Киаран не озаботился закрыть за собой вход в палатку. Руки подрагивали – он и с тем, чтобы ее открыть, справился с трудом.

Холод ударил в разогретое лицо, тут же вцепился в щеки и шею. Киаран выполз на коленях, поднялся, игнорируя дрожь, и оглядел пустую поляну в поисках мистера Райса.

Без толпы охотников она казалась огромной и полной устрашающих теней – и даже большой костер, который раньше словно заливал все тут светом, неожиданно стал маленьким, окруженным стеной темноты. Ни мистера Райса, ни Джея нигде не было.

Сердце Киарана начало тяжелый разгон. Бух, бух, бух – и с каждым нарастающим ударом билось все быстрее.

За начинающей кружить голову паникой Киаран разглядел борозды на земле – глубокие, ровные, идущие округлыми линиями. Кто-то чертил круги. Нет, три, три круга. Три цели, три круга, пересекаем, а не вписываем… Мистер Райс уже начал готовиться к ритуалу. Но где тогда…

На нетвердых ногах Киаран вышел к центру, ближе к костру, и взгляд его нервно рыскал по темным углам поляны, тихим пустым палаткам, деревьям. Где тогда агенты?!

А затем снова раздался треск, и Киаран замер как вкопанный.

Шум шел откуда-то из-за палаток – оттуда, куда не добирался свет костра, правее от его плеча. Киаран не мог заставить себя повернуть туда голову, но он слышал, знал: там что-то было.

Под тяжестью медленных шагов ломалась ветка за веткой. Каждый раз чуть ближе, каждый раз – чуть громче, и с каждым разом самообладание Киарана таяло все сильнее. Он должен бежать, спрятаться – он не сможет развернуться к этому лицом, он больше не…

На периферии зрения, посреди размытого красного пятна, мелькнуло что-то черное, и Киаран вздрогнул, готовый броситься прочь. Он вздернул голову, ожидая, что на него вот-вот накинутся, – но что-то черное обрело рост и форму.

Мистер Райс остановил его ладонью. Не двигайся, говорила эта ладонь. Не шевелись.

И Киаран послушался.

Они долго стояли, глядя друг на друга, на противоположных сторонах костра. Взгляд мистера Райса был направлен не на Киарана – правее, к палаткам, туда, откуда раздавались медленные звуки приближающейся угрозы.

Киаран не разрешал себе отвести глаза от его ладони – казалось, только она удерживает его на месте, чтобы не броситься прочь.

Но, даже не разрешая себе смотреть, он все равно чувствовал приближение чего-то. Как оно вышло из-за палаток. Как ступало в темноте по земле. Как подходило ближе. Киаран ощущал холод и смерть, и горло его, там, где давным-давно срослось, болезненно пульсировало. И пока он ждал…

…в круг света от костра медленно ступило чудовище.

* * *

Подвал встретил их запахом мокрой земли, сгнившего дерева и старого железа. Воздух внутри был тяжелым и плотным, забивался в нос и горло. Кэл, спускавшийся первым, двигался медленно, прислушиваясь к тишине. Купер шагал за ним, светя фонариком по сторонам: сначала по потолку, потом вдоль стен, освещая углы, словно даже спустя сто лет в них кто-то мог прятаться.

Он убедился, что там пусто, как раз к тому моменту, как Кэл осторожно ступил на каменный пол. Свет его фонаря двинулся по комнате, освещая нетронутую пыль, мусор, мелкую прогнившую мебель.

Почти в самом центре, в полутени, там, где под слоем копоти и пепла отразился слабый металлический отблеск, стояло нечто. Даже вековая грязь не смогла скрыть тусклого мерцания – и Кэл понял, что не ошибся в своих подозрениях.

Фонарь Купера качнулся, и свет лег прямо на изуродованное золотое лицо.

* * *

Сначала не было ничего.

Ничто не началось, ничто не закончилось – она просто существовала в бесконечной точке, наполненной густым неподвижным туманом.

Не было ни боли, ни покоя, потому что и то и другое подразумевало присутствие чувств, но чувств тоже больше не было. Джемма лежала, будто запечатанная в этом состоянии, лишенном температуры, тяжести и направления, – и все, что окружало ее, отдавало вечностью, которую невозможно было осмыслить, потому что мышление тоже стало чуждым процессом.

Она почти заснула. Разум – что-то, что пока не исчезло полностью, – до сих пор бодрствовал, но это ненадолго. Джемма лежала на спине и, как ни странно, все еще знала это. Камень под ней был ровным, будто отшлифованным. Плоская прямоугольная выемка в центре чего-то огромного – место, где должно было что-то закончиться. Место, где уже ничего не начнется.

А затем внутри камня – в том самом, который ее держал, в котором она лежала, – что-то дрогнуло. Нечто, похожее на звуки вибрации материи… Стук.

Это был стук.

Прошло время – или его не было вовсе, – прежде чем стук повторился. В этот раз он отозвался ближе, яснее, прямо под ухом, внутри черепа, в груди. Как будто кто-то постучал по камню под спиной Джеммы – или по ней самой.

