Джемма не знала, сколько прошло времени с того момента, когда Суини исчез. Казалось, вот она моргнула – и больше перед ней никого не было. Но еще казалось, словно это произошло давным-давно. Да и произошло ли?

Возможно, это все игра ее теряющего связь с реальностью разума.

Возможно, никакого Брайана Суини здесь никогда и не было.

Кто такой Брайан Суини?

Туман тянулся во все стороны, двигался, но никогда не менялся – как и всё здесь. Джемма давно перестала считать шаги, да и понятие «идти» стало условностью: иногда даже казалось, что она и вовсе не идет, а скользит по неподвижной поверхности, вбирая в себя однообразную серую пустоту. Было странно думать, что когда-то она умела куда-то спешить, что-то догонять, за что-то бороться. Мысли, и без того вязкие, начали расползаться, и Джемма не могла их удержать… Или уже не хотела. Одни тонули, другие исчезали, не успев оформиться. Ни одна из них ей была больше не нужна. Ни планы, ни воспоминания, ни имена – все это казалось слишком тяжелым, чтобы нести с собой дальше.

В какой-то момент марево чуть отступило, и под ногами оказалась поверхность. Джемма остановилась и бездумно посмотрела вниз.

Под слоем тумана, который вился прямо у каменного пола, угадывалась выемка – слишком правильной, четкой формы, чтобы быть естественной. Почти прямоугольник, углы ровные, края камня выточены. На мгновение ей показалось, что она видела что-то подобное раньше, но память не дала никакой подсказки.

Джемма стояла над выемкой долго, не сразу решаясь спуститься, – сомнений не было, просто само действие казалось ей… ненужным. Стоять или пойти вниз – какая разница, если все равно здесь нет ни верха, ни низа? Но ноги сами медленно сделали шаг – и все же она ступила вниз.

Решение лечь пришло не сразу, но и не потребовало усилий. Если можно еще чуть-чуть опуститься, почему бы не сделать этого? Если можно позволить туману заполнить все, зачем сопротивляться? Джемма медленно села, затем так же медленно легла на спину, пустыми глазами глядя в ту серую бесконечность, что теперь висела над ней куполом.

В голове осталось только гулкое ощущение, что лежать здесь – правильно. Здесь тихо. Здесь пусто.

Здесь все заканчивается.

Туман будто медленно просачивался за ней вниз, и с каждой минутой его становилось все больше. Он проникал и в голову – сквозь эту вязкую, тусклую толщу вдруг снова проступил образ Винсента. Не всего – только плечо, обтянутое тканью куртки, и теплая тяжесть его ладони на ее затылке. Потом – обрывок его голоса. И тут же туман снова сомкнулся, поглотил его, забрал звук, оставив лишь пульсирующую пустоту в груди.

Следом – другой обрывок. Винсент стоит вполоборота, поправляет ремень спортивной сумки на плече и скользит взглядом по лицу Джеммы, будто что-то хочет сказать… или уже сказал, и она не расслышала. Его глаза – слишком яркие, слишком живые для этого места – меркнут в белой дымке.

Она пыталась дотронуться до этих воспоминаний, но туман мягко и без усилий забирал каждую деталь, как волна, уносящая песок с берега. Лицо Винсента размывалось, черты ускользали, и все, что оставалось, – чувство утраты, такое глубокое, что оно уже не жгло, а просто глушило все остальное.

Держать все это внутри было невыносимо – и потому Джемма отпускала. Пусть уходит, пусть все уходит.

Вдруг кончики пальцев задели что-то. Узкое, твердое, с резким, чужеродным для этого места ощущением. Она провела по нему подушечками пальцев еще раз. Не камень. Не дерево. Металл.

Джемма медленно обхватила предмет – пальцы сомкнулись на холодной рукояти. Она знала эту форму. Память еще не успела назвать ее, но мышцы руки уже вспомнили, как держать, как чувствовать вес, как балансировать его в ладони.

Здесь, в этой могиле, посреди туманного моря, вместе с ней лежал нож.

* * *

Костры вспыхнули разом.

Норман прикрыл глаза рукой, пытаясь не дать себя ослепить. Огонь плясал так близко, что в воздухе не хватало кислорода: только вместо удушья давила чужая, почти осязаемая воля.

– Кэл! – крикнул Норман, сам не понимая, зачем именно кричит.

