим на низкой передаче двигателем ехал по извилистой дороге от деревни Флосс через холмы в похожую на блюдце котловину, в которой находился Флоссенбюрг – симпатичная деревушка с разрушенным замком – и мрачная гниль концлагеря за ним.
Наступал вечер, и прикрытые фары фургона бросали слабый свет на дорогу впереди. За рулем сидел уставший оберштурмфюрер СС Вильгельм Гогалла, проехавший из Берлина практически без остановок более 400 километров. Рядом с ним сидел прокурор СС штандартенфюрер Вальтер Хуппенкотен. Путешествие было опасным – регулярно обстреливая автомобильные и железные дороги, небо бороздили самолеты союзников.
В портфеле Гогаллы был приказ Генриха Мюллера о переводе некоторых VIP-заключенных в Дахау. В задней части фургона находились пять заключенных, один из которых, полковник Богислав фон Бонин, упоминался в приказе. Там также числились генерал Александр фон Фалькенхаузен, лейтенант Василий Кокорин и капитан Сигизмунд Пейн-Бест – все они в тот момент были в Шёнберге. Несколько других содержались здесь, во Флоссенбюрге.
По крайней мере один из заключенных «Зеленой Минны» был в курсе ужасной репутации Флоссенбюрга. Этим несчастным был 36-летний Фабиан фон Шлабрендорф, участник Сопротивления против Гитлера. Удивительно, что именно он стал выступать против режима. Отличный юрист и бывший лейтенант резерва армии, он происходил из богатого и знатного консервативного клана, но был среди тех немцев, которые работали над свержением режима Гитлера еще до начала войны. После роль Шлабрендорфа в Сопротивлении стала более важной, как и его коллег-заговорщиков: шефа абвера Вильгельма Канариса и его заместителя Ганса Остера, а также некоторых генералов вермахта, политиков и дипломатов, таких как Карл Гёрделер, Ульрих фон Хассель (отец Фэй Пирцио-Бироли) и доктор Йозеф Мюллер.
В 1943 году Шлабрендорф участвовал в неудавшемся заговоре с целью подложить бомбу на борт самолета Гитлера. В конце концов его арестовали после заговора в июле 1944 года и доставили в застенки гестапо, где подвергли самым жестоким пыткам[216]. Сначала с помощью специальных тисков ему в пальцы загоняли шипы. Этот метод оказался неэффективным, и тогда Шлабрендорфа лицом вниз привязали к раме, голову накрыли одеялом, а вокруг голых ног разместили цилиндры с гвоздями. Затем трубки затянули, из-за чего его ноги пронзило от лодыжек до бедер. Наконец, Шлабрендорфа связали в согнутом положении и избили дубинками, и он упал на землю ничком[217].
Впоследствии ему сообщили, что на основании отчета гестапо суд чести рейха исключил его из вооруженных сил. Его обвинили в государственной измене. Шлабрендорф выступил в суде, подробно описав пытки, которым подвергся. Он заявил следующее: Фридрих Великий отменил пытки в Пруссии 200 лет назад, поэтому их применение в его отношении было абсолютно неправомерно. Как ни странно, его ходатайства были должным образом рассмотрены. Шлабрендорфа оправдали и освободили.
С точки зрения гестапо вердикт был неприемлем[218]. Ранним утром в субботу, 7 апреля Шлабрендорфа вывели из камеры и передали Вильгельму Гогалле для перевозки во Флоссенбюрг. Он разделил долгое, чрезвычайно неудобное путешествие с полковником Богиславом фон Бонином, двумя словацкими секретными агентами и загадочным 29-летним шведом по имени Карл Эдквист, самым молодым членом группы. Таинственный Эдквист был хоть и невротичным, но опасным «Уолтером Митти», и утверждал, что был и офицером СС, и двойным агентом.
Гогалла направил неповоротливую машину в сторону лагеря. Это был последний рывок. Главные ворота открылись, и «Зеленая Минна» с грохотом проехала через них. Она остановилась, и задние двери распахнулись. Вышел Бонин – он выглядел нелепо в своей безупречной форме вермахта: в сапогах для верховой езды, широких штанах и с пистолетом, спрятанным от лишних глаз. За ним последовали стройный Шлабрендорф в очках и трое других мужчин. Приказав Бонину, Эдквисту и словакам вернуться в машину и заперев за ними двери, охранники СС отвели Шлабрендорфа в тюремный блок лагеря, где его заперли в камере.
