Холод бил по нему сразу со всех сторон.

Почти нагой, в одних брюках, окоченевший Киаран стоял среди черноты леса – и каждое дуновение ветра хлестало по коже зубастой плетью. Он уже не различал границ собственного тела, слившегося с холодом, и с каждой минутой ему все труднее было держаться на ногах: колени подламывались, ступни он давно перестал чувствовать, все горело. Монотонные слова заклинания стали музыкой бесконечно тянущегося времени – выученные, отпечатавшиеся на подкорке, они сопровождали каждую мучительную секунду.

Единственным, что удерживало Киарана на ногах, была простая мысль: ему еще рано умирать. Она придавала сил.

Киаран сам выберет момент – и этот момент еще не наступил, а значит, он будет стоять столько, сколько потребуется.

– Лейнирам фоск турэла дан…

Он не знал, сколько они так продержались – он, крупной дрожащий от холода, мистер Райс, читающий заклинание призыва, и мистер Джей, сторожащий их. А затем его сердце бухнуло – и сначала Киаран не обратил внимания. Но затем оно с силой ударило еще и еще раз, и он испугался, что тело больше не справляется с холодом, – однако по груди начало расплываться пятно тепла. Сердце продолжало стучать – и каждый новый удар был сильнее. Вокруг завывал ветер, но сквозь его стоны Киаран различал ритм. Удар за ударом… Бум. Бум. Бум.

Словно чьи-то тяжелые шаги.

Где-то далеко, в глубине леса, среди ветра и ночи… кто-то шел.

И окоченевшее тело начало наливаться знакомым теплом, столько времени в этом лесу державшим Киарана на плаву. В груди становилось горячо, как будто сердце, спрятанное под ребрами, вдруг прорвало ледяной панцирь.

Киаран знал это чувство – и знал эти шаги. И впервые за все время чужая сила, от которой невозможно было отмахнуться и которую нельзя было спутать ни с чем другим, стала настолько ощутима. Она была в его теле, но еще – за его пределами, где-то там, за деревьями.

Киаран сглотнул, пытаясь разодрать пересохшее горло, дыхание вырвалось облаком пара, растворяющимся в ледяной тьме. Сердце ударило снова – и вместе с этим ударом Киаран понял, что чувствует, где источник этой силы.

Все в нем – каждая жилка, каждая клетка – знало где. Лес перестал быть хаотичной стеной ветвей, темнота больше не казалась одинаковой. Она раскрылась, обозначила путь: и Киаран не мог отвернуть голову от черных стволов, глядя туда, где билось чужое сердце.

Он ждал его слишком долго, чтобы перепутать.

– Нам нужно идти.

Ни мороз, ни леденящий ветер, ни ломота в теле больше не имели значения: Киаран не чувствовал, как врезается в него снег. Он даже не заметил, как перестал дрожать.

– Что? – услышал он голос мистера Райса.

– Нам нужно идти, – повторил Киаран рассеянно, не отрывая взгляда от ночного леса.

Кажется, мистер Джей что-то сказал, но Киаран его уже не слушал. Все перед ним заслонило направление, будто само пространство раздвинулось, подчинилось и выстроило одному ему видимую дорогу. Он сделал первый шаг – и не пошатнулся. Холод, ломота в мышцах, свинцовая тяжесть в костях исчезли так внезапно, будто их никогда и не было. Ему стало странно легко: ноги двигались сами, точно кто-то потянул за ниточки и он просто… подчинился. Это было так же естественно, как и дышать.

– Киаран! – услышал он за спиной голос мистера Райса, но не обернулся.

– Быстрее, – бросил Киаран, делая еще один шаг и еще. – Пойдемте!

Он ускорился, – ощущение было такое, что если он захочет, то может просто перелететь весь этот лес. Кто-то попытался схватить его за руку, и Киаран даже не понял, как запястье выскользнуло из чужой хватки: словно ничего не могло удержать его на пути к источнику этой силы. Тело было легким, почти невесомым – а все остальные двигались слишком медленно, чтобы помешать ему.

Возможно, именно так ощущала себя мама, когда уходила. Ничто не могло ее остановить – и ничего больше не было важным.

– Киаран! – прозвучало где-то далеко за спиной. – Стой!..