Третий удар прозвучал чуть громче. И уже не исчез сразу – его эхо ползло по пространству, заставляя туман всполошенно шевелиться. Снова и снова, оно повторялось, вытесняя тишину, мешая Джемме погружаться все глубже в сон. И вот уже кажется, будто вся пещера, туманные облака, вся каменная плита, в которую Джемма впаяна, вся черная порода под ней, бьется в судорогах.

Что-то изменялось. Бесконечный покой, в котором она почти растворилась, начал подрагивать: вибрацией, проходившей через все сущее, она чувствовала этот сдвиг.

И начала просыпаться.

Сдвиг, да. Точно. Кто-то положил ладонь на самую суть того, что держало Джемму здесь, в этой черной неподвижной тишине, и медленно, терпеливо начал сдвигать. Порыв воздуха, которого здесь не должно быть, прошелся над ней, сбив дымную туманную завесу. Извне прорвался запах выветрившейся земли, влажности, пыли и человеческих тел; запах настоящего, в котором что-то ломали и расчищали. Джемма не знала, как смогла это почувствовать, – она больше не обладала ничем, что могло чувствовать, – но она слышала, она ощущала.

А затем, сквозь белую дымку, увидела.

Лицо Кэла, склонившееся над ней.

* * *

Это была статуя.

Точнее, ее попытка.

– Это не он, – первым сказал Купер, разрывая тишину подвала.

Не Самайн.

Стоило догадаться: стоящая посреди подвала золотая фигура ничем не напоминала работу пиктов. Лицо ее поплыло и не было похоже на тот каменный слепок, что они нашли в пещере.

– Это золото из пещеры. Йен нашел его внизу, – ответил Кэл, медленно обходя вокруг, взбивая ногами волны пыли. – Поднял сюда, наверх. И переплавил.

В темноте подвала эта перекошенная пародия на статую казалась зловещей. Вся она будто вздулась на вдохе и так и застыла – широкая, тяжелая, с бурыми прожилками в металле, как если бы ее лили в спешке. Позади, как оказалось, и вовсе не было деталей – спина заканчивалась не оформленными лопатками, а просто стекала вниз, как расплавленная свеча. Фигура была не завершена, как будто ее творца кто-то прервал. Или как будто он не знал, что делает.

И все же вокруг было много следов. Металл. Пустые тигли, осколки оплавленного стекла, разбитая форма.

– Но зачем переплавлять сосуд? – пробормотал Кэл.

Может, он не был экспертом в том, по каким законам работают демонические объекты, но его знаний хватало, чтобы понимать: для распечатывания духа уничтожение сосуда обычным способом не подойдет. Трансформация – тоже. В чем причина?

– Хороший вопрос, – сдержанно ответил Купер.

Это заставило Кэла обернуться. Купер смотрел на него с тем выражением, которое у него уже бывало, – цепким, выжидающим, будто следящим за тем, куда пойдет мысль Кэла дальше.

А значит, у Купера уже был ответ, который он не мог произнести сам.

– Самайн проник Йену в голову, чтобы он заманил сюда деревенских, – начал на пробу Кэл. – Значит, статую он поднял не вопреки воле Самайна.

Если Норман за это время ему что-то и вталдычил, так это то, что у любого вопроса есть предшествующая ему логическая цепочка. И Кэл запомнил: иногда не нужно сразу бросаться решать вопрос – нужно потянуть за эту цепочку, и она сама выведет тебя к ответу.

– Ты расплавляешь металл, чтобы превратить его во что-то новое, – продолжил мысль он, останавливаясь рядом с лицом статуи. – Йен раздарил кучу золотых побрякушек соседям, пытаясь убедить их, что тут есть золото. Но если статуя была сосудом, то важно было бы сохранить ее в целости. А значит…

Купер кивнул прежде, чем Кэл закончил мысль.

– Статуя – не сосуд.

Ты расплавляешь металл не только для того, чтобы превратить его во что-то новое.

– Ты расплавляешь металл, чтобы достать то, что внутри.

Когда ответ вырвался в воздух вместе с клубом пара, растекающимся в фонарном свете, Купер кивнул еще раз. На его лице отобразилось облегчение, и он тут же обвел фонарем комнату:

– Нам нужно здесь осмотреться и…

– Подожди, – остановил его Кэл. – Есть еще один вопрос. Зачем в таком случае пытаться выплавить еще одну?

Фонарный свет вернулся к лицу жуткой статуи. Глаза – выдавленные ямки, неровные, асимметричные. Губы растеклись по подбородку, рот искажен в подобии крика.

– Из того, что наговорила Норману бабуля-призрак, я понял только то, что Йен был тот еще дьявольский адепт. – Кэл потер подбородок, снова обходя статую вокруг. – Самайн долгое время не превращал его в черную тварь, и, видимо, мужик маленько поехал крышей.

Цепочка еще не закончилась. Было куда тянуть.

