Казалось, он прикрыл глаза всего на секунду – а в следующее мгновение тут же их открыл. Только вот вокруг все изменилось: вместо освещенного оранжевыми всполохами укрытия в корнях дерева все было погружено в полумрак. Костер почти потух. Все тело одеревенело и отзывалось болью. Норман чувствовал, как мокрый воротник куртки неприятно касается подбородка.

Он медленно перевел взгляд вниз, на человека, которого держал во сне за плечи так, словно боялся, что тот выберется и завершит начатое, – ожиданий у Нормана не было, только страх…

И наткнулся на приоткрытые глаза.

Совсем немного, будто Доу балансировал на грани сознания и забытья или словно не решил, хочет ли смотреть на идиота Нормана, – но его глаза были открыты. Мертвые не умеют открывать глаза.

– Д-доу. – Стуча зубами, Норман вцепился в его плечи через ледяную куртку. Та захрустела замерзшим пухом, и он испугался. – П-прости, под-дожди, я сейчас…

Он выполз из-под Доу, оставив его на рюкзаке. Неуклюже упав под корень дерева, хаотично нашарил еще ветвей и бросил их в остатки костра. Естественно, чуда не произошло, и тот не вспыхнул внезапно спасительным теплом. Не чувствуя пальцев, Норман едва смог открутить крышку и подлил розжига. На этот раз костер пыхнул огнем ввысь, ярко озаряя лежащего без движения Доу, а затем снова сошел на нет – но теперь куда бодрее затрещали новые ветки.

– Как т-ты? – Норман сглотнул, усевшись на корточки, но тревога так и застряла в горле, как вставшая поперек кость. – Д-доу?

Тот замычал что-то – совсем тихо, словно не хотел, чтобы Норман его будил. В полиэтиленовом дождевике он смотрелся как труп в мешке, и Норману срочно нужно было что-то предпринять, чтобы это не стало самосбывающимся пророчеством. Наплевав на то, что в других обстоятельствах ему откусили бы за это голову – или откусят в будущем каким-нибудь особо унизительным способом, – Норман протянул руки к костру так близко, как мог, и, дождавшись, пока ладони не станут нестерпимо горячими, засунул их через застежки дождевика под куртку Доу. Та все еще была мокрой и ледяной, и чужие бока тоже были ледяными, и оставалось только молиться, чтобы Доу оказался крепче и выносливее, чем Норман боялся.

Когда ладони остыли, он сообразил найти в рюкзаке пару жестяных банок и нагреть их, переживая, что не додумался до этого, прежде чем отрубился. В ход пошел чей-то шерстяной шарф, который Доу, видимо, захватил из лагеря, – им Норман обмотал ему ноги, с трудом стянув с них насквозь мокрые ботинки.

Пока он продолжал рыться в рюкзаке, костер разгорался, вселяя надежду и нагревая спину. Даже зубы перестали стучать, хотя холод все еще казался мучительным. Обнаружив походные рукавицы и флягу с водой, которую можно было нагреть, Норман обрадовался предусмотрительности Доу. Может, они и переживут эту ночь.

Нужно сделать грелку. Выжать вещи. Соорудить костер побольше и не дать ему потухнуть. Высушить обувь. Придумать что-то с куртками. Нужно было…

Доу что-то пробормотал, и Норман, бросив рюкзак, кинулся к нему. Его бесцветные губы продолжали шевелиться, но пришлось наклониться, чтобы расслышать.

– Холодно, – бормотал Доу. – Слишком… холодно…

* * *

В следующий раз он пришел в себя, когда Норман снова, черт его знает в который раз, повторял процедуру по спасению грелками – других у него в запасе не было. Голос – все еще тихий, на грани слышимости – раздался, когда Норман пропихивал банки под все еще мокрый, но уже не такой холодный свитер:

– Что ты… делаешь?

– Всевышний! – дернулся Норман, а потом застыл, глядя в лицо Доу. Тот, медленно моргая, смотрел на него в ответ. Живой. Живой! – Ты разговариваешь! Пытаюсь тебя согреть.

Неясно было, понял он или нет. Его глаза снова закрылись, и Норман было подумал, что он снова отключился, но затем, едва шевеля губами и не очень внятно, Доу произнес:

– Убери… руки.

Господи. Господи! Как же он рад его слышать! Норман почувствовал, что мог бы заплакать от облегчения, но, слава богу, сдержался. Он не был уверен, что потом ему не припомнят такую мягкотелость.

– Ты при смерти, – тем не менее осадил он Доу, плотнее прижимая нагретый металл к его ребрам. – Давай оставим твою картинную неприступность для другого раза? Пожалуйста!

– Не… – его едва было слышно, – тараторь.

Прошел не один час с тех пор, как Норман очнулся, – и куда больше с того момента, как он в последний раз с кем-то действительно разговаривал. Знание, что он здесь больше не один, что Доу жив и даже может сказать что-то осмысленное, окрыляло.

Пользуясь тем, что Доу явно в каком-то полувключенном состоянии, Норман оставил банки на месте. По его опыту они остывали где-то за пять минут, так что скоро их снова нужно будет сменить. Взбудораженный, Норман пододвинул закутанные ноги еще ближе к костру. Чем еще он мог помочь?

– Не… мельтеши.

– Заткнись, – радостно сказал Норман. – То есть нет, подожди, не затыкайся. Говори. Я думал, ты умер.

Доу снова что-то промычал. Потом с трудом повторил:

– Я… не умер.

И спасибо тебе за это большое! Сейчас, когда его голос стал крепнуть, в воображении перестала доминировать красочная картина, как Норман сидит посреди заснеженного леса с телом товарища на руках, – и без нее наконец можно было дышать. Холод никуда не ушел, его собственная куртка все еще была влажной, голова побаливала, но в радостном возбуждении Норман на какое-то время перестал это замечать. Он склонился над Доу, размышляя, есть ли еще методы ускорить нормализацию теплообмена, и пропустил момент, когда тот снова открыл глаза. На этот раз в них было куда больше осознанности.

– Ты не умер, – подтвердил Норман и шмыгнул носом, – хотя мог бы. Кошмар, то, что ты устроил, я… – Спохватившись, он заткнулся.

Не стоило об этом сейчас говорить.

Воспоминание о разорванном горле и окровавленном лице вспыхнуло и расцвело в голове красным ледяным цветком. Нахлынувшая было эйфория притупилась, стоило вспомнить палец, стучащий по виску, и пистолет в руке. Сейчас пистолет был спрятан под корнем дерева, потому что Норман не решился убирать его далеко: они все еще торчали в лесу, и кто знает, что могло оттуда явиться.

Медленно моргая, Доу обвел взглядом деревья:

– Где… мы?

– Понятия не имею, – признался Норман. – Где-то около реки.