Оставалось только оно: направление, которым ты должен следовать.

– Останови его, Рон! Куда он?!

К мистеру Махелоне.

* * *

Из темноты всплыла мысль о дедушке.

На мгновение она показалась забавной – как бы, ох как бы он разозлился, верно? Ты ведь везде напортачил, болван! – затем печальной. Потом она исчезла, как постепенно исчезало и все остальное.

Темнота поглощала все, чем он когда-либо был.

Кажется, Доу когда-то назвал это заумным вычурным словом, но и оно давным-давно растворилось – Кэл бы не вспомнил, даже если бы захотел. Вероятно, скоро он не вспомнит и о том, кто такой Доу – и Норман, и Джемма, и дедушка…

Кто-то из них должен убить его.

Эта мысль была якорем, дававшим Кэлу спокойствие.

Они справятся. Так или иначе, они или другие агенты – кто-то найдет способ убить его и запечатать Самайна, даже если Кэла уже не будет, чтобы это увидеть. Вряд ли он теперь вообще когда-либо что-то увидит – зрение Самайн сожрал первым.

Кэл понимал, что его тело движется, – но чувствовал это не через нервы и мышцы, а отдаленно, как ощущается сквозь сон на лодке качка волн: чужое, внешнее движение, не имеющее отношения к нему самому.

Он не видел и не слышал, что происходит вокруг. Мир исчез – осталась только густая, вязкая тьма. Он плыл в ней, как островок, оторванный от суши. Маленький кусочек оставшегося у него «я» – лампочка, тускло горящая в темноте.

Иногда к нему сквозь тьму приходило знание: тело идет вперед. Но куда? К чему? Кэл не знал. Все, что было ему доступно, – это медленное, тягучее ощущение, будто его куда-то тащит мощное течение. Волны этого черного потока лизали края островка сознания, он сжимался, крошился. Песчинки его «я» постепенно смывались, уносились потоком – и от крохотной искры, которую теперь представлял собой Кэл, оставалось все меньше и меньше.

Долго она не продержится.

* * *

Он бежал, бежал и бежал – лес отмерял его шаги бесконечными стенами стволов, хрустом снега под ногами, свистом ветра, рвущего уши. Перед глазами не было ничего – кроме направления, которое пульсировало в груди с каждым ударом сердца. Тело само знало, куда двигаться.

И чем дальше Киаран бежал, тем острее становилось чувство, что он движется не один. Оно, это чувство, было явным и плотным: другой ритм сердца бился с ним в унисон, словно в груди у Киарана их стало два. Он не просто бежал за зовом – он чувствовал, что зов приближается к нему.

Там, где-то впереди, в темноте, мистер Махелона идет к нему навстречу.

Чувство было таким сильным, что заслоняло все – и сугробы, и ветки, бьющие в лицо. За ним Киаран не сразу понял, когда сердце стало срываться на лишние удары. Казалось, зов впереди стал двоиться – в нем появилось эхо, более глубокое, гулкое, как басовая нота, примешанная к мелодии.

Он бежал сквозь ночной лес, и с каждым шагом разница становилась отчетливее.

Где-то за этой тягой, за необходимостью бежать, начала подниматься тревога. Киаран бежал к мистеру Махелоне, он знал это. Чувствовал каждой клеткой – но теперь не мог отделаться от ощущения, что к нему навстречу идет не только он.

Чем дальше, тем сильнее сжимало грудь, и в какой-то момент дыхание стало рваным – но не от усталости. Киаран все бежал и бежал, и каждый шаг приближал его не только к спасительному источнику силы. Каждый шаг приближал и к чему-то чужому, холодному и страшному, что шло в том же ритме, что и мистер Махелона.

А потом деревья расступились, и Киаран резко остановился, хватая воздух ртом, – грудь разрывалась нарастающим сердцебиением, парное дыхание клубами уходило ввысь, тут же разрываемое холодным злым ветром.

Перед ним, прямо в сердце ночи, зияла дыра.

Она раскрылась посреди леса без всякого предупреждения – словно сама земля неожиданно раззявила пасть. Черный провал, обрамленный каменистыми стенами, неровными, как рваные края раны. Киаран глубоко глотнул воздуха и почувствовал – изнутри тоннеля тянуло тяжелым холодом, непохожим на мороз ночного леса, более густым и липким.