– Еще Норман сказал, что бабуля была особенной. И что Самайну нужны особенные люди.

И постепенно из темноты начал показываться ужасающий в своей очевидности ответ. Они ведь все это подозревали. С самого начала, как раздался крик в ту морозную ночь.

– И что Йен ошибся… И бедняжка-потеряшка особенной не была.

Купер нахмурился в недоумении:

– Бедняжка-потеряшка?

Имени Кэл вспомнить не мог: оно растворилось в памяти, как будто все это происходило с ними слишком давно. Эмбер? Эмили? Что-то похожее, но с ирландским колоритом.

– Дочурка его. Пропала однажды ночью. Йен заявил, что она потерялась в лесу.

Наконец Кэл понял, почему статуя казалась жуткой. Не потому, что была страшной – в жизни он повидал достаточно лиц без глаз, без губ, даже без кожи. А потому, что с самого начала не была похожа на статую – и вовсе ей не являлась. Вмятины на скулах, проваленная щека, неровный подбородок – все говорило не о литье. Не об умелой руке. Не об абстрактной форме.

– Вы имеете в виду…

Кэл покрепче сжал прут и сделал шаг назад. Примерился.

– Ну-ка отойди.

– Махелона!

Но окрик Купера пронесся мимо, когда Кэл уже обрушил удар на золотое плечо. Звук металла о металл почему-то не был звонким – глухой, жесткий, почти мясной треск, как если бы он бил по кости. Золото треснуло у основания шеи, вверх взметнулась пыль.

Он ударил еще раз, чуть левее. И еще – сильнее, затем еще.

На пятом ударе корка над плечом лопнула, обнажив что-то темное. Кэл продолжал бить: ребро за ребром, вдоль ключиц, по локтям. Он слышал, как золото осыпается на каменный пол, как его удары возвращаются глухим эхом от сводов подвала.

Золото крошилось, ломалось. Поддавалось.

И под ним – под ним начинала вылезать правда.

Темные, засохшие, как бумага, кости. Клочки ткани, вросшие в плечи и грудную клетку, словно плоть впитала в себя одежду. Провалившиеся ребра. Часть черепа, местами вплавившегося в золото.

Эмер, вспомнил Кэл. Ее звали Эмер.

Девочка, которую в подвале собственного дома родной отец залил раскаленным золотом.

* * *

Норман стоял напротив Бена – и смотрел, как с его руки все капает и капает чернота. Капли становились все больше и текли все быстрее – до тех пор, пока рука полностью не почернела.

– Бен, – слабо позвал он.

Тот рыкнул:

– Все продолжаешь мямлить?!

Туман сгущался. Висел над сугробами, застревал в уцелевших рамах, вылизывал мокрое гниющее дерево. Дома теряли форму, очертания расплывались, и в этом медленно разрушающемся мире Бен… Бен разрушался тоже.

По шее его уже ползли черные вены, пробираясь из-под воротника, и у Нормана не было достаточного воздуха в легких, чтобы сказать ему об этом. Бен попытался сделать к нему еще один шаг – но его плечи странно перекосило, словно что-то тяжело потянуло его за ту руку, с которой текло. Он раздраженно дернулся, снова рявкнул:

– Да что у тебя вечно… за идиотское… лицо… Чего ты… так на меня уставился?!

Слова выходили странно, невнятно. Бешено вытаращенные глаза казались слепыми в своей злости – и Норману почему-то подумалось, что Бен сам уже не отдает себе отчета, что говорит.

Он не мог пошевелиться. Не мог поверить, что это действительно происходит.

Опять.

– Чего! Ты! Уставился!

А потом хрустнул снег – и в следующую секунду Бен ударил.

Он налетел без предупреждения, как животное, сорвавшееся с цепи, и Норман не успел ничего предпринять. От удара в грудь он полетел назад – и обрушился на землю, отбивая спину и руки о щебень и снег. Воздух выбило, зрение дернулось вместе с очками: небо качнулось, развернулось и поглотилось лицом Бена, нависшим сверху.

– Бен, не надо…

Норман пополз назад, руками отталкиваясь от земли. У Бена вырвался легкий хрип вместе с паром изо рта, на секунду скрывшим бешено вращающиеся глаза.

– Не надо, пожалуйста…

Норман заставил себя подняться, все еще пятясь назад. В бедро уперлось что-то твердое из кармана куртки. Пистолет, понял Норман. У него с собой пистолет.

– Бен, это я! – Норман даже не хотел думать об этом пистолете. – Бен!

Он знал его десять лет. Знал, как Бен запирается в спортзале, потеряв кого-то на задании. Знал, как тот злится, когда супервайзеры не разрешают действовать так, как ему кажется правильным. Как его машина пахнет освежителем и табаком – Норман не раз ездил в ней от штата к штату.

– Стой, – карман наливался тяжестью все сильнее, – стой, приди в себя…

Но Бен снова двинулся, и рука Нормана оказалась в кармане быстрее, чем приказ себе этого не делать дошел до мозга. Пистолет лег в ладонь, но дуло, поднявшееся к Бену, ходило ходуном.

