В облике Брайана Суини было много светлого: светлые волосы и светлые брови, светлые глаза. Прямые черты лица, в обычной жизни, наверное, дружелюбные. Кэл мог поспорить, что улыбка этого парня обычно была широкой и открытой, – но сейчас она казалась жесткой и мертвой, как маска, натянутая на кости.

Самайн исказил все, чем был Брайан Суини.

Огонь выкрашивал его в серый, превращал кожу в камень, лоснился отсветами в пустых глазах.

Кэл смотрел, как Самайн медленно поворачивает голову. Мягко, неестественно плавно, дюйм за дюймом. На мгновение все вокруг затихло: не слышно было ни потрескивания огня, ни влажных звуков тварей, когда взгляд Самайна остановился на Кэле.

– Их будет двенадцать, – повторил Он слова Нормана.

Восковая, неестественно растянутая по лицу улыбка не двигалась, даже когда он говорил.

Кэл уронил взгляд ниже – одна из тварей кругом обходила пещеру, две другие вились у ног Самайна, еще та, что возле Нормана и Доу; силуэты, появляющиеся и пропадающие за всполохами огня… Нет. Слишком много.

Самайн, без труда читая его мысли, медленно кивнул.

Костры вокруг продолжали гореть, пожирая трупы. Кэл обвел пещеру быстрым взглядом, но выхода найти не смог. Норман застыл, обхватив плечи безвольно лежавшего Доу, – Кэл не хотел знать, мертв тот или нет, – а Купер так и стоял, затравленно глядя на Самайна. «Все в сборе», да? Все, кто тебе нужен.

«Тебе бы подошел кто угодно, – подумал Кэл. – За столько времени… много людей оказывалось здесь. Почему мы?»

– Я же говорил тебе, Кэйлуа.

Невозможно было определить, откуда исходит этот голос – изо рта Самайна, из воздуха, – звучал ли он в его голове. В нем не было хрипоты или интонаций живого человека – только влажная, обволакивающая густота. Голос, от которого не избавишься, даже заткнув уши.

– Только воины не боятся умирать и не боятся убивать.

Самайн смотрел так, как смотрит бездна, если бы у бездны было лицо.

Кэл вдруг подумал: может, этот взгляд видел его всегда. До того, как он вошел в эту пещеру. До того, как приехал на этот остров. До того, как убил первое чудовище. До того, как стал собой.

Самайн видел его до и после, в каждом его «если» и «когда». В каждом моменте, когда Кэл думал, что у него есть выбор.

– И вы – мои воины.

– Ритуал нужно… – раздался слабый голос Нормана.

Он сидел, опустив голову к Доу, и Кэл не видел его лица за свесившимися волосами.

– Ритуал нужно провести в точности наоборот. – Его голос был таким обессиленным, что сливался с треском огня. – Мы должны быть ими. Теми, кто убил себя тысячи лет назад, чтобы тебя запечатать.

Воинами, понял Кэл. Может, в двадцать первом веке и не осталось первобытных ролей, но воин – это тот, кто убивает ради племени. Кэл вырос в племени, он мог это понять. И пусть сейчас они выглядели по-другому, но их роль не менялась из века в век.

– Мы подошли тебе не несмотря на то, что мы агенты.

Вот кого ты искал и кого готовился принести на алтарь своего освобождения. Тех, кому в своей жизни приходилось убивать, чтобы защитить других.

– А потому что мы агенты.

За столько веков он смог по одному собрать тех, кто ему подходил. Зима за зимой он приводил их в сердце своей земли, держал за руку, шептал в ухо, – пока рука наконец не поднимала нож или не взводила курок. Впитывал их жертву вместе с кровью.

То же самое он сделал с ними.

И теперь Кэл понимал, почему среди тел было тело Винсента. Понимал, что значило «подойдет кто угодно», глядя на Доу.

Он поднял глаза к Самайну.

Но ты не одолел меня, а Норман тебе не подходит.

И когда он об этом подумал, улыбка Самайна стала еще шире.