Все внимание Киарана впилось в этот темный лаз, в черное отверстие, будто ждущее его.

Зов шел оттуда.

И с этим зовом было что-то не так.

* * *

Течение под ним убыстрялось, и островок «я» разрушался все стремительнее – Кэл чувствовал, как поток по крупице забирает все важные ему воспоминания. Вот он катится по шоссе на велике, ему, кажется, десять – береговая линия по правую руку шумит, и океан отсюда выглядит бесконечным. Вот он в больнице с переломом, и бабушка хлопочет рядом, не понимая, что ей говорит доктор по-английски. Вот его первая встреча с Джеммой: та спускается по трапу правительственного «Хеви джетс», недовольно надевая солнцезащитные очки. Вот Джемма год спустя, встречает его в аэропорту Сан-Франциско; вот Джемма на их первой общей съемной квартире, ругается с телевикториной. Вот Джемма, привязанная к стулу, кричит на него, срывая голос. Вот Джемма прощается с ним в дверях дома Мойры.

Вот Джемма – и вот ее уже нет.

Другие лица тоже размываются: лица семьи, коллег, Нормана, Доу… Киарана.

Стоило мыслям дотронуться до образа Киарана, что-то дрогнуло. Маленький незаметный сдвиг. Кэл даже не понял, что изменилось, – просто процесс движения, который до этого был плавным, приобрел ритмичность.

И этот ритм не принадлежал несущему Кэла вперед темному потоку. Он ощущался в самой основе оставшегося «я» – той, где уже не было никаких структур.

Поток не мог унести эту нарастающую пульсацию – настоящую, неровную, подступающую к самому краю, где сознание Кэла еще сохранялось. Темнота вокруг не была способна скрыть это тянущееся откуда-то извне… чужое присутствие. Кэл различал его среди распада, среди слоев исчезающего прошлого, среди размытых участков памяти, – оно напоминало приглушенный стук барабана, который звучал все громче и громче.

Уже не осталось языка, через который можно было бы выразить направленность, не осталось образов, которыми можно описать это тяготение, – но Кэл чувствовал, что это ровное биение приближается. Оно проходило сквозь все, что в нем еще сохранялось. Он не мог сосредоточиться – в том смысле, в каком когда-то умел это делать, – но все внимание, какое еще получалось собрать, оказалось направлено туда: вовне. Настолько близко, что пульсация стала оглушительной, – и настолько сильно, что Кэл ощутил присутствие чужих чувств. Испуг. Упрямство. Решительность. Волнение.

И даже если у него не осталось глаз, чтобы видеть; не осталось слуха, чтобы слышать; и не осталось мыслей, чтобы думать, Кэлу не требовалось ничего из этого, чтобы понять, кому они принадлежали. Он знал: перед ним стоял Киаран.

* * *

Из черного провала тоннеля шагнул силуэт.

Сначала это было похоже на долгожданное облегчение. Киаран замер, глядя на темный лаз, и сердце грохнуло в груди: вот он. И когда из черной глотки тоннеля показалась фигура, Киаран почти сорвался вперед – ноги сами потянулись навстречу, но, сделав всего лишь шаг, он встал как вкопанный.

– Мистер Ма…

Между ним и силуэтом в лазе было метров семь, не больше, – и Киаран не помнил, когда в последний раз они находились настолько близко. Но теперь, когда их разделяло так мало, Киаран наконец почувствовал – то, что было не так, оказалось совсем рядом. Черное, липкое присутствие скрутилось знакомым узлом внутри, и от него в горле встал кислый ком.

Мистер Махелона вышел под скупой лунный свет, пятнами падающий на землю, – его лицо было прежним, вплоть до мельчайшей черточки, скрытой разросшейся бородой. Бесстрастное и равнодушное, оно смотрело мимо Киарана – конечно, оно смотрело мимо.

Он его не видел. Чувствовал, что Киаран где-то здесь, – но не видел.

Ведь на Киаране все еще была маска.

То, что вышло из тоннеля, было мистером Махелоной – и одновременно не было им вовсе.

Сила Самайна не просто управляла им, как марионеткой, или приняла его облик – она наполняла каждую его клетку, и мистер Махелона был полостью, насильно залитой кипящей черной смолой; был глиняной фигурой, големом с чужой душой; был оболочкой. Был сосудом.