Шлабрендорф сидел и размышлял о своем положении. Ему казалось, будто он слышит голоса британских заключенных. Из веселой болтовни и пения, время от времени разносившихся по коридору, было ясно, что с ними обращались не так, как с ним. Он никогда не узнает, кому принадлежали эти голоса[219].
Шлабрендорф еще не знал об этом, но длинное бетонное здание также было домом для некоторых из главных заговорщиков абвера и их окружения, включая Вильгельма Канариса и Ганса Остера, а также Людвига Гере, Франца Лидига и Йозефа Мюллера – троих, которых вывели из «Зеленой Минны» Пейн-Беста возле Вайдена. Дитрих Бонхёффер тоже должен был находиться там, но агенты гестапо забыли вывести его из машины вместе с Гере, Лидигом и Мюллером. Эта ошибка вскоре будет исправлена: двоих офицеров гестапо отправят выследить бухенвальдских заключенных и схватить недостающего пастора.
В разрушенном саду рейхсканцелярии встретились и побеседовали два высокопоставленных лица. Обергруппенфюрер СС Эрнст Кальтенбруннер и его подчиненный группенфюрер СС Иоганн Раттенхубер чисто случайно вышли подышать свежим воздухом среди ям, оставленных бомбами, и обломков, окружавших запасной выход из бункера фюрера. Они не собирались встречаться, но эта встреча имела серьезные последствия для одного из заключенных, содержавшихся во Флоссенбюрге.
Кальтенбруннер был главой РСХА и курировал разветвленный аппарат госбезопасности, а Раттенхубер, как глава Службы безопасности рейха[220], отвечал за личную безопасность фюрера. Хотя он был одним из самых близких доверенных лиц Гитлера, Раттенхубер дал показания в пользу доктора Йозефа Мюллера, антинацистского политика и юриста, когда того судили. Это решение, как он считал, внезапно снова стало актуальным.
Когда двое мужчин на несколько мгновений отвлеклись от сырости катакомб, они затронули тему приближающегося окончания войны. По мнению Раттенхубера, было ясно, чем она закончится. Все, что могли сделать высокопоставленные нацисты, такие как они сами, – это извлечь максимум пользы из своего поражения. Кальтенбруннер согласился, и Раттенхубер сказал: «Если кто-то и может помочь, так это доктор Мюллер с его связями в Ватикане – если он, конечно, еще жив»[221].
Размышляя об этом замечании позже, Кальтенбруннер осознал всю его мудрость. Если он все еще жив – вот что важно. Вернувшись в свою штаб-квартиру на Принц-Альбрехт-штрассе, Кальтенбруннер немедленно отправил приказ отложить казнь Йозефа Мюллера[222].
Через несколько часов после того, как пастора Дитриха Бонхёффера забрали с утренней службы в школе в Шёнберге, его на машине гестапо вывезли через ворота концлагеря Флоссенбюрг. Его доставили к начальству лагеря, а после заперли в тюремном блоке. Смирившись с тем, что жизнь его подошла к концу, Бонхёффер мог только молиться за свою бессмертную душу.
Примерно в то же время в Флоссенбюрг прибыл еще один человек – на велосипеде, слишком скромном средстве передвижения для его положения. Штурмбаннфюрер СС доктор Отто Торбек был судьей в Нюрнберге. Ему было приказано отправиться во Флоссенбюрг, чтобы вести заседания на судебных процессах над Канарисом и его предполагаемыми сообщниками. Надлежащей правовой процедуры здесь быть и не могло – все краткие судебные разбирательства были запланированы на один день. Вальтер Хуппенкотен, прибывший накануне с Гогаллой, должен был выступить обвинителем. Торбек въехал в лагерь на велосипеде, Хуппенкотен встретил его, и вдвоем они неторопливо пообедали в офицерской столовой[223].
В 4 часа дня начался первый судебный процесс. Торбек, опытный в процедурах нацистского правосудия, имел четкое представление, как они будут проходить. Он знал, что с Хуппенкотеном в кресле прокурора судебные процессы по делам о заговоре никогда не длились дольше трех часов – обычно гораздо меньше. Обвиняемым не разрешалось иметь адвоката, и они оставались в неведении относительно выдвинутых против них обвинений. Процедура была довольно простой: Хуппенкотен выкрикивал обвинения, ответчику позволяли сказать пару слов. Неизбежно выносился смертный приговор.