– Махелона… не здесь?

– Нет. Я думал… думал, ты мне скажешь, где он. Вы ушли в лагерь, а потом… а потом я нашел тебя здесь.

Доу ничего на это не ответил, медленно перемещаясь взглядом от лица Нормана к ветвям, нависающим над ними. Он выглядел заторможенным и сонным – Норман никогда его таким не видел, но, скорее всего, это было связано с холодом. Он никак не мог отыскать в памяти информацию, впадают ли змеи зимой в спячку.

– Доу. – Взгляд к нему не вернулся, остановившись где-то в пространстве. – Тебе все еще холодно?

– Мгм. – Доу прикрыл глаза.

Больше он ничего не сказал. Норман гадал, в состоянии ли он вообще понимать конструкции больше чем из двух слов, или, может, у него нет сил разговаривать. Он не дрожал, но был все таким же холодным и белым. Удостоверившись, что Доу, кажется, снова заснул, Норман поменял местами остывшие банки и флягу, а затем принялся добавлять силы костру. Он чистил крупные, увесистые ветви, методично обламывая мелкие, позволял жару опалять лицо и даже расстегнул куртку, пуская его внутрь. Взвившиеся к веткам высокие языки огня плавили холодный воздух вокруг и отгоняли ночные тени и дрожь в руках. Вокруг костра все утопало в черноте, и оттого он казался ярким, почти сияющим.

Лежащий справа Доу зашевелился, и Норман вздрогнул, а затем бросил ветки в огонь и подсел к нему. Теперь Доу выглядел намного более живым, сведя брови к переносице, словно был до глубины души чем-то недоволен. Привычное выражение лица привычного Сайласа Доу.

– Как ты? – спросил Норман, помогая ему сесть.

– Убери. – Доу с раздражением отмахнулся, хотя вышло у него слабо, а затем залез под свою куртку – и оттуда выскользнула на землю фляга. – Это… еще что?

– Не критикуй мои методы первой помощи. – Норман подобрал флягу и снова поставил ее в углубление, которое вырыл около костра. – Они спасли тебе жизнь. Как ты себя чувствуешь?

– Не веди себя… как наседка, – просипел Доу, подтягивая к себе ноги. Обнаружив на них шарф, он его не прокомментировал, но вместо этого взглянул на Нормана и сказал: – Нормально. Лучше… чем мог бы. Это ты… вытащил нас сюда?

Он делал длинные паузы между словами и будто выталкивал их из себя с трудом, но Норман все равно почувствовал, как плечи покидает скопившееся напряжение. Доу очухался, не пытается нанести себе вред, соображает и в целом все такой же неприятный, как и всегда, – а значит, хоть с чем-то Норман справился.

– Да, – сказал он. – Пить хочешь? Есть? Не знаю, где твоя шапка, но моя сушится, так что потом я могу отдать ее тебе и…

– Где остальные? – перебил его Доу, оглядывая их укрытие. Вот только мало что было видно, настолько тяжелая и безлунная опустилась ночь. – Почему ты один?

Норман попытался коротко, лаконично и по делу описать события предыдущей ночи. Судя по лицу Доу, выходило у него так себе: тот морщился, словно от головной боли, но не перебивал – может, просто пока не набрался для этого сил – и дослушал до конца.

– Понятно, – наконец сказал он. Норману не понравилось это его «понятно», и, конечно же, он не ошибся, потому что следом Доу вернулся к привычному пессимизму: – То есть… Роген и Блайт… могут быть уже мертвы.

– Не говори так, – нахмурился Норман, но тревога поднялась внутри в унисон со злыми словами Доу. Норман не успевал по-настоящему ей отдаться, пока пытался выжить в лесу, а затем здесь, но теперь, когда опасность отступила, почувствовал, как она разрастается под ребрами, словно плесень. – Не вздумай.

– Шанс большой, – равнодушно заметил Доу, – и ты не можешь… его игнорировать. Лучше подумай об этом… сейчас, чем… впадешь в истерику… потом.

«Лучше бы продолжал лежать в отключке», – расстроенно подумал Норман, но затем устыдился этой мысли. С невыносимым Доу он мог иметь дело, а вот с умирающим – совсем нет. И уж тем более на невыносимого Доу было проще злиться, чем на мертвого.

– Нужно… дождаться утра… и…

– Нужно обсохнуть, – все еще сердито сказал Норман. – И согреться.

А затем, поколебавшись, добавил:

– И поесть.

Доу не дернулся, но что-то в его лице окаменело, и Норман поспешил наклониться к рюкзаку:

– Вы взяли из лагеря пакеты с походной едой, и она нам сейчас очень пригодится. – Он вытащил один из пакетов. – Я голодный как волк и…

– Я мог тебя убить.

Норман замер с рукой в рюкзаке. Слова раздались тяжело, весомые и правдивые. Значит, Доу помнил. Черт. До этого момента Норман искренне лелеял глупую надежду, что у него отшибло память. Или что он, закрытый на все замки, хотя бы не захочет об этом разговаривать.

– Нет, не так, – возразил Норман, выпрямляясь. Их взгляды встретились, и он подчеркнул: – Ты мог убить себя.

Губы Доу сошлись в злую тонкую линию – значит, Норман опять не услышит ничего хорошего.

– Ты повел себя… как конченый идиот, – подтверждая его опасения, процедил Доу. Он серьезно? Снова вздумал его отчитывать? – В который раз. Ты хоть… это понимаешь?

– Не за что, – выплюнул Норман, сжимая в руках затрещавший пакет. – Всегда рад помочь!

Чтобы сбавить обороты и успокоиться, он отвернулся и раздраженно впихнул пластиковую бутылку из рюкзака в землю рядом с костром.

– Я не буду… тебя благодарить, – заявил за его спиной Доу, – за то, что ты мог… умереть из-за своей глупости.

– Я… Ты просто… ты, черт тебя побери, просто невероятный придурок! Знаешь что? – Норман вскинул руки. – Я отказываюсь продолжать этот разговор. У меня в голове не укладывается, как ты можешь выдавать мне порцию оскорблений, когда я буквально не дал тебе застрелиться!

Это почему-то еще больше разозлило Доу – он скривился в отвращении непонятно к чему и желчно выплюнул, даже ни разу не прервавшись:

– Когда видишь вампира над трупом – ты должен бежать, а не пытаться с ним разговаривать, тупой ты болван!

– Не было там никакого вампира над трупом! – повысив голос, разве что не заорал Норман. – Там был ты, который прострелил бы себе голову из-за Самайна, если бы я не остановил!

– Так не надо было, твою мать, меня останавливать!

Его гнев лопнул со звоном, словно тетива, оставив после себя пронзительную горькую тишину. Норман остановился на яростном вздохе, глядя на Доу – напряженного, взвинченного. Влажные волосы прилипли к лицу, а тени легли под высокие скулы длинными скорбными пятнами.