Купер сидел в центре беснующегося зарева, сжимая тело Суини. Их фигуры – темные силуэты на фоне пламени – казались единственно неподвижными в дрожащем от жара и холода мире вокруг.

Пещера вздрогнула – или, может, это вздрогнули они. Все сразу. Воздух тотчас уплотнился настолько, что дышать стало невыносимо. Давление росло – и Норман почувствовал, как оно неумолимо сжимает его череп. Не только его: Кэл упал на четвереньки, словно сама гравитация прижимала его к камню; Купер навалился на Суини, пытаясь закрыть его от чего-то невидимого. Все вокруг подрагивало и размывалось в нарастающей силе чужого присутствия.

Они не выдержат так долго, подумал Норман. Никто из них. Сущность такой силы здесь, в очаге, просто раздавит их.

Вокруг метались черные силуэты тварей. Они корчились, рвались изнутри, расползались в пространстве – словно что-то втягивало их в себя. Между ними он увидел Джемму – ее тело, тоже покрытое вязкой чернотой, выгибалось, мышцы дергались, и Норман не мог понять, что страшнее: видеть, как эта тьма убивает тварей или как она мучит ее.

Стены пещеры съезжались, падали, заслоняя друг друга; даже силуэты рядом распадались на куски, исчезали и появлялись снова, как будто мир вокруг рвался на части прямо у Нормана перед глазами. Он сощурился, но стало только хуже: окружающие силуэты то вытягивались, то сжимались, и боль в черепе становилась невыносимой.

Норман не представлял, что еще мог бы сделать, – и это отчаяние пригвоздило его к месту сильнее, чем прижимающая к земле потусторонняя мощь.

Они умрут здесь. С минуты на минуту, они…

– Я впускаю тебя.

И все враз прекратилось.

В первые долгие мгновения тишины Норман даже не понял, чей это голос. Но когда реальность вернулась в свои границы и перестала дрожать, он увидел.

Кэл стоял.

Еще секунду назад его спина была выгнута, руки упирались в камень, а лицо искажала боль. Теперь же он выпрямлялся – медленно, но без усилий, будто давление, еще секунду назад ломавшее кости, перестало существовать.

Застыв, Норман не мог оторвать от него взгляд.

Дело было не в выражении лица, не в искаженных чертах, не в гладкости движений. Дело было в глазах.

За темной радужкой разверзлась черная пропасть – и из нее на мир смотрел не Кэл.

* * *

Сначала это была просто форма в ее руке.

В ней не было смысла, не было сути – Джемма просто лежала неподвижно, пальцами машинально гладя металлическую рукоять, даже не отдавая себе в этом отчета. Ее руки знали его форму лучше, чем разум, но, перебирая подушечками пальцев царапины на металле, она не задавалась вопросом откуда.

Знание проявилось на поверхности сознания постепенно: этот нож уже был в ее руках.

Вместо пустоты теперь поднималось другое воспоминание, еще более глубокое – из тех, что туман забрал когда-то давным-давно. Больница. Запах антисептика, ровный свет, холодный кафель под ногами. Лицо молодого мужчины, вытянутое, бледное, с росчерком темных бровей и невозможно светлыми глазами. Он просил ее… просил ее о чем-то.

Голубая комната. Она стоит, и в ее руке – этот нож. Мужчина напротив, за его спиной – огонь, скребущийся по стенам, расползающийся от углов. И смех. Сначала тихий, потом все громче – смех такой, от которого нутро сводит судорогой ужаса. Мужчина говорил ей… Он сказал ей…

Джемма открыла глаза, не сразу понимая, когда успела их закрыть. Туман колыхался над лицом, а под ладонью была все та же тяжелая рукоять. Она медленно перевернула лезвие в пальцах.

В чьей-то руке – молот, и в молоте его – заблуждения. Но в ее руке – нож.

Эти образы возвращались так, как слабый свет фонарика в руке ликвидатора приходит в очередную темную комнату – осторожно, пятнами, неравномерно. Накатывали зыбкими волнами: вот больница, вот голубая комната, вот сон внутри чужой головы – она стоит напротив мужчины в центре долины и держит в руках этот нож. Она должна отрезать его от этого мира – и не может этого сделать.

Воспоминания были ясными и в то же время… совершенно чуждыми.