В этот день обвиняемыми были Вильгельм Канарис, Дитрих Бонхёффер, Людвиг Гере, Ганс Остер, Карл Зак и Теодор Штрюнк. По одному их вводили в зал суда, по одному обвиняли в измене и по одному осуждали и приговаривали к смерти. Казни должны были состояться на следующее утро.
Никаких записей о порядке, в котором их судили, не велось, но Канарис был одним из последних, так как вернулся в тюремный корпус около десяти вечера. Он передал последнее сообщение заключенному в соседней камере, капитану Гансу Матисену Лундингу из датского генерального штаба. Во время заключения Канарис и Лундинг общались азбукой Морзе, выстукивая сообщения по трубам. Когда Канарис вернулся в свою камеру той ночью, он выстучал: «Дни мои сочтены. Я не был предателем. Выполнил свой долг. Если выживешь, передай от меня привет моей жене»[224].
Ранним утром следующего дня Лундинг проснулся от шума возле тюремного корпуса: криков, стука молотков и непрекращающегося лая собак. Посмотрев в дверную щель, он увидел двор, залитый ослепительным светом дуговых ламп. Было около шести, когда Лундинг услышал громкий крик внутри здания: «Раздевайся!»
В душевой около караульного помещения в коридоре тюремного корпуса осужденных заставили раздеться. Дитрих Бонхёффер, голый, встал на колени и помолился. Из своей камеры Лундинг услышал еще несколько приказов и увидел, как голые люди вышли во двор. Мимо прошло бледное тело с седыми волосами, и он предположил, что это был Канарис. Раздались еще несколько приказов, но их было едва слышно из-за дикого лая сторожевых собак.
Поскольку их судили по отдельности, осужденных вели к виселице по одному. Каждый поднимался на низкую платформу, похожую на стремянку, на шею надевали петлю из тонкой веревки, и платформу убирали[225].
Таков был страшный конец для шести храбрецов, бросивших вызов Гитлеру, и леденящее душу предупреждение всем, кто еще числился в списке врагов Третьего рейха.
В лазарете Вингз Дэй смотрел в окно. С возвышения ему открывалась почти вся панорама лагеря и окружающего его ландшафта. Резко выделялись руины замка на крутом холме. В последние годы ему пришлось наблюдать за зверствами, подобные которым его средневековые строители – жившие в эпоху, когда такая жестокость была обычным явлением – не могли себе и представить.
Они прибыли сюда уже пять дней назад, но все еще не знали, что с ними будет. Пять дней в подвешенном состоянии: они наблюдали за обыденной жестокостью, происходящей за пределами своих новых домов, и общались в туалете с полумертвыми скелетами в полосатых униформах.
Какое-то шевеление привлекло внимание Дэя, он посмотрел в ту сторону и издал возглас отвращения. Джимми Джеймс, Питер Черчилль и другие вскочили и поспешили к окну. Группа заключенных – часть зондеркоманды[226], которая была вынуждена выполнять ужасную работу – разбираться с мертвыми – шла в крематорий с носилками, на которых лежали три накрытых простынями тела. На простынях была свежая кровь, остатки плоти и мозга[227].
Англичане были уверены, что знают, кому принадлежат эти трупы. Утренние массовые убийства проводились в полной секретности, но, как и во всех переполненных тюрьмах и концентрационных лагерях, во Флоссенбюрге была развитая сеть передачи слухов и информации. Дэй и его люди знали, что казнили, по крайней мере, троих очень известных людей: Канариса, Бонхёффера и Остера. Как именно – британцы не знали, но считали, что накрытые простынями тела на носилках – именно они[228].
Поскольку шестеро заключенных тюремного блока теперь были мертвы, несколько камер освободились, и позже в тот же день группа Дэя выехала из больницы. Пока заключенных вели в близлежащую тюрьму, труба крематория изрыгала дурно пахнущий дым. Грозный старый коммандос Безумный Джек Черчилль прощупал ботинком землю. «Твердая скала», – угрюмо пробормотал он. Его сокамерники поняли, что он имел в виду – тоннель им прорыть не получится[229].
Им выделили камеры казненных, по два человека в каждой. Дэй оказался в конце блока с Джеком Черчиллем. Возле окна камеры стоял забор под напряжением, сквозь который Дэй видел каменоломню, в которой последние семь лет рабы-заключенные трудились и умирали каждый день.