Норман не хотел стрелять.

Он бы отдал что угодно, лишь бы ему не пришлось делать этот выстрел.

Бен все еще держался за свое плечо. В месте, где пальцы сжимали ткань, куртка начала расползаться по швам. И когда Норман увидел, что появляется из-под нее, его желудок скрутило.

Жилы. Черные, влажные, похожие на смолистые лианы, они двигались внутри, и это движение заставляло Бена то и дело вздрагивать.

Пистолет в руке Нормана стал до невозможного тяжелым.

Все повторялось. Все снова повторялось.

Почему, почему, почему это место раз за разом пыталось заставить Нормана кого-то убить?! Какой в этом смысл, почему Он не убьет их всех сам?!

Бен невнятно зарычал и покачнулся, а затем сделал выпад вперед – слишком быстрый, и Норман едва успел отскочить в сторону.

– Стреляй! – раздался оглушительный крик. – В человеческую часть!

И Норман выстрелил.

Звук был точно такой же, как и в прошлый раз. Обжег перепонки, отдался дрожью в пальцы, разорвал мир оглушающим звуком.

Он знал, что Бен мертв, еще до того, как его тело рухнуло. Как в замедленной съемке, это падение длилось для Нормана целую вечность.

И когда голова Бена коснулась земли, Норман наконец понял.

И ужас от простоты открывшегося перед ним откровения был оглушающим.

Норман не сразу смог броситься к Бену – он отстраненно наблюдал, как первым возле него оказался кто-то другой. Дудж, отрешенно понял Норман. Это она кричала. Наверное, они слишком долго не спускались, и она решила проверить…

Мысль, дикая в своей обыденности, пронеслась мимо, а Норман так и стоял, не в силах сделать и шагу.

Он убил Бена.

Вот так просто.

Норман никогда ни в кого не стрелял – но в Глеаде он убил уже двоих. Первый выстрел был бесполезным: тот человек, турист, был незнакомцем; и его убийство не пронзило Нормана осознанием содеянного. И не должно было – оно предназначалось не для него, а для Киарана. Для каждого из них здесь была расставлена своя дьявольская ловушка.

Его ловушкой оказался Бен. Старый добрый Бен.

Норман глубоко вдохнул – и на непослушных, одеревенелых ногах двинулся вперед, к телу. Он должен был ему хотя бы это: посмотреть в лицо человека, которого убил.

– Мне жаль, Эшли. – Когда он подошел, Дудж уже перевернула Бена на спину. – Черт. Мне правда жаль.

Норман опустился на колени рядом с Беном, не отрывая взгляда от его лица. Смерть стерла с него злость и ненависть – оставила только раздраженную морщину между бровями, будто ей было не под силу ее убрать. Норман попытался стереть ее пальцем, разгладить брови. Раздражительность – не все, что было в Бене. Он был веселым. Ему нравились боевики. В Орегоне у него остались мама, которая названивала ему даже на заданиях, и две сестры.

Которые больше никогда его не увидят.

Это сделал он, Норман. Он.

– Эшли, нам нужно…

– Он не пытается нас убить, – перебил ее Норман, не сводя взгляда с лица Бена.

Это сделал Он – и в этом крылась хитрость всей этой ловушки. Ведь подготовительная часть ритуала долгая, но затем нож опускается одним быстрым движением… Норман же сам говорил так Киарану.

– Что?

– Мы должны повернуть ключ наоборот, – ощущая, как плач, который никогда не вырвется на поверхность, скребет в горле, хрипло сказал Норман. – Наоборот.

– Эшли, вы только что убили человека, я понимаю, но…

Норман поднял голову, поймал Дудж за запястье и дернул, заставляя посмотреть на себя. Та удивленно вскинулась, не ожидав от него грубости, но Норману было уже плевать. Она должна понять, пока не стало слишком поздно.

– Повернуть ключ наоборот, – почти зло повторил он, – это значит сделать все наоборот. Так он открывает эти двери.

Третья дверь – возведение статуй. Сделай все наоборот: разрушь их молотом.

Вторая дверь – место, заключенное в кольцо реки. Сломай идеальный круг, поставив плотину.

– И последний круг – это добровольная смерть двенадцати человек.

Первая дверь – они сами принесли себя в жертву, чтобы запереть тебя в костях. Сотри это: заставь их убить того, кого они не хотели бы потерять.

– Ему нужны двенадцать убийств?

– Двенадцать жертв, – глухо поправил Норман и закрыл Бену глаза. – Ему нужна жертва от каждого из нас.

* * *

Киаран слышал грохот собственного пульса.

И боялся, что тварь тоже услышит.

Он не хотел на нее смотреть, но не мог даже отвернуться: все мышцы забились страхом – не двинуться, не шевельнуться. Если она сейчас поднимет голову и прыгнет на него, как в тот раз, – Киаран даже не бросится в сторону, окаменевший от ужаса.