– Любой, кто проливал кровь, – сказал он, – становится воином. Любой, кто убивал, прежде чем принести мне жертву. И Норман подходил для круга еще до того, как опустилась зима. Расскажешь ему, Норман?

Кэл машинально перевел взгляд на Нормана. Тот еще крепче обхватил Доу, еще ниже свесил голову, и Кэл не видел выражения его лица.

– Расскажешь про свою маленькую сестричку?

* * *

– Ты не понимаешь.

Мистер Райс покачал головой, и Киаран почувствовал, как внутри вспыхивает раздражение. Он понимал – и куда больше, чем сам мистер Райс! Наконец-то он понимал!

– Мне казалось или ты говорил, что заклинание нужно читать постоянно, чтобы успеть выцепить урода? – с сумрачной тревогой спросил от палатки мистер Джей. – Рон!

– Вы не можете? – не обращая на него внимания, потребовал Киаран. – Или в чем дело?

– Я могу. – Мистер Райс поднялся с колен. – Но у подобной запечатки, что провели пикты над мальчиком, нет обратной силы действия. То, что мы собирались сделать: призвать Самайна в тебя, а тебя запереть в круге. Это же…

– Рон, твою мать!

– Дайте нам секунду! – крикнул Киаран, не отводя взгляда от мистера Райса.

– Если запечатать его в человеческом теле, демон не сможет освободиться. – Тот перевел взгляд на грудь Киарана, и ему показалось, что он знает, что мистер Райс скажет дальше. – Но только пока это тело не умрет.

Да, он и вправду знал.

Сердце сжалось, и Киаран безвольно опустил глаза в землю. Внутри него что-то свернулось клубком, трусливо и жалобно.

Он не был готов. Хотел бы – но не был. Никакие слова, никакие воспоминания, никакие лица, всплывающие перед глазами, не помогали смириться с тем, что говорил мистер Райс.

– Ты можешь продержаться дольше, чем человек, и поэтому я согласился на твое предложение. Времени, на которое тебя хватит, было бы достаточно, чтобы я смог переселить дух в новый сосуд и дать тебе шанс выжить. Если я запечатаю его в тебе…

– Шансов нет, – закончил Киаран.

Желание – отчаянное, звериное – оттолкнуть от себя эту мысль, сделать шаг назад, сказать «потом, не я, не сейчас» вспыхивало изнутри, как крик, застревающий в горле.

Он боялся. Не как боялся агентов, не как боялся тварей; а как ребенок – темноты, он боялся смерти.

– Это билет в один конец, Киаран.

Он не хотел умирать.

Не хотел исчезать. Не хотел становиться чем-то, о чем будут говорить в прошедшем времени. Это то, что он понял за все время, проведенное в Глеаде, – как бы он ни пытался себя обмануть и как бы ни пытался смириться, он все еще до ужаса хотел жить.

– Естественно, это билет в один конец, – хрипло выдохнул Киаран.

Даже сейчас, даже заставив себя это сказать – он хотел жить.

– Когда он в меня вселится, я дам гейс, что не умру. – Он поднял глаза к мистеру Райсу и постарался выровнять свой голос. Сделать так, чтобы прозвучало как ультиматум. – И вы убьете меня.

Ветер взметнул снег вокруг них, завыл среди деревьев, унес «убьете меня» в сторону, глубже в лес. Выражение лица мистера Райса не изменилось, но Киаран чувствовал, что тот колеблется. Окончательно взяв себя в руки, Киаран расправил плечи и настойчиво сказал:

– Это то, что пикты не смогли сделать. Но вы – сможете.

Он поднял руку и с силой припечатал лист с заклинанием к чужой груди:

– Вы обещали, Аарон. Сделайте свою работу.

* * *

Расскажешь про свою маленькую сестричку?

Мысль раскатилась волной внутри черепа – от края до края, захлестывая его виной и болью, пережитыми давным-давно. Этот голос поднял их снова – и снова его в них утопил.

Норман сидел, склонившись над Доу, но уже не чувствовал ни его дыхания, ни веса чужого тела.

Раздался крик – и прошил его насквозь дрожащей судорогой.