Как VIP-персоны, которые не считались особо опасными, Дэй и его люди могли свободно бродить по коридору тюремного корпуса. Снаружи находился огороженный двор для прогулок, куда они могли ненадолго выходить каждый день. Они быстро изучали окружающую их обстановку и, когда охранники не смотрели, стучали в запертые двери камер и представлялись заключенным[230]. Большинство совершенно отчаялись, прекрасно понимая, что рано или поздно их казнят. «Не вешайте нос, – говорил им Питер Черчилль. – Союзники будут здесь через несколько дней».
«Поскорее бы», – мрачно отвечало большинство, описывая то, что видели через щели для еды в своих дверях. «Только вчера они вывели четырех мужчин и женщину и повесили их в сарае снаружи, – сказал один. – Все были голыми, все молодые, а девушка была прекрасна и похожа на королеву»[231]. Именно в сарае в конце двора проводилось большинство казней. Тем, кого не повесили, стреляли в затылок – предпочтительный метод СС для эффективного уничтожения своих жертв. Повешение использовалось только тогда, когда они хотели заставить жертву страдать, и, как правило, приберегалось для самых презираемых врагов нацистского государства.
Некоторых заключенных воодушевило известие о наступлении союзников. «Значит, дела у этих свиней идут плохо», – ответил мужчина, который рассказал, как тремя днями ранее офицер СС открыл щель для еды в камере его соседа и начал стрелять в него. Чтобы убить его, понадобилось несколько пуль. «Я до сих пор слышу эхо тех выстрелов и крики моего бедного товарища»[232].
У каждой камеры Питер Черчилль одинаково приветливо обращался к заключенным на их родном языке. В одной из них он открыл щель и спросил: «Вы один из старших офицеров, которых должны повесить?»
«Думаю, да, – ответил несколько опешивший заключенный. – Меня зовут Йозеф Мюллер. Я главный судья Баварии. Вчера они отвели меня в сарай и хотели повесить, но я потребовал провести военный суд».
«Скоро все закончится, – сказал Черчилль. – Американцы уже в пути».
«Надеюсь, американцы прибудут скоро, потому что я уверен – меня расстреляют. Меня дважды отводили в сарай, и оба раза я говорил, что отказываюсь быть казненным без надлежащего суда». Мюллер понятия не имел, что жизнь ему спас не его правовой статус, а вмешательство Эрнста Кальтенбруннера.
«Не думаю, что вас убьют, – ответил Черчилль. – Ваши друзья уже мертвы. Их только что кремировали за тюремным блоком»[233].
Новость Мюллера шокировала. Позже в тот же день он узнал, что трупы несчастных Бонхёффера, Гере и других сложили в кучу и сожгли. Он чувствовал запах гари и видел в воздухе частички пепла и что-то похожее на человеческую кожу. Некоторые такие частички пролетали через решетку в его камеру. «Я не мог этого вынести. Опечаленный и потрясенный, я не смог сдержать слез»[234].
Пообщавшись с другими заключенными, Вингз Дэй смог получить представление о недолгой истории тюремного корпуса – как заключенных регулярно выводили из камер и вели в уборную, где заставляли раздеваться догола, прежде чем отвести в сарай, предназначенный для казней. Он узнал о методах убийства – как с жертв снимали форму, чтобы отдать другим заключенным, и как приговоренных к расстрелу заставляли вставать на колени перед окровавленными брезентовыми носилками, чтобы, когда пуля раздробит им позвоночник и положит конец их жизни, они упали на носилки и их было легче нести в крематорий[235].
Он также узнал имена некоторых последних жертв, подробности повешения заговорщиков Канариса и о 13 агентах УСО – двое из которых были британцами, а остальные в основном французами и бельгийцами, – которые были убиты неделей ранее. Джимми Джеймс слышал, что они шли на смерть, демонстративно распевая свои государственные гимны[236].
Офицер СС, отвечавший за тюремный блок, совершил серьезную ошибку, предоставив такую свободу передвижения сплоченной группе опытных заключенных, которые обладали хитростью закаленных беглецов, владели несколькими языками, а некоторые еще и имели специальную подготовку в области разведки и знали множество уловок. Помимо сбора информации о своих товарищах-заключенных, Дэй и его друзья разговаривали с женщинами, которых заставляли работать в лагерном борделе. Пока кто-то из заключенных занимал охранников разговором, Сидни Доуз, известный своим обаянием, пробрался в уборную, из которой открывался вид на сад, где женщинам разрешалось отдыхать. Общаясь с ними, он смог многое узнать о работе лагеря[237].