Тварь медленно шла по кругу. Ее тело изгибалось и дергалось, лоснящееся влажной чернотой в свете костра. Иногда она останавливалась. Резко замирала, словно прислушиваясь, – и продолжала идти. Чем ближе она ступала к Киарану, тем сильнее рвалось его дыхание. Казалось, вместо холодного воздуха он втягивал в себя вкус старой, забытой боли.

«Ты сидишь тут, – шепот миз Роген пробивался сквозь вату из паники и головокружения, – я отвлеку их, и тогда ты заберешься в дом. Ты все понял?»

Он не слышал ее – и она схватила его за щеки одной рукой, пальцы впились в челюсть.

«Скажи, что ты понял меня».

А потом она исчезла – и больше Киаран никогда ее не видел.

От случайной мысли, что мистер Райс тоже может попытаться отвлечь чудовище и Киаран снова окажется один, дыхание сорвалось совсем сильно – вышел сухой, надрывный всхлип. Тварь приподняла голову, и всхлип замер посреди горла.

Глаз у нее не было. В глазницах шевелились черные прожилки, мелко и мерзко ворочающиеся в глубине черепа.

У той, что его убила, глаз тоже не было.

Он не успел среагировать – пистолет, который отдал ему мистер Махелона, оказался бесполезен. Все, что он видел, – это черные зубы в распахнутой пасти за секунду до темноты.

Воздух перестал проходить в легкие. Киаран сделал вдох – и ничего не почувствовал. Воздух касался губ, дул в ноздри, обжигал горло, но не попадал внутрь. Легкие остались пустыми.

Сердце надрывалось так сильно, что вот-вот готово было разорваться.

Тварь наваливается сверху, и кожа под ее лицом шевелится, как осиное гнездо. Пасть дышит холодом и смертью.

Нужно уйти. Нужно постараться двинуться, сделать шаг, затем другой – и убежать. Он не может здесь оставаться!

Он слышит хруст собственных хрящей – и сразу же перестает слышать вовсе: только гул, как если бы череп опустили в реку подо льдом.

Круг чудовища подходил к концу – еще чуть-чуть, и оно окажется прямо рядом с Киараном. Звуков вокруг больше не было – только хруст его костей под чужими зубами. Мокрый чавкающий звук.

Беги. Беги. Беги отсюда, беги, ну же!

Киаран вздрогнул от металлического грохота – и не смог удержать свое тело, обернулся. Ровно в этот же момент монстр бросился на источник звука – но это оказалась лишь кастрюля, откатившаяся от удара о дерево. Удара?..

Когда холодная хватка сомкнулась на его руке, Киаран не смог вскрикнуть – чужая рука плотно закрыла ему рот.

– Дыши, – едва слышно, так, будто звука вообще не было, сказал мистер Райс.

Плещущаяся паника отступила, как волны от берега, – и Киаран смог втянуть воздух носом. Рука все еще крепко лежала у него на лице и держала за предплечье, но чужое присутствие рядом заземлило и разогнало воспоминания. Он не там, не в той чаще. На нем кровавая маска.

И сейчас ему нельзя двигаться.

Когда Киаран смог кивнуть – мышцы наконец неохотно послушались, – мистер Райс убрал руку, но ни на дюйм не отодвинулся. Только кивнул на лес.

В просветах между стволами возникли новые тени. Сначала две – сгорбленные, на четвереньках, резкие, словно рисунки углем в прыгающем свете костра. Потом еще. Они ступали без звука, пока не касались земли вытянутыми черными ладонями-лапами. Тогда ветки ломались под нечеловеческим весом, и звук хруста шел по коже Киарана горячей колючей волной.

Сначала две. Потом еще одна. И еще. Потом…

Он перестал считать.

Костер взмыл вверх за его спиной, и Киаран увидел, как чудовища медленно заполоняют поляну.

Самайн знал, что они где-то здесь.

И искал их.

* * *

Свет фонаря то и дело выхватывал кирпичные стены, выложенные вручную: плотно, ровно, с намеком на педантизм. Углы прятались в темноте – луч фонаря до них не добирался.

Справа, в каменной стене, покосившаяся старая печь была вмурована почти намертво. Она напоминала ржавую пасть: дверца погнута, заслонка сбилась с направляющих. Все железо потрескалось от старости и жара. Вокруг лежал толстый слой золы и капель, за столетия покрывшихся грязью. Кэл поковырял пальцем: золото.

Да, у Йена и вправду было очень много золота.

Что произошло бы, если бы Самайн не смог свести его с ума? Если бы Йен вытащил статую, забрал ее и уехал в город, прямо с сосудом внутри? Туда, где Самайн не успел пропитать всю землю, не успел с ней срастись, – ушли бы у него тысячелетия, чтобы сделать это снова?

Или Йен все равно залил бы своего ребенка в это золото?

Они так и оставили Эмер посреди комнаты – молчаливого наблюдателя за тем, как двое американцев перерывают секреты ее отца, спрятанные в темноте подвала. Если статуя не была сосудом, значит, Йен вынул содержимое. И где оно теперь?