Туман над головой колыхался мягко и равнодушно, и ей хотелось просто снова закрыть глаза, дать ему окончательно растворить себя. Здесь не было ни ее самой, ни этого мужчины, ни обещаний, ни потерь – только серое дыхание лимба, готовое вобрать ее в себя.

И все же пальцы на ноже не разжимались. Было нечто упрямое в ее несуществующем теле, в отсутствующих мышцах. Словно глубоко укорененный рефлекс, оно не могло дать ей до конца поддаться блаженному распаду.

«Хватит, – попросила Джемма саму себя, – остановись».

Перестань вспоминать. Перестань думать об этом. Не нужно. Зачем? Все кончилось. Послушай, как пустота вокруг мягко зовет тебя, обволакивает, по частице уносит отливом с берега. Там, где-то далеко, на суше – только боль и утрата, которые ты не сможешь пережить.

Если ты поднимешь этот нож, все снова начнется. Каждое воспоминание будет приносить страдания. Каждое имя, которое тебе придется вспомнить, будет выжжено твоим собственным бессилием. Разве ты не устала? Ты шла так долго. Поднималась и ползла, когда сил идти уже не было. Зачем снова мучиться? Ради чего?

Останься здесь. Не делай шагов, не открывай дверей. Дай туману забрать все, что осталось. Так будет легче. Так будет…

Да ты мастер жалких оправданий, верно?

Джемма вздрогнула. Голос разрезал туман, как острое лезвие, и она машинально сжала нож в ладони, хотя вовсе не собиралась этого делать. Это не был голос Купера – имя неожиданно вспыхнуло в голове. Его и не могло здесь быть – она здесь совсем одна.

Пока ты не выйдешь отсюда, ты и правда ничем ему не поможешь. Ты будешь продолжать спать. Хочешь просто торчать тут, дожидаясь, пока мы все умрем, чтобы умереть последним? Ладно. Хорошо. Твое дело.

Это просто игра сознания, сказала она себе, случайная комбинация обрывков из воспоминаний. Джемма попыталась утонуть глубже, снова найти туман вокруг, но голос продолжал говорить прямо в ухо. Он звучал совсем так же, как она сама звучала в минуты злости, – только сейчас эта злость была направлена на нее.

Ты будешь сидеть в эпицентре собственной трагедии и чувствовать, только как обрываются ниточки.

Ее пальцы сильнее сжали рукоять ножа. Хотелось ответить: да, именно так. Что проще лечь и раствориться, чем снова шагать туда, где каждое ее решение – это выбор и каждый выбор что-то у нее отнимает. Здесь она не будет ничего чувствовать. Ее уже не останется, и все это будет неваж…

Какая разница, если все умрут, пока ты будешь медленно угасать здесь, верно?

И Джемма вспомнила – момент, когда это говорила. Свою ярость, направленную на человека, решившего запереть себя в тюрьме из собственного кошмара, лишь бы не сталкиваться с тем, что натворил. Как эта злость кипела в ней, придавая сил. Как она верила в собственные слова.

Туман ласкал кожу, вползал в волосы, окутывал, просил позволить ему взять свое – впитать ее целиком, стереть, превратить в еще одну безымянную тень. Но где-то глубоко внутри Джеммы оставался крошечный, крошечный узел – не надежды, нет, а злого, упрямого отказа подчиниться.

«Но здесь, в этом месте, никто больше не умрет у тебя на глазах», – сказала она этой своей злой и упрямой части. Здесь нет Винсента – и никогда не будет. И от этой мысли грудь стянуло так, что захотелось свернуться клубком и больше не двигаться.

Но я – я не буду ждать, пока это произойдет.

Та, живая версия Джеммы, была готова принимать последствия: она знала, что такое цена, и считала, что если уж платить, то до конца.

Эта Джемма, уже не живая и еще не мертвая, не могла задыхаться – но от воспоминаний об этом кто-то будто сдавливал ей легкие. Свободную руку она положила на живот, словно могла согнать этот вес – не получилось. Протиснула ее внутрь, как будто кто-то тяжелый мог прятаться там. Уйди, хотелось сказать ей себе, дай мне уже…

Ладонь легла на шероховатый рельеф вместо гладкого живота.

Пальцы скользнули по коже, нащупывая неровные линии, прерывающиеся и снова идущие в сторону. Четкие, выверенные, слишком ровные, чтобы быть случайными.

Доу.