Нет, подумал Норман, нет же. Не может такого быть.

– Это он тебя заставил, – хрипло сказал он. – Ты был не в себе.

Долгий взгляд, которым ответил ему Доу, сказал намного больше, чем его ответ вслух:

– Я был не в себе. Но это не значит, что нужно было меня спасать.

– Ты… ты что, что ты такое гово…

Доу не стал слушать жалкие попытки Нормана найти слова.

– Я мог тебя убить, кретин, – грубо оборвал он. – Понимаешь ты это или нет? Как тебе вообще пришло в голову лезть к… – Он запнулся и сжал губы.

Это предположение было еще более нелепым и дурным, чем равнодушие Доу к приступу помутнения рассудка, который мог закончиться для него смертью. Норман покачал головой, не веря, что действительно приходится убеждать его в этом.

– Ты бы меня не убил. – Он беспомощно прижал руку ко лбу. – Я тебя знаю, Доу, что ты несешь вообще… Ты хотел добраться до пистолета. Ты даже не навредил мне во время драки…

Да, на руках остались синяки, побаливали голова и ребра, но, черт возьми, если бы Доу действительно хотел его убить, это не заняло бы и секунды. Они ведь оба должны это понимать. У Нормана не было бы и шанса.

– Какая разница, – зло бросил Доу. – Ты не мог знать, наврежу я тебе или нет. Ты должен был развернуться и убежать, как только увидел, что произошло.

Норман запротестовал:

– Ты был под влиянием Самайна, я знаю, как это происходит. Я знаю, как он действует. – И, убеждая их обоих, настоял: – Он заморочил тебе голову. И она на тебя напала. Иначе ты бы не стал… иначе бы ты ее не…

– Иначе бы я ее не что?

Норман запнулся. Доу, словно этот разговор доставлял ему какое-то извращенное удовольствие, ухмыльнулся, глядя на его беспомощное лицо:

– Давай, библиотекарь. Называй вещи своими именами. Может, тогда до тебя дойдет.

Норман прохрипел:

– Прекрати.

– Прекратить что? Объяснять тебе правила безопасности, потому что ты пропустил инструктаж в Управлении?

– Я сказал, прекрати!

Злость взорвалась в Нормане неожиданно. Только что на ее месте было что-то другое, испуганное и жалобное, а потом она распространилась за долю секунды, как космическая инфляция, которую породил Большой взрыв, как ядерная волна. За мгновение в Нормане не осталось ничего, кроме ярости:

– Как же меня достало твое нытье!

– Ныт…

– Заткнись! – Норман вскочил на ноги, не в силах больше сидеть рядом с этим придурком. – Я больше не могу это слушать! Управление держит тебя живым только на условиях того, что ты никогда никого не тронешь, а ты нарушил правила? Ну и сиди, страдай дальше! – Лицо Доу вытянулось. Норман яростно развел руками. – Что? Ты думал, до этого так трудно додуматься?!

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь!

– Ну конечно, я не понимаю! Куда мне! – Он отшвырнул упаковку, и та чуть не угодила в Доу, но знаете что? Норману не было за это стыдно. – Это ведь только ты у нас такой особенный, такой страдалец!

– Я сказал, – Доу поднялся, усаживаясь на колени, – ты понятия не имеешь, так что закрой свой…

– А то что? Нападешь на меня и разорвешь мне горло?!

– Ты, чертов…

– Это твои слова! – заорал Норман. – Это ты начал об этом говорить! Так я с тобой соглашаюсь! Только вот не надо мне рассказывать, как я должен себя вести, когда мой гребаный коллега впал в гребаный транс! Я с этим сам разберусь!

– Вижу я, как ты разбираешься!

– Ты ни хрена не видишь! Ты думаешь только о том, какой ты, черт возьми, опасный и как ты себя будешь наказывать и кем себя считать! Если ты себя злобной опасной тварью видишь, осел, это только твои проблемы!

Доу нехорошо сверкнул глазами:

– Я и есть…

– Злобная тварь? Хочешь ей быть, так пожалуйста, наслаждайся, я тебя переубеждать не стану. Но если ты продолжишь переубеждать меня – тогда имей, твою мать, смелость слушать!

Что-то из этого возымело эффект. Вряд ли призыв к справедливости – с Доу он бы не сработал, – так что, возможно, он просто слишком устал, чтобы продолжать орать. Что бы это ни было, Доу выдохнул и медленно, будто сдавшись, опустился обратно на рюкзак, упершись в него локтем. Норман бы обязательно почувствовал себя виноватым – орать на человека, который умирал на его руках еще пару часов назад, не в его стиле, – но сейчас он был для этого слишком взбешен.

После недолгого молчания Доу пробормотал:

– Ты не видел того, что происходило. Ты не знаешь.

– Мне не нужно было там быть, чтобы знать, – отрезал Норман. – Она на тебя напала?

Доу скривился, прикрыв лицо ладонью, будто защищаясь от вопроса:

– Это не…

– Она напала на тебя? Да или нет, черт возьми! – потребовал Норман. – Простой вопрос, Доу, простой ответ!

Ему потребовалось время – которого не хватило Норману, чтобы остыть, – а затем он выдавил из себя:

– Да, но это не имеет значе…

– Да мне плевать, что у тебя там не имеет значения! На тебя напали, ты защищался и выжил – вот что сейчас имеет значение, понимаешь ты или нет?!

– Хватит, – Доу прикрыл глаза, – хватит, твою мать, меня лечи…

– Он затащил тебя туда специально и заставил это существо на тебя напасть, – звенящим голосом отчеканил Норман. – Чтобы у тебя не осталось выбора. Он пробрался тебе в голову и воспользовался твоей слабостью. И ты чуть ему не поддался, недоумок.

– Я не…

– Это твои слова. «Он здесь», – ты сказал. И был прав. Ты бы никогда не убил ее так, будь ты в своем уме. Ты бы прикончил ее пулей, а не… Что у тебя там, зубы, хвост, щупальца, я без понятия! – Норман взмахнул рукой. – Но ты бы все равно ее убил. Потому что она нечисть, которая на тебя напала. А ты отбился и выжил. Слава, твою мать, богу!

Доу открыл глаза и посмотрел на него. Он не выглядел переубежденным, но что-то в его лице… что-то в нем изменилось. Во всяком случае, теперь оно не полнилось ядом и отвращением. Теперь оно казалось просто уставшим.

– Это так не работает, библиотекарь. – Он покачал головой. – И прекрати этот чертов сеанс психотерапии.