Этот крик шел изнутри головы и звучал снаружи – он просочился в саму структуру реальности и теперь доносился отовсюду. Норман вздернул руки к лицу, закрывая уши, но Надин продолжала кричать.

Так, как кричала последние два дня своей жизни.

Расскажешь про свою маленькую сестричку?

Про Надин, которую он спас. Про Надин, которую он убил.

Вокруг больше не было ни пещеры, ни костров. Кто-то выдернул ту ночь из прошлого, пустив киноленту перед глазами. Два часа три минуты на электронных часах – горят посреди комнаты, погруженной в темноту. Сиплое, болезненное дыхание. Колышущиеся занавески. Сам Норман стоит у двери – долго не может взглянуть на кровать, даже уже держа в руках подушку. Просто стоит в дверях, пока Надин не открывает глаза, – сил говорить у нее уже нет, и в редкие моменты, когда призрак перестает ее мучить, она просто смотрит.

Вот он подходит. Часы показывают два часа четыре минуты.

Прозрачное и испуганное лицо, красные заплаканные глаза – и разум напоминает: он делает это ради нее. Чтобы избавить от боли, чтобы она могла уйти. Ее уже нельзя спасти – не с отказывающими внутренними органами, не с таким отеком мозга, – но мама не хочет понимать, что оставшиеся ей часы будут полны страданий, и он…

Крик раздался снова, и Нормана опять забила дрожь – а затем впилась болью в каждую мышцу, заставив его окаменеть от ужаса.

Лица Надин перед глазами больше не было – вернулись свет костров, тени, переплетения черных жил, – но она не осталась в той кошмарной ночи. Она последовала за ним оттуда.

И кричала из-за его плеча.

Там, где шевелилась чернота, откуда раздавалось ледяное дыхание, приморозившее его к месту; там, где ночь собралась густой тенью и двигалась за его спиной.

Норман не поворачивал голову. Казалось, если он сделает это – все, что держит его вместе, рассыплется.

– Хватит.

Этот голос тоже как будто прозвучал внутри головы – резкий и хриплый, он враз перекрыл крик. Тот оборвался, позволив Норману сделать рваный вдох. В ушах звенело, но Норман наконец ощутил вес Доу на себе, почувствовал свои руки, затекшую спину и понял: в реальности ничего не происходило. Все это длилось долю секунды. Никто не кричал.

Надин здесь не было.

– Хватит… тянуть время.

Это был Купер: Норман поднял голову и, все еще пытаясь восстановить сбитое дыхание, увидел, как тот с трудом пытается удержаться на ногах. Тяжело упирается руками в колени, бормочет:

– Это все… больше не имеет значения.

Он выглядел точно так же, как тот, другой Купер, – и одновременно в его лице было столько страха и безысходности, сколько никогда не было в фальшивке. Именно это начало по крупицам возвращать Норману самообладание – чужой страх утянул фокус с собственного, разогнало звон в ушах, заставило вспомнить, где он находится. И что ему нужно сделать.

Купер, покачиваясь, выпрямился и сказал, глядя прямо на Самайна:

– Он просто… ждет.

Страшная, безобразная улыбка на лице Брайана Суини шевельнулась, будто сама по себе, вызывая тошнотворный ужас. Норману потребовалась вся сила воли, чтобы не вцепиться в плечи Доу.

Он ждет.

Все верно. Он ждет, когда Белтейн вот-вот вступит в силу, – и их шансы тают с каждым мгновением его ожидания. Без команды, без плана, с фоморами вокруг, с Самайном в теле Суини – у них оставался только один выход, как его остановить.

– Хватит, – повторил Купер, не отрывая от Самайна взгляда.

Норман опустил глаза – мимо лежащего у него на коленях Доу, мимо Кэла и Купера, мимо тварей, рыщущих вокруг. Он держал его, направив на Купера, а затем на него прыгнули и… Куда он откатился?

Пистолета рядом не было.

– Отдай его, – слабым голосом потребовал Купер. – Ты обещал.

Оставался тот, что отбил у Кэла Купер, – но он был слишком далеко.

– Ты дал гейс, что отдашь его, если я все сделаю.