Честное слово, Кэлу надоели эти кошки-мышки.

– Интересно. Получается, он думал, что сможет создать сосуд для бога из своей дочери. Иллюстрирует, как дефицит оккультных знаний приводит к трагическим последствиям…

Голос у Купера был отстраненно-профессиональным: судьба девочки его не трогала. Не то чтобы она сильно заботила и Кэла – девчушка померла сто лет назад, тут они были бессильны, – но в Купере чувствовалась отстраненность другого толка. Выученная, такая, в которую оборачиваешь себя настолько плотно, чтобы срослась с кожей. Кэлу она была знакома: ведь у Джеммы точно такая же.

«Мы похожи», – так она говорила. Тогда это казалось ему вздором воспаленного сознания. Но, может, зря.

Кэл осмотрел стеллажи вдоль стен. Тут и там лежали какие-то формы: будто для отливки, только изуродованные временем, покрытые плесенью и слежавшейся сажей. Некоторые явно самодельные – деревянные ящички, в которых когда-то была глина, теперь рассохшиеся и покрытые трещинами. Поверх одной из них виднелся отпечаток: контур ладони, неровный, будто тот, кто его оставил, торопился. Рядом валялись инструменты – длинные щипцы, тяжелый молот с расколотой рукояткой, половина тигля.

Ничего, что могло бы походить на сосуд. Но куда-то ты ведь его дел, Йен? Давай, парень. Подскажи. Где вместилище твоего бога?

– Махелона.

Кэл обернулся на голос из другого угла подвала. Спина Купера перекрывала то, на что он смотрел, и Кэлу пришлось подойти. Это оказался свободный угол стены.

– Кладка отличается, – сказал Купер, указывая на кирпичи. – И замазки тут между ними нет.

На первый взгляд – стена как стена. Та же старая кладка, выложенная кирпичом, потемневшим от времени и копоти, с забитыми пылью швами и рыхлой известью. В узком луче фонаря она ничем не выделялась на фоне других стен подвала: серо-коричневый кирпич, кое-где осыпавшийся, кое-где поблескивавший следами соли. Нужно было обладать натренированным взглядом и внимательностью, чтобы заметить, что с этим куском стены что-то не так, – и Кэл каждый раз отказывал в этом Куперу. Видимо, не стоило.

Фонарь выцепил в левом верхнем углу темную борозду: крошечный зазор, в который, кажется, можно было просунуть ноготь. Как будто один из кирпичей сидел чуть-чуть глубже остальных. Кэл выбрал именно это место: всадил острие прута и со всей силы надавил своим весом. Те поддались, проваливаясь вовнутрь: стена оказалась полой.

– Начинаю понимать, – сказал Кэл, продолжая толкать кирпичи, – зачем Норман все время ходит с кочергой.

Купер, видимо, посчитал ниже своего достоинства что-то отвечать. Только когда Кэл пробил все незакрепленные кирпичи и ногой расчистил то, что свалилось вниз, он пробормотал:

– Ну и куда он идет?

У Кэла возникло чувство нехорошего дежавю, которое, вероятно, стоило испытать еще в тот момент, когда он выламывал кирпичи.

Перед ними открылся уходящий вниз темнеющий проход.

* * *

Джемма медленно и с трудом выныривала – из-под глубинного слоя времени, из туманной толщи. Собственное сознание вползало в нее, тяжело двигаясь в белой многотонной завесе. Она не сразу поняла, что видит: слишком много тумана, слишком размытые линии. Но она чувствовала… движение. Сначала где-то вдалеке, почти на границе восприятия, затем – ближе. Кто-то ходил. Кто-то разговаривал. Кто-то точно был рядом.

И этот кто-то – это был Он.

– Кэл…

Изо рта не вырвалось ни звука.

Но это правда, правда происходило. Кэл стоял рядом – посреди размытой реальности, тонущей в серых клубах, Джемма узнала его с ужасной ясностью. Она не сразу осознала, как внезапно грудное пространство заполнилось чувствами, которых еще мгновение назад она не могла испытывать.

Кэл присел на корточки прямо над ней и что-то говорил, обернувшись через плечо. Это был его голос – громкий, уверенный, и даже если она не могла разобрать слов, то узнала бы его где угодно. Джемма подалась к нему: тело едва слушалось, но она смогла протянуть руку.

– Кэл. Кэл…

Его взгляд прошел сквозь нее.

Он поднялся на ноги, а затем сделал шаг, спускаясь к ней. Вот он: совсем рядом. Она потянулась сильнее, почти коснулась его локтя – и пальцы… пальцы прошли сквозь него. Рука бессильно рухнула обратно, но удара Джемма не почувствовала. А затем Кэл ушел, и туман сомкнулся за его спиной.