– Я прекращу этот чертов сеанс психотерапии, когда ты вспомнишь, зачем мы здесь. – Норман уставился на него сверху вниз, пытаясь втолковать этому барану то, до чего он явно своим умом никак не мог допереть. – Мы здесь, чтобы найти Суини и Купера, чтобы помочь остальным, потому что я понятия не имею, что с ними; чтобы выбраться отсюда и рассказать о том, что здесь произошло. Чтобы! Запечатать! Чертового! Демона! Вот о чем ты должен думать! – Он ткнул в него пальцем. – Это твоя работа! Не моя!

Костер за его спиной вспыхнул и закрошился искрами, высвечивая на лице Доу что-то похожее на замешательство.

– А вместо этого ты сейчас решил заняться самобичеванием! Очень, блин, не вовремя!

С этими словами наружу вырвалась и последняя энергия, на которой Норман держался. Он почувствовал, как вместе с воздухом из него выходят остатки злости, оставляя после себя усталость и пульсирующую в голове боль. Затем закрыл глаза, приложив к ним ладонь, и глубоко вздохнул.

Доу молчал. И правильно. Норман сейчас не вынес бы продолжения этого разговора, хоть в глубине души и чувствовал удовлетворение оттого, что высказался.

Он отвернулся к костру, вынимая из земли нагревшуюся флягу.

Пока они ругались, вокруг начало медленно сереть, и теперь лес застыл в затемках, сумрачных и недружелюбных. Возможно, в ближайшее время рассветет, но Норман бы не стал на это рассчитывать. Черт знает это место. Оно явно предпочитало темноту.

– Я не знаю, что ты о себе думаешь, но лично мне… лично мне плевать, монстр ты, человек или ануннак с планеты Нибиру, Доу. – Он повернулся к нему, обессиленно пожав плечами. – Приди уже в себя. На. – Он сунул Доу термос. – Отогревайся.

Они столкнулись взглядами, и, прежде чем отвернуться, Норман сказал:

– И даже не думай о том, чтобы пустить себе пулю в лоб. У нас еще куча работы.

* * *

Разветвление тоннелей давно перестало сливаться в одну бесконечную кривую – теперь Джемма просто не обращала внимания, куда идет, пока было куда идти.

Взгляд больше не фокусировался на однообразной поверхности – камни, камни, камни, – и большую часть времени Джемма даже не могла определить, на что смотрит. Иногда зрение играло с ней: стоило глазам достаточно расслабиться, а свету лечь под кривым углом, как начинало казаться, что в темно-сером блюре вокруг что-то есть. Потом Джемма поняла что.

Тонкая нить, едва светящаяся, вьющаяся между камней, вела их не в сторону поверхности: она уходила в темноту, и другой ее конец нельзя было разглядеть. Кто-то тянул ее оттуда, медленно и аккуратно, позволяя им плестись вслед, не выпуская ее из виду.

Конечно, в реальности ее не было. Джемма еще не сошла с ума. Но, двигаясь сквозь заполненный тьмой лабиринт, хватаясь руками за стены, глядя туда, где растворялся свет фонаря, она все равно ее видела.

Иногда Винсент останавливался, и они тратили минуты или часы, чтобы отдышаться. Воздух глотался тяжело, был холодным и пустым. Подобное Джемма чувствовала, когда ее командировали на вахту на Рейнир – базу Управления на горе в Вашингтоне. Там, на высоте четыре тысячи метров, кислорода в воздухе было меньше, и с непривычки у агентов случались приступы кислородного голодания. Джемму это тоже не обошло стороной.

– Гипоксия из-за парциального давления, – сказал Винсент, когда она упомянула это, – оно понижается и… Что? – спросил он, когда она высоко подняла брови. – Эй, я тоже кое-что знаю! Мы с родителями много катались в Альпах, там, между прочим, высоко.

Он не терял духа, Винсент. Джемма была уверена, что его зрение так же размыто, как и ее, разум впал в такой же анабиоз, ноги болят при каждом движении, а спину ломит, – но он улыбался ей так же, как улыбался бы дома. Будто ничего по-настоящему плохого не могло случиться, пока они рядом; будто, пока они идут рука об руку, все остальное не имеет никакого значения.

Так что, глядя на его мальчишечью ухмылку, Джемма не стала спрашивать о том, что если в горах воздуха становится меньше из-за высоты, то почему его все меньше и меньше здесь.

Пока Винсент так улыбался, ответ мог бы ее уничтожить.

И она не стала об этом думать.

Если честно, она вообще ни о чем не думала. Думать было трудно: мысли, тяжелые и неповоротливые, исчезали в темноте, стоило им зародиться в голове.

Они шли и шли – все равно ничего другого не оставалось. Джемма знала, что ей следовало злиться: она ненавидела, когда «больше ничего не остается». И ощущение безвыходности ненавидела тоже. Оно сжимало ей горло знакомой с детства хваткой, и от одного воспоминания об этом времени Джемма обычно приходила в бешенство.

Но сейчас она не ощущала… ничего. Просто брела дальше, слушая, как шаркает по камню собственная обувь. Теперь она даже не могла сказать, сколько прошло времени с тех пор, как они двинулись после последней остановки, – а затем голос Винсента снова вырвал ее из небытия:

– Джемма, стой.

Джемма развернулась как будто на автопилоте. Не возникло ни интереса, ни опаски, хотя голос у Винсента был напряженным. В мыслях продолжала плавать темнота.

Она оперлась рукой на стену – идти без опоры было почти невозможно, она бы, наверное, просто свалилась – и притормозила, переводя дыхание. Дышалось все так же тяжело, но звуки были тихими. Слишком тихими.

– Прямо рядом с тобой, – сказал Винсент, глядя ей за плечо.

Джемма медленно повернулась к стене.

Из-под ладони по камню разбегались в стороны глубокие борозды. Кто-то раскрошил стены, оставляя на них толстые царапины, словно за что-то мстил этому месту.

На нетвердых ногах Джемма отшатнулась от стены, пытаясь понять, что именно видит.

– Ну вот… – выдохнула она. – Теперь вместо… выставочного зала… у нас целая… галерея.

Неведомый художник решил не ограничиваться пещерой.

– Это… – Винсент подошел ближе, машинально придерживая ее за спину. Второй рукой он поднял фонарик выше. – Все тот же рисунок? Не могу понять.

– Ага… Вроде. С апгрейдами.

Обе фигуры теперь были отчетливыми, отчасти даже пропорциональными. Только располагались иначе: стояли рядом, и одна пронзала другую тем, что держала в руке. И вокруг этой центральной композиции появилось еще что-то – наверное, тоже люди. По уровню прорисовки они напоминали ту фигуру, которую Винсент и Джемма увидели самой первой. Трудно было сказать наверняка.

Джемма дотронулась до нарисованной руки. Провела пальцами по предмету в ней. Ну конечно.

– Это нож, – сказала она.