Но у Кэла не было шансов – на нем не было кровавой маски, а значит, Самайн знал все, о чем тот думает. Ни одного шага на опережение.

– Ты сделал не все, и ты это знаешь, Тедди.

Когда Самайн заговорил, этот голос – потусторонний, нечеловеческий – змеей обернулся вокруг шеи Нормана, хотя обращался даже не к нему.

– Малыш Брайан в обмен на тебя. Таков был уговор.

Значит, шанс сделать хотя бы что-то был только у Нормана.

– Так что ответь мне, Тедди… готов ли ты?

Он должен убить Купера, прежде чем Самайн вселится в него.

* * *

От верхней одежды пришлось избавиться – и теперь Киаран дрожал всем телом. Дрожь была такая сильная, что стучали зубы, а руки ходили ходуном. Даже когда, уже закончив, мистер Райс накинул на него куртку, это не помогло.

Холод пробирал до костей. Киарану думалось, что он умрет раньше, чем сможет довести дело до конца.

Символы, нарисованные кровью, бежали вдоль его шеи, спускались по голой груди и плечам, перетекали на руки и заканчивались у кромки брюк. Предназначения их Киаран не знал – и не стремился. Мистер Райс сказал, что они сработают, значит, они сработают.

Они должны были сработать.

Голос мистера Райса, зачитывающий заклинания, едва слышался из-за дрожи собственного тела; но никакой холод не имел значения.

Киарану нужно было продержаться.

И он продержится.

* * *

Теодор видел Брайана.

Даже сквозь черты, искаженные Самайном, даже сквозь эту нечеловеческую улыбку – ничего из этого не могло изменить то, что это лицо принадлежало Брайану.

– Готов ли ты? – спрашивал Самайн, но Теодор слышал не его голос.

Брайан – все, что сейчас было важным.

С того самого дня, как они подружились в школе. С тех пор, как он стал единственным, кому Теодор рассказал свой секрет: о снах и видениях, о силуэтах, которые появляются на самом краю зрения каждый раз, стоит перестать фокусироваться. О людях, разговаривающих с ним ночью и иногда – днем. С той ночи, когда Теодор убил своих родителей, с того дня, когда Брайан остался всем, что у него было.

С того момента, когда он услышал зов через океан – от друга, попавшего в беду.

Ничего больше не имело значения.

Зная это, Самайн широко улыбался.

Но и это тоже не имело никакого значения.

– Если ты согласишься, он выберется отсюда.

Голос Махелоны поймал его на первом шаге.

– Он держит тебя за яйца, чтобы получить твое тело.

И этот голос звучал с трудом – потому что Теодор крепко сжимал каждую его мышцу, не давая Махелоне сойти с места. Стоит разжать хватку, и он погубит Брайана.

Теодор действительно хотел им помочь.

Он хотел это остановить – иначе не стал бы помогать Махелоне выбраться из леса. Не стал бы просыпаться, когда она попросила его об этом. Он правда надеялся, что они успеют сделать хоть что-то – и тогда ему не придется рисковать столькими жизнями.

Пытался поверить, что Роген сможет спасти Брайана за него, – но с самого начала надеяться на это было ошибкой. Никто не смог бы освободить его от этого долга.

Теодор сделал еще один шаг. И еще.

Каждый приближал его к центру пещеры. Твари инстинктивно расступались, увиливали в стороны, прятались по теням, избегая света костров. Теодор чувствовал, как покачивается на нетвердых ногах при ходьбе; пленение Махелоны забирало остатки сил.

– Как только ты согласишься – все кончено.

«Я знаю, – хотел сказать Теодор. – Конечно, я это знаю».

Самайн мог получить любое тело, но ни одно не выдержало бы достаточно долго. И ни одно не подходило ему так, как подходило тело Теодора.

Колдуны рождаются на границе – идеальный канал связи для сущности, которая обитает сразу в двух мирах. Ни тело человека, ни тело монстра не подходило так хорошо, как тело колдуна.

– Ты агент Управления, Купер. Ты агент.

Мне уже никогда не быть агентом, и ты это знаешь.