И в этом сосуде слишком тесно для них двоих.

Присутствие Самайна росло, ширилось, пожирало знакомое Киарану сердцебиение, сбивая его с ритма, – и Киаран чувствовал это так ясно, будто между ними не было ни расстояния, ни кожи, ни костей.

Холодная, жадная тьма поглощала то, что было для Киарана источником жизни, – и…

И был ли у Киарана выбор?

У Киарана был выбор – был, когда он признавался в том, что не является человеком. Был там, на вершине холма, когда он впервые понял, что подходит как сосуд. Был и в тот момент, когда он сказал мистеру Райсу, чтобы тот сделал то, что должен.

Все, что Киаран делал, каждое принятое им здесь решение – и было его выбором. Он знал, как должен поступить, и прямо сейчас чувствовал это яснее, чем когда-либо.

– Я тут, – сказал он, глядя, как Самайн слепо движется вперед.

Тот повел головой в его сторону, ощущая искомое присутствие.

«Так найди меня, – подумал Киаран. – Ты разрушишь это тело быстрее, чем сможешь найти кого-то еще. Но пока оно будет жить, ты сможешь использовать меня так долго, как пожелаешь. Этого ведь ты сейчас хочешь?»

Он двинулся вперед – и, когда оставшиеся метры между ними начали уменьшаться, Самайн тоже сделал шаг навстречу. Чужая сила искала Киарана в пространстве и, как слепец ощупывает стену руками, пыталась нащупать пульс их с мистером Махелоной связи.

«Слушай, – снова сказал ему Киаран. – Слушай, как одно сердце отзывается эхом в другом. Чуй кровь в воздухе, даже если не видишь жертву».

– Я прямо перед тобой, – позвал Киаран, и, к его собственному удивлению, голос не дрожал.

Как не дрожала и рука, которую он положил на плечо мистеру Махелоне, – и тогда Самайн наконец его увидел. Чернота бездны в его глазах встретилась с взглядом Киарана, и тот сказал:

– И я подхожу тебе больше, чем он.

* * *

Киаран оказался совсем рядом – и неожиданно мощный поток стал уходить.

Начал течь куда-то вовне – и темнота стала размыкаться. Теряла плотность. Сознание, прежде стянутое в точку, в которой оно едва-едва могло существовать, начало расползаться обратно по телу. Занимало те места, откуда его вытеснили.

Где-то в груди нашелся воздух – и Кэл физически почувствовал, как сделал вдох. В теле неожиданно появился вес, руки и ноги стремительно тяжелели, и кости словно начали обрастать массой. Кэл еще не управлял всем этим – но возвращалось ощущение самости. Где-то наверху – в плече, нашел слово Кэл – что-то отзывалось иначе, чем все остальное. Все в этом участке не просто существовало, а… болело. Знакомое чувство обросло узнаванием: Кэл помнил, что такое боль.

В голове еще было пусто – внутри черепа зияла пустота, но под сводом глазниц появилась тяжесть век, и впервые за все это время она принадлежала ему.

Он чувствовал поверхность век – чувствовал, что они закрыты, и знал, что способен их открыть. Способен – значит, пора.

И Кэл открыл глаза.

* * *

Кет Круах, Повелитель Сида – бог зимы, ночного страха, ужаса перед метелью. Он сгущает небо, делая ночь длинной, а день коротким, и выпускает ночами своих чудовищ. Он сплетает пути и теряет дороги, заманивает в темную глубь скалистой пещеры, он прячется во тьме и ненавидит свет.

Он обманывает тебя, но тебе никогда его не обмануть.

Но Киарану – Киарану удалось.

И, чувствуя, как темный поток растворяет его кости, как черное Ничто наполняет его изнутри, Киаран был доволен.

Самайн увидел это – но было слишком поздно.

Это было как… проглотить черную дыру. Все вокруг, сам Киаран – все его кости, мышцы, сухожилия, мысли, память и чувства, все, что он собой представлял, начало втягиваться куда-то внутрь, словно в его животе появилась точка сингулярности, сводящая его, Киарана, к отрицательной бесконечности. Он не терял сознания: он все еще знал, где находится, но происходящее становилось все более плоским, более далеким, пока он проваливался вовнутрь себя, постепенно падая за горизонт событий. Киарану всегда нравилась физика: он знал, что для него это падение будет длиться вечность.