– Нож? В принципе, похоже. – Винсент нахмурился, а затем будто что-то сообразил. – А с чего ты это взяла?

– Когда я была в голове Купера… – Неясно, прозвучит ли это хотя бы отчасти вменяемо. – Прямо перед тем, как на нас напали… Я проникла в его голову и видела его сон.

Сама сцена стояла перед глазами ярко и отчетливо: это не было похоже на сон, который легко стирается из памяти. Скорее, на видение. Но одно дело – помнить, другое – понимать, что видишь, потому что последнего Джемма сделать так и не смогла. Сейчас, проводя рукой по очертаниям ножа, она попыталась напрячься, собрать растекающиеся мысли, чтобы сложить общую картину:

– Там была я, потом появился Купер. Он стоял передо мной, а затем… – Что было затем? – У меня в руке появился нож.

Уплотнение воздуха под ладонью ей просто показалось; как мерещилась линия, вьющаяся по камням; как чудилось, что она видит что-то в темноте. Джемма больше не доверяла ни одному своему чувству: ни слуху, ни зрению, ни осязанию.

– И я не хотела, но почему-то знала, что должна. – Она сглотнула, а затем провела пальцем до острия, пронзающего другую нарисованную фигуру. – Убить его.

– Ты… – голос Винсента за ее плечом стал задумчивым, – ты хочешь сказать, что это ты, а тот, что поменьше, – Купер?

– Он выше меня, – хрипло ответила Джемма. – Понятия не имею, почему Самайн решил мне польстить.

– Он угрожает тебе… что ты зарежешь Купера? Он хочет, чтобы ты убила Купера?

– Я не знаю, – пробормотала она.

Нож под ее пальцами бугрился прорезанным шрамом. Кому-то пришлось сильно скрести по камню, чтобы осталась такая борозда.

Она допустила это, разве не так? И допустит снова. Все это снова произойдет.

Темнота затопила голову, и на мгновение Джемма подумала, что не выдержит: сядет и останется здесь навсегда. Может быть, тогда ничего не случится? Может, она просто умрет – и никакое злое пророчество не исполнится?

– Джемма…

– Пойдем дальше, – попросила она, с трудом разворачиваясь к рисунку спиной.

Винсент встретил ее взгляд тревожными глазами – чувствовал, что она далеко не в порядке. Джемма протянула руку – она устала бороться с собой, этой борьбы и так было слишком много, – и он тут же протянул ей в ответ свою.

Мир перед глазами снова плыл. Рука Винсента обжигала холодом. Джемма отказалась думать и об этом тоже.

– Может, в следующий раз он покажет нам что-то из Рембрандта.

Она упрямо сделала следующий шаг в темноту.

* * *

Мистер Райс был высоким. Наверное, ростом с миз Роген, даже выше, – а еще очень худым. В черной куртке, черной шапке и черных джинсах он казался вышагивающей узкой черной полосой – эдаким ожившим стволом дерева.

Я хотел посмотреть, что ты скажешь.

Киаран не знал, что ему уместнее чувствовать – растерянность, удивление или злость, – и потому чувствовал все сразу.

Мистер Шон позади него снова тихонько напевал под нос какой-то беспечный мотив, будто вышел на утреннюю прогулку, а не пробирался по заколдованному лесу. Пребывая в ворохе беспорядочных чувств, Киаран на секунду испытал еще и злорадство – ну-ну, посмотрим, как вы будете напевать, когда перед вами выпрыгнет… Потом он снова вспомнил о ребенке, и злорадство тут же сдулось. Стало не по себе.

Детское лицо, изуродованное черными пятнами и шевелящимися жилами, застыло перед глазами.

– Если у тебя есть вопросы, можешь их задать.

В голосе мистера Райса не было никакой силы. Никакой интонации, которая бы говорила «я тут главный», или той увесистой манеры речи, которая присуща лидерам. Нет, у него был тихий, даже невзрачный голос – его заглушали их шаги и скрип ветвей. Тем не менее его отлично слышали. Каждое слово. Даже мистер Шон перестал напевать, прислушиваясь к назревающему разговору.

Можно было задать много очевидных вопросов – вроде «Почему вы сразу меня не схватили?» или «Что вы со мной сделаете?» – и получить такие же очевидные объяснения. «Потому что нам нужны твои ответы», «Решим, когда найдем Махелону».

Но Киаран все еще пытался прогнать видение детского лица и поэтому спросил другое.

– Чтобы запечатать его, – Киаран поправился: – Самайна… каким-то людям снова придется принести себя в жертву? Как в видении?

– Что? Ну нет, конечно нет, – раздался голос Шона сзади. Киаран прекрасно понимал, что он говорит, но акцент у него был таким насыщенным, что, наверное, американцам приходилось нелегко. – Ради Святой Троицы, не остались же мы в доисторических временах…

– Верно, – подтвердил мистер Райс. – Возможно, у пиктов и не было выбора, но у нас давно есть другие способы борьбы с духами.

Киаран удивился:

– Вы что-то изобретаете против демонов?

Мысль о том, что «антидемоническое» ремесло тоже развивалось, почему-то не приходила Киарану в голову, хотя сейчас, высказанная, казалась очевидной. И странной. Он вспомнил пентаграммы на полу домика Мойры, святую воду, оккультные татуировки, которые иногда выглядывали из-под рукавов и горловин у мистера Доу и миз Роген. Древние символы. Старая магия. Мало похоже на новейшие разработки.

– Получается, это как наука? – уточнил он.

– Дело, конечно, со скрипом идет, если тварюга нематериальная… – Мистер Шон вздохнул. – Но, можно сказать, и да. Новые ловушки, новые методы запечатывания. Такое есть. Изобретается.

– А есть ученые, занимающиеся такими вопросами? Методы исследования? – Киаран попытался понять. Он знал, что есть ликвидаторы, гоэтики, аналитики, но теперь воображение рисовало ему людей в белых халатах, которые задумчиво разглядывают пентаграммы на плазменных мониторах. И может, говорят что-то в духе: «Тест номер сорок два провалился, Эрни, добавим-ка Сатурн!» Серьезно? – Разработка гипотез, проверка теорий?

Неожиданно мистер Райс спросил:

– Ты студент? – Но даже не обернулся на него, продолжая идти спереди.

– Нет. – В свое время Киаран даже не стал рассматривать идею уехать из родного города. В больших городах шанс получить запечатление был куда выше, считал он. Ну-ну. Посмотри, к чему это привело. – Просто пытаюсь вникнуть в вопрос. От ваших изобретений зависит, выберемся ли мы отсюда.

– Не беспокойся. – Голос мистера Райса сливался с шумом ветра в ветвях, но оставался хорошо различимым. – Мы сможем укрепить печать, если найдем сосуд. За этим Махелона и искал его, если судить по твоим словам. Убивать никого не придется. Демоны поддаются запечатыванию.