Но не было вещи, на которую сейчас Теодору было бы плевать сильнее; и он сделал последний шаг на середину – не к Самайну, а к Брайану.

Костры вокруг вспыхнули, взметнулись вверх, затрещали, залив звуком всю пещеру от края до края, – и Теодор взметнул ладонь к лицу, закрывая глаза от света, ставшего невыносимым.

А когда костры опали, тела в них перестали быть застывшими. Теодор почувствовал, как само пространство и время в этом месте искривляются – в груди заломило, чужая сила сдавила кости и мышцы, и Теодор с трудом удержался на ногах.

Тела начали сгорать – быстрее, чем это должно было происходить в реальности. Кожа слезала, кости чернели и истончались прямо на глазах. Пожирая плоть, огонь изменялся – Теодор чувствовал, как, напитываясь миазмами, он становится плотнее и тяжелее. По шее побежали мурашки.

Огонь начинал холодить.

Брайан – Самайн – медленно поднял руку и потянул ее к груди. К сердцу – и ломота внутри превратилась в сосущую черную дыру. Нет, нет, нет!

Вспышка рационального – он не причинит ему вред, не убьет, это была сделка – не могла справиться с нахлынувшим страхом. Но руками Брайана Самайн лишь скользнул под полу ветровки – сначала одну, а затем другую – и вытащил наружу нечто, осыпавшееся мелкой пылью.

Он медленно развел руки, словно святой, – и пыль замерла, плавно зависнув в воздухе. Теодор опустил взгляд на его ладони.

Вот почему они ничего не нашли в подвале.

«Ты бы не позволил нам их найти, – мысли были безучастными. Теодор не мог заставить себя чувствовать ни разочарования, ни досады. – Конечно, ты забрал их сам».

В ладонях его лежали кости.

Маленькие. Ломкие. Серые, усыпанные тысячелетней пылью, уже утратившие форму, обглоданные временем. Кое-где они слиплись и срослись под наплывами металла: золото бликовало в свете костров.

Сила, исходящая от этих костей, заламывала витки пространства, изгибала и кривила его. Воздух сделался вязким, как патока, и каждый вдох проходил с усилием, с натугой. Теодор смотрел, как на золоте в чужих ладонях вспыхивают крохотные отблески костров.

Он здесь. Прямо здесь.

Не в Брайане, нет, его внутри никогда и не было, – а в этих запеченных в золоте костях.

И пространство, и время – все тяжелело вокруг его обнаженного присутствия, и Теодор едва удерживал себя на ногах. Самайн прожигал границу между астральным и физическим, разрывал ткань бытия – и кости, застывшие в полураспаде, стали центром тяжести этого мира.

Но эта костяная клетка скоро перестанет быть его тюрьмой.

Теодор ощущал это сильнее всех. Тяжесть, придавливающая его к земле, заставила забыть об этом – о том, что обычные люди не так сильно подвержены влиянию Той Стороны. Они могли двигаться – он не мог. И вспомнил об этом слишком поздно.

Стремительный рывок на краю зрения, мелькнувший силуэт Эшли – и выстрел. Один. Чистый, безупречный, техничный. Теодор почувствовал его нутром, как чувствуют конец сновидения или приближение собственной смерти: Эшли не промахнется.

Эта пуля должна была попасть ему прямо в сердце.

Но не попала.

Одно из существ бросилось наперерез – мелькнуло, не успел Теодор толком повернуться, и прыгнуло. Звук выстрела бесцельно угас, и Эшли замер с поднятым пистолетом, прежде чем обхватить голову руками и рухнуть. Сила, которую Эшли не видел, но видел Теодор, придавила его к земле, распластав на коленях.

– Зря, Норман.

Голос Брайана раздался прямо в голове – и в его собственной, и в голове Эшли, и в голове Махелоны, которого Теодор едва продолжал удерживать на месте.

– Не по-товарищески.

Тварь, приземлившаяся рядом, неожиданно начала подниматься. Теодор слабо отшатнулся, с удивлением наблюдая, как она встает на задние лапы. Нет, не лапы – ноги; несмотря на то что она была покрыта черной плазмой, как и остальные, ее силуэт сохранял куда больше… человеческого.