Ладонь остановилась на одном из глубоких надрезов, а другая крепко сжала нож. «След Мулунгу, – сказал он, – создаст связь между твоим сознанием и твоим телом». Он говорил это другой Джемме – той, что не стала бы сдаваться. Он сделал это для женщины, которая бы рвалась обратно и которая сделала бы все, чтобы не дать демону себя победить. Вот для кого Сайлас придумал эту страховку. Для Джеммы Роген, специального агента, ликвидатора пятого ранга.

Для тебя.

И этого хватило, чтобы сдвинуться с места.

Пора заканчивать со снами.

Джемма села, выпрямив спину, будто просто проверяя, слушается ли тело. Туман не отступил, но в груди что-то разжалось, и дыхание стало глубже. Подняла нож обеими руками острием вниз – и пространство перед ней дрогнуло. Откуда-то она знала, что он сделает, если использовать его правильно.

И знала, что придет потом.

Мама. Мэйси. Винсент. Боль от потери всех, кого она оставила, – эта боль вернется и никогда уже не уйдет.

Ты правда пойдешь на это?

В ответ Джемма прижала острие туда, где под пальцами еще недавно прощупывались вырезанные Доу линии.

Ты делаешь только хуже. Ты никогда не сможешь справиться с тем, что натворила. Ты никогда не с…

Движение было коротким и точным: лезвие не встретило сопротивления. Не было крови, не было боли – но ее словно рассекли на две половины: одна оставалась здесь, в мертвом тумане, а вторая уже скользила куда-то дальше.

«Да, – последнее, что подумала Джемма. – Я не смогу справиться. Я делаю только хуже.

И я иду на это».

Время просыпаться.

* * *

Кэл сделал первый шаг.

В ту же секунду Норману стало ясно, что это не было шагом человека. То, как тело ищет равновесие при ходьбе, как плечи колеблются, как спина чуть тянется вперед, – все это мелкое несовершенство каждого движения, эта живая небрежность – ее в нем попросту не было.

Вместо этого Норман видел, как тело Кэла движется так, будто его толкает внутренняя невидимая сила. Каждый шаг был ровным, наполненным пугающей плавностью, – и в этой плавности сквозило что-то невыносимо страшное. Норман почувствовал, как собственная грудь сжимается, а пальцы непроизвольно впиваются в камень под ним.

Костры больше не рвались к потолку – они тянулись к Кэлу. Пространство вокруг него дрожало, как будто он сам вдруг стал настолько раскаленным, что плавил воздух. Линии его мощной фигуры расплылись, и Норману показалось, что под ним легла еще одна тень – и что эта тень двигалась иначе, чем само тело.

Сначала Норман смотрел просто на то, как Кэл идет вперед, – и первые секунды его мозг упорно отказывался связывать это с чем-то реальным. Он видел шаги, видел ровную линию движений, но смысл от него ускользал.

А потом мысль пронзила его так внезапно, что перехватило дыхание.

Самайн получил человеческое тело – и теперь мог пройти лабиринт.

Именно это осознание сдвинуло Нормана с места – раньше, чем он понял, что делает.

У него не было ни пистолета, ни ножа – он просто бросился в сторону Кэла. Схватить, вцепиться – что угодно!

Вышло только ударить плечом в бок – Норман надеялся сбить Кэла с траектории, но столкновение… Столкновение оказалось сродни прыжку на стену. Кэл даже не сбился с шага, только поднял руку.

Одно движение – и тело Нормана оторвалось от земли. Сила была такой, что он не ощутил ни удара, ни толчка: просто что-то смело его, и он полетел, как тряпичная кукла. Мелькнуло ослепительное пламя, камни – потом перед глазами все взорвалось, и сразу за этим хлынула боль.

Казалось, вся голова превратилась в один-единственный гулкий колокол, в который кто-то только что ударил изо всей силы. Норман не чувствовал ничего – был только этот раскаленный звон в черепе, волнами идущий к глазам. Он даже не сразу понял, что кричит. Губы приоткрылись, воздух рвался наружу, но звука не было слышно: гул заглушал все. В какой-то момент боль стала вязкой, тупой и в ней открылась трещина – короткий миг облегчения. Тогда он понял, что лежит, и с трудом приоткрыл глаза – и только теперь до него дошло, что случилось.

Он врезался в стену. Затылок горел огнем, а под черепом кто-то методично стучал тяжелым молотом.