Некоторое время Киаран так и эдак складывал слова в голове – по-умному, стараясь подбирать те, которые, возможно, были бы более понятны и не звучали как претензия.

– Ваша команда… Они пришли к выводу, что Самайн слишком силен. Сработает ли простое укрепление печатей? Или вы, – спохватился он, – ликвидатор?

– Я гоэтик, – коротко ответил мистер Райс. – Значит, они рассказали тебе об Управлении?

– Немного. Но о запечатываниях мы не говорили. Мистер Доу, он… он думал, что миз Роген одержима. Я же говорил.

– Я помню. – И тут же, не меняя тона, вернулся к ответу на вопрос: – В запечатывании сущностей роль играет много факторов. Состояние, насыщенность энергией, период с момента инициации…

– Что это?

– Возраст, – ответил вместо мистера Райса мистер Шон. – Если по-простому. Плюс расчет на местность! Есть даже формула, но мы ее, конечно, не сможем рассчитать, данных маловато…

– Мистер Райс. – Киарану было совестно, что он перебил, но куда больше его волновало другое. – Мистер Махелона сказал, что если он выберется, то распространит свою силу на весь остров. Вы считаете, это возможно?

– Мы называем это «экспансией», – сказал он. – Я не сталкивался с духами, которые могут расширить свой ареал на такое большое расстояние. Шон?

– Ну, мальчик говорит, ваш аналитик назвал его богом…

Черные ветки вокруг напоминали о черных шевелящихся конечностях Самайновых тварей. Глядя на них и вспоминая звук стрельбы в темноте деревни, Киаран спросил:

– А нельзя его… убить?

– Развоплотить, – поправил его мистер Райс. – Умереть может только живое. Демоны не живые.

Голос мистера Шона сзади пояснил:

– Да, Аарон прав. Середнячков можно развоплотить. Но накачанных силачей редко удается – слишком большая концентрация энергии, понимаешь, юноша, ей просто некуда уйти. Поэтому их запечатывают.

Киаран попытался представить, сколько энергии должно быть накоплено в Самайне. Тысячи и тысячи лет, которые позволили ему врасти в эту долину. В голове возникла картинка: будто под землей, по которой они идут, извиваются длинные кривые корни, похожие на черные жилы. Они пульсируют и шевелятся, желая отыскать жертву, которую можно оплести и поглотить, и жадно прислушиваются к звукам с поверхности…

Собственные шаги по хрустящему снегу показались вдруг слишком громкими.

Подумал Киаран и о другом: ведь в нем самом много энергии. Это его кислород. Он может жить без еды и воды, но не без энергетического обмена. Получается, они с Самайном в чем-то похожи, верно? Он ведь тоже… паразит.

Размышления завели его на совсем нерадостную дорожку. Не в силах остановить этот поток мысли, Киаран наконец спросил у спины в черном:

– Что вы намерены делать со мной?

Он полагал, мистер Райс будет долго задумчиво молчать, пока не выдаст что-то обтекаемое, или скажет, что эта тема сейчас, пока они не нашли мистера Махелону, не к месту. Но мистер Райс ответил почти сразу, без расшаркиваний:

– Дудж сказала нам, что если ты действительно связан с Махелоной, то трогать тебя нельзя. – Киаран не видел его лица, только черные вьющиеся волосы на затылке и воротник, а по тихому голосу нельзя было даже угадать, что он думает насчет всего этого. – Что, скорее всего, за полгода ваша связь успела окрепнуть, и если мы не хотим случайно навредить Махелоне, то трогать тебя будет опрометчиво. Наш научный блок придерживается такой же точки зрения.

Это было неправдой. Киаран зависел от мистера Махелоны, но мистер Махелона не зависел от него: в этом и была несправедливость существования леннан-ши. Мысли Киарана напряженно заметались. Почему она так сказала? Не знала? Но ведь она ирландка, ирландский охотник. Если кому и разбираться в ирландской нечисти, так это ей! Соврала? Бред… Тогда почему? Он признался, потому что не захотел врать! И сейчас не хочет.

– Она солгала вам.

Это наконец заставило мистера Райса остановиться. Он обернулся на него, и Киаран инстинктивно отступил назад, чуть не врезавшись спиной в ойкнувшего мистера Шона. На бесстрастном лице не было ни единой эмоции, но Киаран и так понял, что от него ждут пояснений. Сглотнув, он спросил, глядя прямо в глаза-точки:

– Она… она ведь объяснила вам, как работает магия леннан-ши?

Райс кивнул. Киаран кивнул тоже, будто в чем-то с ним соглашаясь, и признался:

– Для этой связи я просто батарейка. Если ее вынуть, с мистером Махелоной ничего не случится.

Мистер Шон присвистнул. Под грудью заскреблось. Киарану не нравилось говорить о себе так. Но правда остается правдой, в какие слова ее ни заверни.

– Я не знаю, зачем она соврала. – Не понимая, как мистер Райс реагирует на его слова, Киаран решил просто расставить все точки над i. – Но если вы убьете меня или со мной что-то случится, с мистером Махелоной все будет в порядке. – И он зачем-то добавил совсем нелепое: – Я обещаю.

Райс еще пару мгновений смотрел на него, а затем так же молча развернулся и продолжил путь. Киаран было решил, что разговор закончен, но в какой-то момент он снова заговорил:

– Дудж – глава офиса ирландского Бюро. Она опытный охотник и профессионал в своем деле. И я не вижу причин, почему бы ей стоило нам лгать.

– А я – леннан-ши, – ответил Киаран. – Уж кому знать о леннан-ши, как не мне?

– А может, ты хочешь, чтобы мы тебя того самого, юноша? – бодрым голосом предположил мистер Шон. – Ну, чтобы американцу тоже наступил кирдык.

Ого. Про себя Киаран даже развеселился. Крыть такое было нечем, домыслы поверх домыслов принимали абсурдные обороты. Еще абсурднее было то, что в идее мистера Шона имелось здравое звено, а логику агентов Киаран постепенно начинал понимать. Господи.

– Ну тогда у меня настоящий злодейский ум, – коротко прокомментировал он.

Принцессу Диану тоже на меня запишите – или как он тогда сгоряча ответил миз Роген?

– Фелипе тебе верит, – неожиданно сказал мистер Райс.

– Кто это?

– Глава нашей группы. Ты с ним разговаривал вчера.

От этого заявления у Киарана пропало всякое желание язвить.

– Он сказал, что если кто и может помочь нам сейчас, так это ты. И что если ты говоришь правду, то Махелона нам головы открутит, если мы тебя убьем.

Помолчав, он добавил:

– А со злым Махелоной мне бы связываться не хотелось.