И когда тварь поднялась – высокая, с подрагивающими конечностями, слегка покачивающаяся, – Теодор понял, что отличает ее от остальных. Она не была прошита жилами насквозь: чернота пока только покрывала ее, как густой мазут, но не было в ней шевелящейся, вздрагивающей под кожей инородности. В лице, полностью черном, угадывались человеческие черты.

Знакомые черты.

Сердце Купера надрывно пропустило удар – и, кажется, этот пропуск эхом отозвался в груди чужого тела: в том, что стояло перед ним, закованное в густую, вязкую черноту.

Он ни разу не видел ее в реальности – не лицом к лицу, не так, чтобы дотронуться рукой. Но это было неважно: он знал каждую линию этого лица. Он видел его во снах сотни раз – то ясным, то расплывающимся. Он видел его изнутри – в те моменты, когда их границы смешивались и ее эмоции становились его, а его начинали принадлежать ей. Он делил с ней на двоих одни и те же приступы страха и вспышки гнева, тугие клубки вины, тяжесть безысходности.

Он был в ее голове, и она – в его. Он знал, как она дышит, когда боится, и как задерживает дыхание, когда злится. Он знал, как дрожат ее пальцы, когда она тянется за оружием, и как она медленно поджимает губы, если хочет соврать. Он знал все – и все это было сейчас перед ним, вывернутое наизнанку, закованное в черноту.

– Джемма, – выдохнул Эшли, все еще держась за голову.

Теодор медленно оторвал взгляд от черноты на ее лице и перевел его на Брайана. Костер снова вспыхнул.

И в этом красном зареве улыбка Самайна разошлась от уха до уха. По подбородку, от лопнувшей щеки, потекла струйка крови.

– Я же сказал, что теперь все в сборе. Круг завершен.

И бросил кости в огонь.

* * *

Медальон лежал на ее широкой обветренной ладони – круглое золото, пустое с обеих сторон. Тонкий диск, который Джемма оберегала все это время.

Здесь, в этом месте, золото не бликовало и не отражало свет и оттого казалось таким же серым и нереальным, как и все вокруг.

Но медальон лежал у нее на ладони.

А значит, там, в реальности, Самайн не снял его с нее.

– Ты знаешь, как это сделать? – спросила Джемма.

Они стояли рядом, уставившись на ее ладонь.

– Он связывает меня с сознанием Тедди, не с моим телом. Но если они близко… можно попытаться… потянуться к своему телу через него.

– Ты знаешь, как это сделать? – повторила она вопрос.

Суини кивнул. Затем неожиданно спросил:

– Ты… ты ведь агент? – Его лицо было очень близко, когда она подняла к нему взгляд. – Как тебя зовут?

Если бы Джемма помнила, что такое смех, ее бы это насмешило. Она знала о них все – о Теодоре Купере и Брайане Суини. Знала их так, как они не знали ее. И теперь, в конце пути, ей все равно требовалось представляться.

Но Джемма больше не помнила, как это – засмеяться. И поэтому ответила:

– Джемма. Джемма Роген. Ликвидатор, Западный офис. – Слова слетали с языка, но Джемма не дала себе вслушаться в их смысл. Всего этого больше не существовало. – Нас прислали в Ирландию, чтобы найти вас.

– Джемма, – повторил Суини. И кивнул на медальон. – Джемма, скорее всего, если кто-то из нас сможет дотянуться до своего тела…

– Он исчезнет отсюда, – закончила Джемма. – Я это понимаю.

Они снова опустили взгляды на ее ладонь. Призрачный шанс, давший надежду, – но только одному из них.

– Я аналитик, – покачал головой Суини. – Я не смогу ни изгнать Самайна, ни справиться с кем-либо, если возникнет угроза.

«Это должна быть ты» – то, что он не сказал, повисло между ними тяжелым решением. Наверное, мельком подумала Джемма, ты должен быть альтруистом, чтобы отказаться.

Или тем, кто не хочет отсюда выбраться.

Тем, кому не за чем выбираться.