А потом эта черная дыра пришла в ярость.

Киаран почувствовал эту ярость глубже, чем любую боль: в грудной клетке, ближе к сплетению ребер, его начало выворачивать наизнанку. Самайн больше не пытался поглотить его – он ревел и захлебывался яростью, отдающейся дрожью в каждой мышце, и пытался выбраться обратно.

«Ты останешься, – сказал ему Киаран, – ты останешься здесь».

И не почувствовал ни капли страха.

Все шло правильно. Все началось и одновременно – все закончилось, и теперь уже поздно что-либо менять.

И это был его выбор.

– Киаран.

Киаран с трудом поднял голову.

Все вокруг превратилось в размытую пелену – кроме лица напротив. И это лицо больше не было пустым – но долгое мгновение оно казалось Киарану… растерянным. Он никогда не видел у мистера Махелоны такого выражения – и больше никогда не увидит. Но сейчас эта мысль не принесла горечи – он и не должен больше его увидеть. Он должен закончить это, и впервые за все время Киаран знал, что ему это по силам.

Он сможет.

– Он не…

Рывки прошли по позвоночнику, вдоль плеч, в затылок, но Киаран продолжил:

– Он не может. Выбра…

И подавился вдохом. Каждый орган, каждая ткань пыталась разойтись в стороны – и давление непрерывно нарастало, с каждой секундой все сильнее пытаясь разорвать его на куски.

Что-то удержало его на месте. Оказалось, что его трясет, – и это были руки мистера Махелоны, подхватившего Киарана под локти.

– Я дам гейс…

Ярость Самайна разрывала солнечное сплетение – будто что-то рванулось наружу, не рассчитав силы, и тут же наткнулось на границу. Мистер Райс и вправду выполнил свою работу: Киаран чувствовал, как печати на его коже горят, удерживая всю эту мощь внутри.

Он вцепился в руку мистера Махелоны и, глядя ему в глаза, с трудом вытолкнул из себя:

– И вы сделаете это. Поможете мне… его нарушить.

На его лице не было ни удивления, ни отторжения – лишь выражение, которое Киаран не мог понять, но это было неважно.

Это всегда был он. Он приходил – и страх заканчивался. И теперь он здесь.

– Мистер Махелона.

А значит, Киарану нечего бояться.

– Я даю вам клятву, что не умру.

* * *

– И вы сделаете это. Поможете мне… его нарушить.

А каждый, кто нарушает гейс на Самайн, умирает.

Кэл знал об этом – казалось, это чуть ли не первое, что он узнал об этом месте; еще до того, что оно сделало со всеми ними.

Каждый, кто нарушает гейс, умирает – и Киаран собирался это сделать. Он стоял перед ним, с белым измученным лицом, на котором не было ни капли сомнений. Руки и плечи его тряслись, покрытое символами тело ходило ходуном, и дышал он с трудом, удерживая внутри себя существо такой силы, – но каждое слово произносил твердо. Не просил, не спрашивал – говорил, что нужно сделать.

– Бог… бог должен умереть.

Если Самайн заманил нас сюда обманом, ты единственный, кого он не ожидал увидеть в своих владениях. Единственный, кого он действительно пытается убить.

И единственный, кто в итоге убьет его.

– Мистер Махелона.

«Я не хотел этого для тебя», – сказал ему тогда Кэл. «Что ты хочешь сделать, когда мы выберемся отсюда?» – спросил он его. «Я не собираюсь становиться причиной твоей смерти, Киаран Блайт», – пообещал он.

Но, глядя на него сейчас, Кэл понял то, что давно должен был понять: никакие из его слов не имели значения. Это не в его власти. Киаран был бесстрашным и упрямым – и только ему в конечном счете принадлежала эта власть.

Мне хочется самому решать, когда жить, а когда умирать.

Так ты сказал.

И ты решил.

– Я даю вам клятву, что не умру.