Пробудь они здесь достаточно долго, даже не имея возможности вырыть тоннель, Великие беглецы почти наверняка как-нибудь насолили своим тюремщикам. Это была опасная игра: здесь не было инспектора Мора, который мог бы вмешаться, а комендант мечтал их расстрелять.
Даже хитрые Великие беглецы не смогли раскрыть один из самых тщательно охраняемых секретов Флоссенбюрга.
Как и в Бухенвальде и Заксенхаузене, СС строго соблюдали кодекс секретности в отношении личностей самых высокопоставленных заключенных. Люди в тюремном блоке не имели ни малейшего представления, что в разных частях комплекса Флоссенбюрг скрывалось несколько особо важных заключенных.
Среди них был доктор Ялмар Шахт, бывший президент Рейхсбанка и министр экономики гитлеровской Германии, который много лет принимал активное участие в антинацистском сопротивлении. Генерал Георг Томас – один из ведущих экспертов по вооружению и боеприпасам Германии – был еще одним секретным заключенным Флоссенбюрга. Другим был генерал-полковник Франц Гальдер, бывший начальник генерального штаба армии и антигитлеровский заговорщик. Жена Гальдера, Гертруда, добровольно разделила с ним его заключение. До недавнего времени эти четверо занимали камеры в блоке, но теперь их должны были перевести.
Самым известным жителем Флоссенбюрга в апреле 1945 года (его присутствие там держалось в строгом секрете СС) был Курт фон Шушниг, бывший канцлер Австрии.
Будучи лидером австрийской фашистской партии Отечественный фронт[238], Шушниг был канцлером в 1938 году, когда Гитлер впервые начал предпринимать агрессивные шаги по включению своей родины в нацистский рейх. Шушниг месяцами сопротивлялся угрозам Гитлера и приобрел международный статус борца за свободу, несмотря на репрессивную политику его правительства против социалистов и профсоюзов. Шушнигу было всего 40. Щеголеватый, светловолосый модник, носящий очки и популярные в то время усы ниточкой, Шушниг хорошо относился к журналистам, и его портрет украшал обложку журнала Time. Однако, когда Гитлер пригрозил вторжением в марте 1938 года, Шушниг наконец был вынужден капитулировать. Немецкие войска с триумфом вошли в Вену, и той же ночью Шушнига арестовали СС.
Первоначально находившийся под домашним арестом, Шушниг был переведен в одиночную камеру в венском отеле «Метрополь», который стал штаб-квартирой гестапо. Шушнига публично унижали, заставляли чистить туалеты и выполнять другую грязную работу. Позже он попал в несколько мест, где с ним обращались лучше. Как и Жано Блюм и Гертруда Гальдер, жена Шушнига Вера последовала за мужем. За время заключения мужа она родила дочь, Марию Долорес Элизабет, которую все называли Сисси.
В 1942 году Шушнигов перевели в Заксенхаузен, где они жили на одной из вилл в Зондерлагере Б. Их жизнь там была довольно комфортной. На виллу им разрешили перевзти их фотографии, фарфор и книги Шушнига и даже радиоприемник, по которому они слушали новости BBC. Кроме того, им полагался такой же питательный паек и медицинская помощь, на которые имели право сотрудники СС. Шушниг получал ежемесячное пособие от рейха, которое тратил на частную школу своего сына в Мюнхене. Ему даже удалось припрятать свой револьвер, хотя охранники СС наверняка забрали бы его, если бы обнаружили. Вере фон Шушниг, поскольку она присоединилась к своему мужу добровольно, было разрешено приходить и уходить из лагеря, когда она пожелает[239].
Затем, в феврале 1945 года, Шушнигов перевели во Флоссенбюрг. В этом лагере не было специальных помещений для VIP-заключенных. Им выдали комнаты в жилом блоке, поэтому изолировать их от ежедневной жестокости лагеря было непросто. Когда они только прибыли, комендант Макс Кёгель сказал им, что это не место для ребенка. «Когда дует ветер, от запаха трупов нигде не укрыться», – объяснил он. Прислушавшись к его совету, они попытались отправить Сисси к друзьям в австрийский Тироль, но их просьба была отклонена РСХА в Берлине. Шушниги пытались оградить Сисси от настоящего лица Флоссенбюрга, но это было невозможно. Они всегда заранее знали, что должно было произойти что-то ужасное, потому что в такие моменты охранники особенно тщательно закрывали их дверь на ночь. Семья сидела и прислушивалась к крикам, без которых такие ночи не обходились[240].