– Единственное, что ты должен сделать, – сказала она в ответ, – это найти Купера.

Они встретились взглядами.

– Найди Тедди.

Сделай то, что делал всегда. Ты следовал за ним всю его жизнь – и кто такая Джемма, чтобы забирать у Купера это? Она сама лишилась самого важного и не сможет заставить себя отнять это у другого.

– Я обещала ему, – сказала она, взявшись за его плечо. Суини хотел что-то сказать, но Джемма не дала: – Обещала ему, что найду тебя.

И нашла.

Хоть что-то сделала правильно.

– Помоги мне исполнить обещание, хорошо?

Помоги мне. Помоги, чтобы все, что я натворила, не было напрасным.

– Это должен быть ты.

Суини закрыл глаза, не выдержав ее взгляда, – Джемма не знала, что он там увидел, да и не хотела знать. Ее это уже вовсе не волновало.

– Ты, Брайан.

Она расправила цепочку, держа ее в руках в последний раз.

– Ты – все, что имеет для него значение.

И накинула на него медальон.

* * *

Он стоял в круге света – под треск костров, под всполохами ледяного пламени, в пульсирующем центре мироздания. Все сошлось к одной-единственной точке: вот она, цель.

Конец пути.

То, ради чего он предавал и лгал. Ради чего когда-то заснул, а затем долго и мучительно просыпался. Все было здесь. Все сошлось в одну фигуру напротив – в шаге от него.

– Твоя последняя часть клятвы, Теодор.

И он был готов сделать этот шаг.

Он не знал, выживет ли после этого сам. Возможно, Самайн уничтожит его, как только он станет бесполезен, а тело – непригодным. Но это с самого начала не имело никакого значения.

– Купер!

Плевать.

И Теодор сделал этот самый важный, последний шаг – а потом лицо Брайана изменилось.

Сначала поплыла линия губ: улыбка сорвалась, словно с крючков, растягивающих ее. Затем дрогнули веки, опустились, и когда поднялись снова – это были глаза Брайана.

– Тедди.

Он знал каждую его морщинку, каждую черту в нем, как знает изгиб собственной ладони. Бесконечность назад, когда все еще было хорошо, – в тот день, когда они прощались перед отъездом в аэропорт, он видел это лицо в последний раз.

– Это я, Тедди.

Конечно, это ты.

– Мне так жаль… – Он покачнулся вперед, и Теодор машинально подставил руки, хотя сам еле стоял.

Брайан ухватился за его предплечье, другой рукой сминая свитер на своей груди: да, боль в ней Теодор чувствовал вместе с ним. Самайн стискивал его, стремился вернуть контроль над телом – рвался назад, пытаясь вернуть власть над марионеткой. Вряд ли Брайан продержится долго. Теодор открыл рот, чтобы сказать, что все в порядке. Что осталось только произнести слово – и все закончится. Брайан успел раньше:

– Не делай этого.

– Ты не умрешь, – хрипло сказал Теодор, чувствуя, как шатается сам под чужим весом.

Брайан сжал его руку, с трудом выталкивая слова:

– Он убьет всех… если ты ему… позволишь. Случится это…

Теодор хотел остановить его. Закричать, схватить, стиснуть его плечи, заставить замолчать – но не мог даже сдвинуться с места.

– Случится это… сейчас. Или через год.

Теодор открыл рот, чтобы возразить, но Брайан поднял глаза, и взгляд его вытеснил любые жалкие объяснения. Таким взглядом он смотрел на него, когда говорил: «Это не твоя вина».

«Мы со всем разберемся».

Брайан смотрел не так, словно Теодор пришел спасти его. Он смотрел так же, как и всегда, – когда сам, раз за разом, спасал Теодора. В детстве, когда он был испуган; в больнице, когда ненавидел себя; на похоронах родителей. В любой момент их жизни – это Брайан был тем, кто его спасал.

Голос Теодора затрясся:

– Я н-не могу…

Я не могу потерять тебя.

Ты был единственным человеком, пошедшим за мной в темноту. Ты был тем, кто провел меня сквозь нее. Моим единственным другом.