Ее руки медленно вжались в пол в поисках опоры, чувствуя, что у камня под ней не было никакой текстуры. Медленно, с глухим скребущим звуком локтей Джемма поползла – куда-то наверх, словно находилась в нише, – и каждый дюйм приходилось выцарапывать ногтями. Мелкие камни рассыпались в стороны, когда она вытаскивала себя, попадали под руки, но почему-то не впивались. Джемма с трудом чувствовала собственное тело – оно было легким и невесомым, но не слушалось и не знало, как двигаться.

Зыбкие, бесплотные мысли не хотели складываться в слова, не хотели разворачиваться в предложения. Просто крутились, поднимаясь и опадая внутри, сливаясь с той туманной глухотой, что теперь заполняла ее изнутри. Странное ощущение: Джемма знала, что дышит, и в то же время уже давным-давно не дышала. Она почти не ощущала своего сердцебиения – только издалека, словно сердце билось, но в какой-то другой плоскости, вне ее тела.

Когда она вытащила себя из ниши, Кэл уже исчез. Джемма попробовала позвать его – тщетно. Вокруг лишь едва волновалось туманное море – и больше никого тут не было.

Что было дальше, Джемма не помнила. В момент прояснения оказалось, что она уже сидит, упираясь ладонями в каменный пол, и не двигается. От усилий не горели руки, не участилось дыхание, но она все равно зажмурила глаза, а когда открыла их, то поняла, что плачет. Откуда это взялось? Она не хотела плакать. Она больше ничего не хотела – все желания остались там, над поверхностью черноты; умерли вместе с Винсентом. Она больше не могла ничего хотеть, не могла бояться или страдать – а значит, плакать тоже не могла.

Но все равно плакала.

А затем снова появился Кэл.

Справа от нее, миг – и туман выпускает его мощную фигуру. Кэл повернулся на месте, будто следуя за кем-то невидимым взглядом. Сказал:

– Ну что ж. – И его голос на этот раз прозвучал отчетливо. – Такое можно было предугадать.

– Пожалуйста, – беззвучно попросила Джемма, сама не зная зачем, но и этот призыв растворился в темноте, когда Кэл снова исчез.

Он появлялся снова и снова, говорил: «Я велел тебе отдохнуть» – и уходил. Возвращался – и Джемма слышала: «Чем быстрее мы попадем на поверхность, тем лучше». Между его появлениями время снова переставало существовать – и Джемма вместе с ним. Каждое появление Кэла будило ее, и каждое ее пробуждение делало пространство вокруг чуть более плотным. Словно только рядом с Кэлом мир существовал по-настоящему.

А значит, это не его здесь нет.

Это ее здесь нет.

«Но я здесь», – подумала Джемма, что стало ее первой четкой, осознанной мыслью.

Я здесь.

Эти слова появились прямо в груди – ширились и росли, обнажая отчаяние, боль и расползающуюся трещину того, что когда-то было ее желанием жить. И каждая следующая мысль, появляющаяся внутри, была кровавым месивом из осколков, и Джемма снова закрыла глаза, надеясь, что туман заберет их все до единой обратно.

Она не готова бороться. Хватит. Она больше не хочет…

– Будем искать выход под землей.

Нет. Нет, уходи. Оставь ее в покое, дай раствориться, Винсента больше нет, дай просто уйти!

И каждая новая мысль заставляла ее просыпаться.

– Что ж, – неожиданно близко сказал Кэл, и Джемма подняла к нему голову.

Она не чувствовала слез на своем лице, но знала, что все это время продолжает плакать.

Он стоял перед ней: весь в пыли, озаренный источником света, которого Джемма не видела. В отросшей бороде мерцала седина – откуда она взялась? – а лицо у него было куда изможденнее, чем Джемма когда-либо помнила. «Он настоящий», – подумала она. Настоящий. Никто, кроме Кэла, не умел говорить так.

– Такое можно было предугадать, – спокойно закончил он.

– Кэл, – и это был первый раз, когда она подала голос, отдавая себе в этом отчет. Когда слышала свои слова. – Пожалуйста, Кэл!..

Он прошел мимо, не замечая Джемму, и исчез во тьме – и камень из-под его ноги откатился прямо к ее пальцам. Она снова осталась одна.

«Я это заслужила», – подумала Джемма. Да. Именно это: не забытье в вечности, где нет воспоминаний и чувств. Это была роскошь, недоступная ей. Она заслужила навечно остаться одной, вечно бродить в тумане, корчась от боли и вины, переживая свои ошибки снова и снова, – это подходящий для нее конец.

Мэйси. Винсент. Она бросила их, потеряла их – и должна вечно об этом помнить.

Она не знала, когда начала снова всхлипывать. Спазмы схватывали горло, как будто в шею вложили железную пружину, которая то сжималась, то разжималась. Но ничего не приносило облегчения.

То справа, то слева то и дело появлялся из тумана силуэт Кэла. Иногда он проходил мимо, не глядя в сторону Джеммы, словно у него была цель, о которой она не знала и которая имела смысл только в мире, к которому она больше не принадлежала. Иногда – склонив голову вбок, будто кого-то внимательно слушал. Его шаги то звучали глухо, то отдавались ясным эхом, а иногда он как будто даже оборачивался – и это было самое невыносимое: когда ей казалось, что он смотрит прямо на нее. Ее рот снова и снова повторял его имя, и иногда, когда Кэл проходил совсем близко, Джемма пыталась схватиться за него – тщетно.