О, это нежелание Киаран полностью разделял. Уже познакомился, спасибо, хватило. Тем не менее мистер Фелипе, этот человек со взглядом охотника, ему верил. Это придало ему немного уверенности, и Киаран спросил:

– Что с ним случилось? С мистером Фелипе?

– С мистером?.. – переспросил мистер Шон.

– С мистером Фелипе, – повторил Киаран. Свою вежливость он сейчас пояснять не хотел и снова обратился к спине мистера Райса: – Как его ранили?

– Тогда уж «мистер Перейра», разве нет? – продолжал веселиться мистер Шон.

– По дороге сюда, – коротко ответил мистер Райс.

– Расскажите мне, – настоял Киаран. – Я даже не знаю, как вы сюда попали. Миз Дудж сказала…

– Миз Дудж, – задушенным тоном повторил мистер Шон позади него.

– …что выприехали, когда пропала группа миз Роген. Вы дошли до деревни и ни разу не встретили этих тварей, которые тут везде шастают, но мистер… Перейра все равно ранен. Как это вышло?

Судя по звукам, мистер Шон явно хотел что-то еще сказать насчет «мистера» и «миз», но этот вопрос заставил его передумать. Оба охотника замолчали, и молчание это было тяжелым.

– Все было нормально до кемпинга, – наконец необычно ровным для себя голосом сказал мистер Шон. – Машины заглохли так же, как у вас, но, пока мы не вышли из лагеря пропавшей тургруппы, в остальном все было в норме.

Он неуверенно замолчал, и Киаран спустя паузу спросил:

– А что случилось потом? Когда вы покинули лагерь?

– С нами были еще двое агентов, – заговорил мистер Райс. – Один ирландец и один наш. Когда мы вышли из лагеря и двинулись дальше, пытаясь найти ваши следы… наш агент начал вести себя странно. Мы не обратили внимания, шли почти целый день, сделали привал. Но уже ночью, когда…

Мистер Шон прервал его:

– Орла говорила правду. Это не его вина.

Это было сказано не для Киарана – а для мистера Райса. Тот сухо ответил:

– Да. Спасибо. Наш агент, – а вот это уже предназначалось Киарану, – взбеленился. Как будто пришел в ужас или принял нас за кого-то другого. Мы попытались скрутить его, но он успел ранить двоих. Ирландец скончался на месте. Джеймс, – поправился он. – Его звали Джеймс Дойл.

«Я его не виню. И никто не винит». Сцена в лагере и слова миз Дудж наконец обрели смысл. Один из американских охотников убил члена ирландской команды. Вряд ли их отношения между собой после этого стали лучше. Раньше Киарану было бы трудно представить себя на их месте, но не теперь: после стольких ночей в Глеаде он хорошо понимал, какое смятение и паранойю могла породить одна-единственная смерть.

То, что нужно Самайну.

– Фелипе досталось меньше, – продолжил мистер Райс. – Его ранило в живот, но мы извлекли пулю. Он должен выкарабкаться, если мы не будем затягивать.

Киаран подумал о том, чтобы сказать «мне жаль», но это показалось неуместным. Вместо этого он спросил:

– А тот, который… у которого случился приступ? Что с ним?

– Сбежал в лес, – ответил ему мистер Шон, хрустя по снегу сапогами. – И как сквозь землю провалился. Мы не смогли его найти.

Так вот зачем две группы! Картинка сложилась: они ведь ищут здесь не только входы в тоннель. Вот для чего они прочесывают квадраты леса один за другим. Глядя на длинную спину в черной куртке, Киаран спросил:

– Как его зовут?

– Винсент, – ответил мистер Райс. – Винсент Перейра.

* * *

Винсент не просыпался.

Он и раньше тяжело боролся с усталостью – и Джемма воспринимала это как должное с этими бесконечными переходами. Но сейчас она никак не могла его добудиться и, перейдя от легких потряхиваний к попыткам всерьез его растолкать, поняла, что нет. Это с самого начала не было нормальным.

Самайн снова провел ее. Она спохватилась слишком поздно.

Винсент лежал на боку, с рукой под головой, лоб уткнулся в рукав куртки. Грудь его все еще медленно поднималась и опускалась, и это единственное, что удерживало нарастающий страх под контролем. Но под ее руками он был холодный как ледышка; и это тоже не было нормальным.

– Вставай. – Джемма попыталась приподнять его. – Перейра, хватит… Хватит! Вставай!

Где-то на краю сознания зазвенело: он не проснется. В голове начинал нарастать белый, истеричный гул, затмевая все остальное, – и сначала она не заметила, как он дернулся. Потом – не поверила, продолжая балансировать на грани полной истерики, но его грудная клетка вздрогнула под ее руками. Подняв голову, она увидела, как он сонно хмурится:

– Джемс?

Винсент моргнул – медленно, с усилием. Его зрачки не сфокусировались сразу, и от этого взгляд казался по-детски растерянным:

– Джемс, что…

– Ты заснул, – просипела она. – Ты заснул и не просыпался. Я…

Ее трясло.

Она хотела сказать: «Я не дам ему забрать тебя» – и, может, даже открыла рот, чтобы это сделать. Но голос застрял, а слова рассыпались в горле.

Привычная ложь больше не работала.

– Заснул и не… – Он вгляделся в ее лицо и тут же попытался сесть. – Черт, Джемма…

А она все никак не могла заставить себя отпустить его куртку.

Винсент мог уснуть и больше не проснуться – и она опять ничего не смогла бы сделать.

Самайн мог забрать его у нее – и Джемме оставалось бы только смотреть.

– Прости, я не знаю… Это место… – Он растерянно попытался найти объяснение, протянул к ней руку. – Ты исп… Ты в норме?

– Да. – Джемма сцепила зубы, сделала глубокий вдох через них. – Просто подумала… – сердцебиение не желало успокаиваться, – что ты не проснешься.

– Эй, эй…

Его голос был охрипшим со сна, успокаивающим, но она смотрела только на свои руки.

– Не спи больше, – процедила Джемма. – Не закрывай, твою мать, глаза. Вообще.

На этот раз Винсент потянулся к ней весь, но замер на половине движения. Джемма так сильно сжала куртку на его груди, что ему, наверное, было неудобно. Нужно отпустить, сказала она себе, не поднимая головы.

Пальцы дрожали – она не могла их остановить. И слова тоже вырвались сами собой:

– Я не могу тебя потерять.

Оказавшись сказанными, они отрезали ей дорогу. Даже если бы Джемма сейчас могла подняться и закончить этот разговор, их уже нельзя было взять назад.

А Джемма не могла подняться. Она не могла даже унять дрожь в своих чертовых руках, не могла прогнать эту проклятую панику из груди, не могла…

– Джемс…

Винсент накрыл ее руки, сжимающие его куртку, своими. Его ладони, грязные и исцарапанные, были ужасно холодными – но знакомыми и большими. От одного взгляда на них внутри что-то задрожало на грани – еще чуть-чуть, и сорвется в крик.