Ты – все, что у меня было; все, что у меня осталось.

– Ты можешь.

Уверенность в голосе Брайана прозвучала сквозь слабость и боль, сквозь тяжелое свистящее дыхание.

– Это все не будет иметь… никакого смысла. Не для меня. Столько людей…

Столько людей погибнет, прежде чем кто-то успеет его остановить. «Я знаю, на что иду, – хотелось сказать Теодору, – я понимаю». Было бы легче, если бы он не понимал. Было бы проще, если бы не осознавал, что делает – и какой ценой.

Новая волна удушающей силы захлестнула пещеру. Чужая мощь продавливала реальность, и на этот раз они оба не устояли на ногах: Брайан повалился на каменный пол, с трудом глотая воздух, и Теодор упал на колени следом. Дрожащей рукой он повернул к себе Брайана за плечо – по подбородку у того текла тонкая черная нить.

Нет, нет, нет!

– Я не могу, – едва выдавил Теодор.

– Ты можешь, – задыхаясь, повторил Брайан. – Потому что… я прошу… тебя. Пожалуйста, Тедди.

Мысли в голове замедлялись, голос Брайана дробился на слоги, звук – на тональности. Пальцы отнимались. Теодор с трудом услышал собственный голос сквозь звон в заложенных ушах:

– Я отдам ему тело.

Но так же плохо, как слышал себя, он хорошо услышал голос Брайана. Тот смотрел на него так же, как смотрел всю жизнь.

– Нет. – Со сжимающим сердце пониманием. – Помнишь? Ты не м…

Брайан не смог закончить.

Чужая воля, бесформенная и тяжелая, сминала ткань реальности, наваливалась на них сверху, мешая дышать и думать. Черты лица Брайана дрогнули, исказились, а звон у Теодора в ушах стал нестерпимым – и он зажал их руками, наблюдая, как закатываются глаза Брайана.

Ты не монстр.

Вот что он не успел сказать.

Напряжение в воздухе, скручивающее внутренности, заставило Теодора упасть на камни, продолжая прижимать руки к голове. Реальность разламывалась и скручивалась, слезы текли по лицу – от боли и осознания, перед каким выбором Брайан его оставил. Мир накренился, и Теодор ощущал себя скользящим по камням вниз, и только слова, продолжавшие крутиться в голове, с трудом удерживали его на месте.

Ты не монстр. Ты не монстр.

Не монстр.

Он столько раз слышал, как Брайан это говорил. Как раз за разом убеждал, как твердил, как доказывал. Эта уверенность Брайана в нем – единственное, что вело Теодора за руку сквозь всю его жизнь, даже если он сам в это не верил.

Ты не монстр.

– Ты знаешь, что это не так, Тедди.

Голос Брайана зазвучал поверх его головы, откуда-то из темноты за зажмуренными глазами. Но Теодору не требовалось открывать их, чтобы знать: Брайана в этом голосе больше не было.

– Ты можешь его спасти.

Пальцы стали липкими, как будто испачкались в смоле, хотя ничего не касались. Все тело вспотело, но пот был холодным и густым, как от сильной лихорадки.

– Ты…

– Я отказываюсь.

Он едва смог поднять голову. Брайан – Самайн – снова стоял прямо над ним, словно идол, перед которым Теодор распластался, как в молитве. Улыбки на лице больше не было – восковая маска скривилась в ярости.

– Я отказываюсь, – повторил Теодор.

И, как жидкий яд, Самайн стек с кожи Брайана – по скулам, по глазам, по губам, пока лицо снова не стало чистым.

Еще секунду Брайан стоял на ногах. Сделал вдох. Наклонился вперед, как будто хотел что-то сказать, – и затем медленно осел прямо в руки Теодора. Безжизненная тяжесть в руках выбила из него первый всхлип. Сдавила горло, перекрывая воздух.

Костры вокруг них взвились ввысь, разъедая последние песчинки тел и костей.

Теодор закрыл глаза, обнимая тело Брайана и продолжая плакать.

Красное за веками вспыхнуло последний раз – и Самайн освободился.