* * *

Образ мистера Махелоны задрожал перед глазами, одна из опор под ним ушла, и Киаран вцепился в оставшуюся руку, чтобы не упасть. Она казалась обжигающей, хотя Киаран не был уверен, что замерз. Тело не ощущало никакой температуры – постепенно оно просто переставало слушаться. Самайн метался в мышцах, дробил суставы изнутри, давил на основание черепа, где сходились нервы, – с каждым мгновением удерживать его было все сложнее. Киарану казалось, что все его тело может распасться в один случайный миг.

Когда лицо мистера Махелоны снова обрело четкость, его глаза были спокойными и сосредоточенными – и Киаран почувствовал облегчение. «Все так, – подумал он, – все правильно. Он здесь, а значит, не случится ничего плохого».

Пока мистер Махелона тут – не случится ничего плохого.

Киаран увидел и вернувшуюся в фокус руку – красную, всю в крови. И нож в этой руке.

Почему-то в плывущей размытой реальности Киаран видел его неожиданно четко: каменная грубая рукоять и тусклый металл лезвия, покрытый символами. Пальцы мистера Махелоны обхватывали рукоятку уверенно и твердо, как и должны. Потому что эта рука и этот нож – то, что убьет Самайна.

Они встретились взглядами – и в этот момент Киаран понял, что эти глаза будут последним, что он видит в своей жизни. Мысль не пугала.

Может, именно за этим они когда-то и встретились. Может, Киаран всю жизнь знал, что умрет ровно по этой причине – чтобы его смерть не была напрасной. Может, потому он и оказался связан именно с мистером Махелоной: единственным из всех людей, который никогда не сомневается.

– Все будет в порядке, – зачем-то пообещал ему Киаран. – Верьте мне.

– Я верю тебе, – ответил мистер Махелона.

И лезвие вошло Киарану в грудь.

* * *

– Я верю тебе, – ответил Кэл.

И он правда верил.

Верил, когда туго обхватил рукоять, чтобы не дрогнуть, чтобы не ослабить хватку в последнюю секунду. Верил, когда нож вошел в тело. Верил, когда все, что было между лезвием и сердцем, пропустило металл внутрь, и Кэл почувствовал, как рукоять в его ладонях отозвалась тугим, тяжелым сопротивлением, когда железо погрузилось глубже, чем он рассчитывал.

И верил даже тогда, когда Киаран резко выдохнул, продолжая смотреть ему в глаза, – и на мгновение стал испуганным.

Кто-то ведь должен был верить.

Кэл не убирал рук. Он продолжал держать нож, потому что нельзя было отпустить его раньше, чем все закончится. Чувствовал, как через рукоять в пальцы поднимается тонкая дрожь чужого тела. Сердце все еще билось, и Кэл принялся считать. Один. Два. Три… С каждым ударом тело Киарана становилось в его руках все тяжелее, и Кэл до последнего удерживал на себе его теряющий фокус взгляд.

– Ты справился, – сказал он ему. – Все хорошо.

И глаза Киарана закрылись. Он полностью осел на руки Кэлу, и тот подхватил его, перенес вес на себя, придержал за спину. Словно успокаивал ребенка: молодец, все закончилось, все уже закончилось.

Он не спешил, пока аккуратно укладывал Киарана на траву, придерживая под плечи. И когда убедился, что он лежит ровно, медленно выпрямился и сел рядом. Спина отозвалась болью, плечо горело, но Кэл не мог заставить себя отвести взгляд от лица Киарана.

Тот был спокоен. Смерть стирает страхи и волнения, оставляя пустое равнодушие, но в его спокойствии Кэлу чудилось утешительное умиротворение. Черты лица расслабились, стали мягкими, и Кэл впервые видел его таким. Он долго смотрел на него, пытаясь запомнить это выражение, – на ярко-зеленой траве Киаран казался нарисованным.

И только поэтому Кэл заметил, что под ним нет никакого снега. Вокруг него во все стороны разбегалась трава, и Кэл огляделся, обнаруживая темную листву кустов, отливающую синевой, серые мокрые камни, грубые, неровные участки земли, засыпанной прошлогодним мхом. Никаких голых веток – деревья плотно укрывали их листвой от медленно рассветающего неба. Пахло землей, травой и влажным деревом.

Точно. Наступил Белтейн.

«Зима закончилась», – рассеянно подумал Кэл.

И положил ладонь Киарану на грудь.