В этом аду на земле Сисси отпраздновала свой четвертый день рождения. Однажды, когда добрый охранник принес ей куклу, маленькая девочка спросила, могут ли они вернуться в Заксенхаузен. «Там мне нравилось больше», – сказала она[241].
Заключенные в Флоссенбюрге должны были оставаться в неведении относительно других VIP-заключенных, но было невозможно сохранить их личности в полном секрете. Бывшие соседи Шушнигов из Заксенхаузена, принц Альбрехт Баварский и его дети, теперь проживали в здании почти напротив. Из слухов они узнали, что в лагере были заключенные из Франции, Дании и Великобритании. Однако оставался один человек, чью личность СС тщательно скрывали. Он жил в нескольких комнатах от Шушнигов в том же здании, и каждый раз, когда его выводили на прогулку, охранники загораживали его переносной деревянной ширмой.
Эти меры предосторожности только подогрели любопытство других заключенных, особенно Шушнигов. Однажды дружелюбный охранник сказал Шушнигу, что таинственный человек хочет срочно с ним поговорить, и была организована тайная встреча. Охраннику, который следил за апартаментами Шушнигов, подсыпали в кофе снотворное. Пока он спал, тайного заключенного провели к Шушнигам. Они сразу же узнали в нем принца Филиппа фон Гессена, бывшего близкого доверенного лица Геринга, Гитлера и Муссолини[242].
43-летний принц Филипп, племянник кайзера Вильгельма II, зять короля Италии и правнук королевы Виктории, был главой одной из старейших, самых высокопоставленных и богатых семей Германии, управлявшей обширными участками земли. Он был ярым нацистом, одним из первых и самых выдающихся сторонников национал-социалистического режима среди немецкой аристократии. Когда Гитлер пришел к власти в 1933 году, Гессены сразу же водрузили свастику над будто вышедшими из сказки башнями своей семейной резиденции в замке Фридрихсхоф. Принц Филипп вступил в штурмовые отряды печально известных коричневорубашечников и стал близким другом Гитлера. Фюрер стал крестным отцом одного из сыновей Филиппа, а Геринг продавал с помощью принца произведения искусства. Филипп был глубоко замешан по крайней мере в двух нацистских программах, которые попали под категорию военных преступлений, а именно в расхищении предметов искусства и эвтаназии[243] детей-инвалидов. Он также играл роль посредника в нацистском порабощении Австрии и Чехословакии. Альберт Шпеер[244] писал о Филиппе: «Он был одним из немногих последователей Гитлера, к которым он всегда относился с почтением и уважением»[245].
Жизнь принца Филиппа резко изменилась после ухудшения отношений между Италией и Германией. Гитлер с подозрением относился к итальянской королевской семье и был убежден, что Филипп делился с ними конфиденциальной информацией. В апреле 1943 года Филиппа поместили под домашний арест, чтобы Гитлер мог использовать его в качестве пешки в переговорах с итальянцами. Когда в июле Муссолини отстранили от власти и в Италии было сформировано новое правительство под руководством маршала Пьетро Бадольо, судьба принца Филиппа была решена[246]. В начале сентября его отправили во Флоссенбюрг.
Ему дали две комнаты с умывальником и окном, разрешили взять три чемодана одежды, а ценные туалетные принадлежности доставили позже. Как и другие заключенные, он получал питательные пайки СС, а не скудные объедки, которые давали обычным заключенным. Охранники СС даже построили деревянное ограждение снаружи его камеры, чтобы он мог сидеть и загорать. Это сооружение также позволяло ему наблюдать за повешениями на виселице в нескольких шагах от него и видеть повозки, нагруженные трупами, которые проезжали мимо по пути в крематорий каждый день[247].
Лишенный всякой связи с семьей, он отчаянно пытался связаться с внешним миром. Узнав, что Шушниги содержатся во Флоссенбюрге, он решил встретиться с ними. Особенно он хотел узнать, находится ли его дорогая жена Мафальда в безопасности. К сожалению, Шушниги были в такой же ситуации и не смогли ему помочь. Возможно, это было к лучшему, поскольку Мафальде повезло гораздо меньше, чем мужу. Ее арестовали агенты СД, работавшие с гестапо, доставили в Бухенвальд, где поместили в изолятор в Еловой роще под именем фрау фон Вебер[248]. В августе 1944 года во время авианалета союзников на Еловую рощу погибло около 400 заключенных. Мафальда была одной из них[249].