– Я. Не могу. Тебя. Потерять. Ты не должен умирать. – И Джемма чувствовала, как начинает срываться, но она больше не выбирала, что говорить. – Слышишь, даже не думай, не… смей…

Голос Винсента над ее ухом звучал мягким, полным идиотского сочувствия:

– Ты ведь знаешь статистику по нашей работе и…

– Да плевать мне на статистику! – крикнула она.

И сама вздрогнула: и от эха в пещере, и от боли.

Эта была тупая, густая боль, которая копилась месяцами – и теперь вылезала наружу сквозь сцепленные зубы, вместе с каждым ее словом. Джемма не хотела произносить это, не хотела возвращаться туда, но она больше не выбирала, что говорить.

– Там, в Калифорнии… – голос стал рваным, хриплым. – Ты не знаешь… ты лежал там и…

Ладони Винсента двинулись выше, по ее предплечьям, локтям, к плечам.

– Джемс, посмотри на меня, всё в порядке, эй…

– Ты лежал там, – Джемма задыхалась, – всё вокруг… всё б-было в долбаной крови, и ее было так много, и я, я сразу поняла! Ни черта! Не б-будет в порядке!

Холод обжег шею – это ладони Винсента обхватили ее лицо.

– И я ничего не могла сделать.

Она ничего не могла сделать, когда забежала в дом на крик и увидела ее там, в коридоре. Ничего не могла сделать, когда ремень Чарли со свистом рвал воздух и кожу, когда его кулаки заставляли Мэйси скулить. Ничего не могла сделать, когда ее младшая сестра сорвалась в пропасть из маминых таблеток. Ничего не могла сделать, когда упала на мокрый кафельный пол и достала ее из ванны. Ничего не могла сделать, когда Винсент рухнул на землю – и мир просто остановился.

Она ничего не могла сделать.

– И я снова… – Страх клокотал в горле, и на выходе получались всхлипы. – Снова… Это снова происходит, Винс, я не могу… Он держит нас тут, и мы умрем в этих проклятых тоннелях, и я не смогу вывести тебя отсюда, он заберет тебя, и я не могу ничего…

Винсент остановил ее:

– Ты и не должна.

Джемма зажмурилась, мотая головой, но он продолжал этим своим проклятым мягким голосом:

– Джемма. Мне двадцать семь лет. Я ликвидатор второго ранга. Я сам выбрал эту работу, сам пошел за тем дэйуокером, сам пропустил его рывок…

Она рванула от него, попытавшись зажать уши руками:

– Это все не имеет значения!

Но Винсент ей не позволил:

– Нет, именно это и имеет.

Он говорил без нажима, ласково, хоть и держал крепко. Наклонился чуть ближе, поймал ее взгляд своим.

– Я сам приехал сюда, ты это понимаешь? Это было мое решение и риск, на который я пошел сам. Или ты думаешь, что, предполагая смерть Джеммы Роген, я не понимал, что и сам, скорее всего, могу умереть, отправляясь за ней?

Не можешь. Не можешь умереть. Не умирай.

– Я выбрал это сам. Не отказывай мне в этом. Ты ушла… Джемма. – Он снова перехватил ее руки, когда она опять попыталась не дать себе услышать то, что он хотел сказать. – Джемма, ты ушла…

Она не ушла – она сбежала, и Кэл был прав, Кэл с самого начала знал: она сбежала, потому что не смогла бы пережить, если бы кто-то из них умер. Мэйси или Винсент – она бы не пережила, это бы ее убило. Она слабачка, и она боится, всю свою жизнь она только и делает, что боится!

Боится так сильно, что…

– …именно потому, что ничего не могла сделать с тем, что я лежал там и умирал. – И ни в его голосе, ни на его лице не было ни отголоска обвинений, которые Джемма так хотела бы услышать.

Винсент смотрел на нее с отравляющим душу пониманием, которого у него не могло быть. Лучше бы снова кричал – как тогда, во время ссоры. Бросал упреки. Обвинял. Это было справедливее, с этим она могла справиться.

– Не смотри на меня так, – выдавила Джемма.

С его взглядом, полным болезненной нежности, – нет.

– Как?

Как будто это можно простить. Как будто то, что сейчас они заперты вдвоем на грани истощения, как будто какие-то слова или любое всепрощающее понимание могли исправить то, что она малодушная дрянь, бросающая близких из-за трусости.

Ей не потребовалось это говорить.

– Прекрати, не надо, – попросил Винсент. – Я давно над этим думал, я… У меня было много времени все обдумать. Я тебя знаю. – Он попытался улыбнуться, но не особо вышло. – Ты сделала многое для того, чтобы я тебя не узнал, но, Джемс. Я тебя знаю. Ты так стремительно от меня сбежала, будто я был дьяволом у тебя на пятках. Трудно не понять, что ты испугалась.

– Хватит. – Она попыталась отстраниться.

– Нет, не хватит. – Винсент снова ее удержал. – Ты думаешь, что не переживешь. Но, черт, ты сильнее этого, да прекрати вырываться. Даже если я умру… – Джемма сухо всхлипнула. Она не хотела этого слышать, но Винсент обхватил ее лицо и не дал отвести взгляд. – Джемс. Ты сможешь. Я же тебе уже говорил: все, что мне сейчас нужно…

Она бессильно опустила голову, и он позволил ей; но его слова – это невозможное задание, которое она никогда не сможет выполнить, – все равно уже были сказаны:

– …чтобы ты перестала бояться.

Она едва сумела произнести:

– Я не могу.

– Можешь.

Винсент продолжал держать ее – мягко, обернув в свои руки. Так, как никто ее никогда не держал.

– Нет. – Джемма мотнула головой.

Лоб стукнулся о его плечо. Она осталась в этом касании – секунду, две. Его дыхание било ей в шею.

– Да, сможешь. Я же сказал, – она почувствовала, как он сильнее прижимает ее к себе, – я тебя знаю, Джемс. В итоге ты всегда делаешь, как я прошу. И сейчас… Я прошу тебя об этом. Перестань бояться, хорошо? Перестань убегать.

– Я люблю тебя.

И это была страшная-страшная тайна, которая спустя столько времени наконец вырвалась на свободу. Джемма не почувствовала облегчения – нет. Реальность произнесенных слов скрутила внутренности, ножом застряла под ребрами.

Когда Винсент заговорил, его голос тоже дрожал:

– Ты решила… – и все равно он пытался шутить, – впервые это сказать, сидя под землей черт знает где? А не в красивом ресторане в Пасифик-Хайтс? Я бы принес цветы.

– Я люблю тебя, – повторила Джемма трясущимися губами.

И наконец зарыдала.