В какой-то момент она упала набок, вжалась щекой в холодный камень. Рыдания стали глубже и надрывнее. Это уже был не плач – это было рваное дыхание утопающего, медленно, но необратимо теряющего воздух.

Иногда все замирало. Совсем – не было ни движений, ни шагов. Плотная, непроницаемая стена тумана в кромешной темноте. В такие моменты она надеялась, что, может быть, снова просто исчезнет, – но Кэл каждый раз появлялся снова, и следом за ним возвращалась и она, умирая в вязких, захлебывающихся рыданиях, в клубах вины, боли и самоуничтожения.

В какой-то момент голос раздался совсем рядом:

– Давай я научу тебя мудрости.

Джемма не подняла головы, только проревела:

– Пожалуйста… Пожалуйста…

Услышь меня. Я не могу оставаться в этом аду.

– Если ты не знаешь, что делать, – сказал Кэл в темноту, уверенный и спокойный, – делай то, что можешь.

– Кэл…

Я здесь.

Она звала его срывающимся шепотом, пытаясь ухватиться за его ногу, но он пошел дальше и снова пропал в белой пелене. Джемма больше не могла его отпускать – и, сделав усилие, поползла следом. Камень под коленями был бесплотным, будто не существовал вовсе; руки скользили, цеплялись за щели и осыпавшийся щебень. Кэл был рядом, совсем близко, то тонул в дымных клубах, то снова появлялся, и Джемма продолжала его звать, даже когда он исчез полностью.

Руки уперлись во что-то твердое, и, даже не зная, что это, она прильнула к этому лбом – и зарыдала так, что затряслось все тело. Содрогалось в бесформенной судороге вины, стыда, бессилия и ужаса.

«Я здесь», – снова взмолилась Джемма. Здесь.

Под пальцами оказался острый обломок. Она схватила его не думая, провела по камню, оставляя кривую линию. Потом еще. Пальцы тряслись, но она царапала, царапала и царапала – единственную мысль, бившуюся в голове.

Я здесь.

* * *

Норман не хотел оставлять Бена прямо так – лежащим посреди дороги, наедине с этим жадно кружащим вокруг туманом.

Но выбора не было.

Не только потому, что подгоняла Дудж: Норман и сам знал, что времени у них осталось немного. Первое мая могло наступить в любой момент, а они даже не ориентировались во времени – и следовало торопиться.

– Посигнальте мне фонарем, когда доберетесь до низа. – Дудж помогла ему залезть в колодец. – Я буду светить вам сверху. Готовы?

Конечно нет.

Жесткая, шершавая веревка моментально впилась в ладони, как и в прошлый раз. «Соскользнешь хоть раз – сдерешь себе все руки», – предупредил его Доу. Норман тогда еле спустился – ноги все время соскальзывали с камней, равновесие держать не удавалось.

Сейчас получалось не лучше. Он больно врезался в стену коленом – слава богу, здоровым – и зашипел, пытаясь не соскользнуть ниже. Ладони уже горели.

– Все в норме? – раздался сверху голос Дудж.

– Да… да!

Горло колодца казалось бесконечным. Будто в прошлый раз спуск занял куда меньше времени – но теперь Норман спускался и спускался, терпя боль в ладонях и то и дело врезаясь в стены то плечом, то бедром, а темнота все не заканчивалась. Даже свет фонаря Дудж постепенно померк – и Норман остался в полной темноте.

Запястья болели, ладони саднило, ноги соскальзывали по мокрому камню. Каждый рывок вниз давался тяжелее предыдущего. Снизу должны были раздаваться голоса остальных агентов, но в ушах пульсировала тишина. Наверное, они уже в пещере, успокаивал себя Норман. Нужно будет кому-то сказать о Бене. А потом – сказать Ронни, когда они выберутся отсюда. И Филу. И Джемме.

О том, что он убил Бена.

Руки соскользнули, и Норман чуть не рухнул вниз, в последний момент вцепившись в веревку. Ладони взорвались болью, и Норман вскрикнул, тут же закусив щеку. Черт! Черт! Черт! Доу не соврал! Господи, как же больно! Как с такой болью спускаться дальше?!

Но держать свой вес без движения было еще мучительнее – и Норман медленно, преодолевая острые вспышки боли, снова двинулся вниз. Впрочем, ему повезло: почти сразу ногами он нашарил конец каменной трубы.

В этот раз веревка была длиннее, и он, спеша избавиться от боли, пополз быстрее, чтобы освободить кровоточащие ладони.

И понял, что не так, только когда почувствовал под ногами землю.

Он стоял на дне колодца, тяжело дыша, с ноющими руками, в кольце полной темноты.

Внизу никого не было.