Ни Шушнигам, ни принцу Филиппу не суждено было остаться во Флоссенбюрге. Днем в воскресенье, 8 апреля, когда лагерные СС начали судебные процессы над заговорщиками Канариса в тюремном корпусе, Шушниги получили приказ готовиться к отъезду[250].
С вещами и сонной Сисси на руках, мужа и жену вывели на холодную лагерную улицу, к «Зеленой Минне» оберштурмфюрера СС Гогаллы, и приказали сесть внутрь.
Они обнаружили, что задние сиденья машины уже заняты несколькими людьми. Один из них был в форме полковника вермахта: это был Богислав фон Бонин, который оставался в машине с момента прибытия в лагерь накануне, как и его товарищи из Берлина – два словацких агента и Карл Эдквист. Четверо других прибыли из тюремного корпуса Флоссенбюрга: генерал-полковник Франц Гальдер и его жена Гертруда, генерал Георг Томас и доктор Ялмар Шахт. Шушниг сразу узнал Шахта – он был министром экономики и главным банкиром в Германии, когда Шушниг правил Австрией. Как же пали сильные мира сего, что встретились в грязном тюремном фургоне в нищете и унижении.
Их заставили ждать в душном замкнутом пространстве несколько часов подряд, а автомобиль все не двигался с места[251]. Наконец рано утром двигатель завелся, и они поехали.
Гогалла выехал на «Зеленой Минне» из ворот Флоссенбюрга и вниз по крутой дороге через деревню направился в Шёнберг, в 160 километрах к югу. Его проинформировали, что некоторые из VIP-заключенных, которых ему приказано собрать, в настоящее время размещены там.
В 5:37 того же дня прокурор СС Вальтер Хуппенкотен отправил свой доклад о ситуации из Флоссенбюрга группенфюреру СС Рихарду Глюксу, инспектору концентрационных лагерей.
Сообщение, зашифрованное лагерной машиной Enigma[252], было перехвачено шифровальной станцией Bletchley Park[253] в Англии. Оно имело приоритетный код «Kr» – срочный. Сообщения Enigma были ограничены 250 буквами, и коммюнике приходилось делить на четыре части. Расшифрованное и переведенное в Bletchley, оно гласило:
«Совершенно секретно.
Группенфюрер СС Глюкс. Лично. Пожалуйста, сообщите группенфюреру СС Мюллеру как можно скорее по телефону, телексу или через посыльного следующее:
1. Миссия выполнена в соответствии с приказом. Подтверждение не требуется.
2. Гогалла с 4 утра 9 апреля в пути. С ним трое заключенных Бухенвальда.
3. 55 особых заключенных и родственников заключенных Бухенвальда вместе с еще 12 находятся в Шёнберге… с эскортной командой из веймарского гестапо под командованием унтерштурмфюрера СС Бадера. Недостаточно места. Больница, бывшая школа. Дальнейшие распоряжения запрошены у руководителя гестапо Регенсбурга.
4. Будут в ПА 2 завтра утром. В случае отсутствия дальнейших распоряжений намерены немедленно продолжить путь в Берлин.
5. Радиограммы или другие приказы для меня до сих пор не поступали[254]».
Несмотря на непрозрачность намеков («миссия выполнена в соответствии с приказом»), сообщение дало союзникам возможность взглянуть на положение VIP-заключенных в руках СС. Оставалось увидеть, побудит ли это союзников сделать что-нибудь, чтобы им помочь.
Когда «Зеленая Минна» выехала из Флоссенбюрга, было совсем темно, но высокопоставленные пассажиры сзади увидели в темноте проблеск света. Они заметили, что отношение охранников СС будто изменилось – исчезло напыщенное высокомерие. Ялмару Шахту их поведение показалось беспокойным – верный знак, что «положение на фронте, должно быть, чрезвычайно ухудшилось. Видимо, армии противника продвинулись значительно»[255].
Другие группы заключенных также заметили эту перемену в своих охранниках. Некоторые эсэсовцы стали податливыми, менее авторитарными и начали считать себя такими же жертвами. Другие же сделались безрассудными и жестокими.