Перед глазами все плыло: пламя костров растягивалось в длинные размазанные полосы, силуэты раскачивались, как в воде. И среди этой ряби проступило движение – сквозь боль Норман увидел то, чего боялся: Кэл уже подходил к тоннелю.

Он попытался подняться, но руки дрожали, не слушались, ладони соскальзывали по влажному камню, а стены качались перед глазами. Норман попытался рвануться вперед – нужно его остановить, – оперся о пол – нужно остановить! – и тут что-то мелькнуло сбоку.

Целую секунду это был просто смазанный силуэт на фоне пламени: черное пятно, движущееся в сторону, куда направлялся Кэл. Норман даже подумал, что это еще один из фоморов – с теми же длинными рывками, с теми же нереальными движениями.

Но нет – в следующую секунду пятно врезалось в Кэла, и только тогда мозг Нормана запоздало и мучительно медленно выдал: это Доу.

На мгновение показалось, что Кэл покачнулся, но, возможно, это была игра расплывающегося зрения. Потому что следующее, что увидел Норман, – как рука Кэла взметнулась, а Доу поднялся в воздух.

Одним движением Кэл поднял его за шею, легко, будто ребенка. Тело Доу дернулось и забилось.

Зрение отказывалось собираться в целое: все двоилось, лиц не было видно, и Норман, вцепившись пальцами в пол, попытался подняться. Его снова накрыла боль – но паника сдавила грудь так сильно, что даже эта боль показалась пустяком. Он не видел деталей – не видел, как именно сжимаются пальцы Кэла, как задыхается Доу, – но воображение все дорисовывало в деталях.

Через силу Норман пополз вперед. Все вокруг пахло железом, что-то горячее стекало по щеке, по губам, капало на руки – медленно, так же медленно, как давалось каждое движение. Норман не мог держать голову прямо – и перед глазами раскачивались только ноги Доу. Он слишком далеко – Норман не успеет, вот-вот услышит хруст шейных позвонков, он не…

Силуэты впереди дернулись так резко и сильно, будто их прошибло током; а следом тело Доу рухнуло вниз, тяжелое и безвольное, упав на камни перед Норманом. Доу захрипел, с жадным свистом втягивая воздух, – а Кэл остался стоять.

Норман потянулся вверх, с трудом удерживая голову поднятой. И даже сквозь мутное, плывущее зрение различил то, что заставило Кэла разжать ладонь.

Что-то было воткнуто в его плечо. Длинное, узкое – вонзенное в ту самую руку, что секунду назад сжимала чужое горло.

Это была рукоять ножа.

* * *

Джемма всадила нож прямо ему в плечо – и в следующее мгновение Доу рухнул на землю. Единственное, что Джемма услышала, – это надрывный кашель, означающий, что тот жив. И этого хватило, чтобы тиски в груди на миг разжались.

А потом Кэл просто двинулся дальше. Даже не обернулся.

– Кэл…

Он не услышал, и Джемма сделала шаг вслед за ним – ее тут же повело, и она рухнула на колени недалеко от Доу. Чернота тяжело тянула ее вниз, словно вязкая смола, – она даже не поняла, как смогла вовремя его ранить. Руки дрожали, колени не держали, и, пытаясь подняться, она едва не ударилась лицом о камень.

– Стой!

– Джемма…

У нее не было времени, чтобы обернуться на голос. Она упрямо начала подниматься. Сначала – ползком, вцепившись ладонями в камни, оставляя на них черные, липкие следы. Потом, опершись о стену, встала на ноги. Мир двоился, чернел перед глазами, но Джемма сделала шаг. И еще один.

– Кэл!

Среди огня, среди горящего вокруг безумия – он шел прямо в черноту тоннеля.

Джемма попыталась прибавить шаг, но ноги предательски подогнулись, и она упала снова – уже почти у самого входа в глубокий лаз. Камень ударил в колени, в ладони, давно забытая боль прорезала сознание, но Джемма снова подтянулась вперед. Она неотрывно смотрела Кэлу вслед: его спина в знакомой куртке плыла впереди и отдалялась, будто весь мир вокруг больше не имел к нему никакого отношения.

С трудом, едва удерживая равновесие, Джемма поднялась с колен и двинулась следом. Она знала, что это не Кэл, – но ей казалось, что если она только дотянется, схватит его за плечо, скажет хоть слово, то он остановится.

Но когда она сделала последний рывок…

…его фигура уже растворилась в темноте тоннеля.