Спуск за спуском, возвращение за возвращением – вверх и вниз, снова, и снова, и снова.

Стоило спуститься по холму и позволить туману себя проглотить, как спуск становился бесконечным – пока не начинал снова медленно идти вверх. Раз за разом он выпускал их на одно и то же место, оставляя в сводящей с ума петле. Переживший подобное в тоннелях Киаран искренне считал, что испугается, – и он правда испугался. Но куда больше – разозлился.

После очередной неудачной попытки они ненадолго остановились, пытаясь придумать план. Лица у всех были мрачными – и Киаран сам ловил себя на неутешительных мыслях. «Что ты можешь сделать?» – продолжал он спрашивать себя из раза в раз, спускаясь по каменистому склону и по нему же взбираясь обратно. Что ты можешь сделать, если здесь бессильны даже мистер Эшли и другие агенты?

Просто плетись вслед за остальными, жди, пока Самайн освободится и вселится в мистера Купера, и наблюдай, как он убьет всех, кого ты знаешь, – это все, на что ты годишься.

Из-за злости очередной надрез на ладони – каждое возвращение наверх они обновляли маски на своих лицах – вышел резче, чем предыдущий, и Киаран дернулся, стиснув зубы. Боль обожгла не только руку, но и голову: мистер Махелона, ты, тупица. Ему-то, в отличие от тебя, рука может понадобиться!

– Не перебарщивай, – обронил проходящий мимо мистер Райс.

Киаран только кивнул, скрывая раздражение.

Нельзя было больше испытывать на прочность ладони мистера Махелоны; нужно было выбрать другое место, чтобы получать кровь. Предплечье, наверное, подойдет. А может, просто резать само лицо? Какой от этого лица толк, кроме красоты? Ни руки Киарана, ни его голова не могли помочь ни его команде, ни агентам, ни Морин с Доналом.

«Хватит, – попытался урезонить себя Киаран, ощущая, как собственные эмоции выходят из-под контроля. – Ты просто расстроен, что вы не можете продвинуться вперед».

Конечно, он расстроен! Кроме как расстраиваться – разве ему есть чем заняться?! С самого начала, с самого первого дня! Сны достались миз Роген; понять, куда смотреть, мог только мистер Эшли; мистер Махелона знал, как выживать; мистер Доу мог действовать в одиночку; Самайну нужен особенный мистер Купер, и Киарану оставалось только…

Мысль наконец, спустя столько времени, пронзила голову.

Словно пара нейронных нитей соединилась, найдя путь друг к другу – очевидный и простой; такой, до которого было стыдно не додуматься с самого начала. Это ведь так очевидно.

Что ты можешь сделать – ты, не человек?

Киаран почувствовал, как колени становятся ватными, а желудок протестующе сжимается – наверное, подумал он, так работает инстинкт самосохранения. Следом в голове пронеслась очень глупая мысль, что вроде бы даже свиньи и овцы чувствуют, когда их ведут на убой, – и, еще не понимая, что происходит, начинают упираться.

Так с ним и было: в первую секунду он сам себе со страхом крикнул: «Нет!»

А потом эта секунда прошла.

Ты не человек – и ты единственный, кто может это сделать.

* * *

Мистер Эшли о чем-то приглушенно спорил с миз Дудж прямо на краю холма: он показывал пальцем вниз, а она оглядывала округу. Бросив по сторонам несколько взглядов украдкой, Киаран наконец решился подойти к мистеру Райсу. Тот должен был только проводить группу до полосы тумана – из-за того, что мистера Перейру нельзя перемещать, кому-то следовало остаться с ним. Однако теперь, из-за того, что группа каждый раз возвращалась, мистер Райс тоже не мог уйти в лагерь – и ему приходилось ждать, ждать и опять ждать, когда остальные в очередной раз спустятся в туман – и в очередной раз вернутся.

После пережитого из-за фальшивки Киарану отчасти казалось, будто у них установилось что-то вроде… взаимопонимания. Ирония, конечно: с самым непроницаемым охотником среди остальных. Впрочем, Киаран часто слышал такое и о себе. Подобное к подобному?

– Я… – неуверенно начал он, остановившись за пару шагов. – Можно вас… – Как школьник, ей-богу. – На минутку, я бы хотел…

Мистер Райс обернулся через плечо, и с высоты его роста взгляд вышел уничижительно-равнодушным. Вот только Киарана это не отпугнуло.

– Вы ведь гоэтик, верно?

Кивок.

– Может быть, это глупо. Но что, если… Вы говорили, что его можно вызвать, верно? Самайна.

Еще один кивок.

– А что случится, если призвать его не в… колдуна?

Мистер Райс ни на секунду не отводил взгляда. И пусть это было до ужаса некомфортно, так Киарану казалось, что его слушают.

– Все индивидуально, – ответил мистер Райс спустя паузу. – То, сколько жертва может продержаться при вселении, зависит от ее психологического и во многом физического состояния. Но чем сильнее демон…

– Тем быстрее жертва умирает. Я в курсе. – Настала очередь Киарана кивать. – А с такой силой, как у Самайна? Какие прогнозы?

– Смотря у кого. – Мистер Райс наконец отвернулся и глотнул воды из термоса. – Чем ты крепче, тем больше у тебя времени. Но в случае Самайна, думаю, разница будет в минутах, а не в часах.

Он снова запрокинул голову, отпивая воду, а Киаран потупился, пытаясь заставить себя решиться.

– В таком случае… что, если… существует ли вероятность… – Он понял, что начинает мямлить, и снова рассердился. Хватит. Ты или спрашиваешь, или нет!

– Не подойдет ли ему твое тело?

Снова случилось это: как и при их первой встрече, Киаран замер в прицеле взгляда мистера Райса. Тот словно смотрел прямо ему в мысли, через черепную коробку – и видел их все как на ладони. Будто все терзания Киарана для него очевидны.

Мистер Райс продолжил:

– Дудж считает, что да.

Значит, они это обсуждали. Киаран хорошо себе это представлял, то, как они говорили об этом. О нем. О том, кого вместо мистера Купера можно…

– Но это ставит под угрозу жизнь Махелоны. – Сухой голос мистера Райса не дал Киарану этой минутной слабости пожалеть себя. – Да и Эшли дал понять, что на такое не пойдет.

Это должно было обрадовать его, но Киаран неожиданно понял: нет, радости он не чувствует. А вот досаду – да. Все верно, не было у него сейчас права ни на минутную слабость, ни на жалость. У мистера Эшли тоже.

– Не пой… Послушайте. – Он шагнул вперед и почти зашептал: – Я понимаю. Но мистер Махелона не пострадает, если со мной что-то… – Он не знал, как закончить эту фразу: в ней было больше эмоций, чем смысла, так что Киаран оборвал себя и перешел к другой: – И у нас сейчас нет такой опции, как «не пойдет»!

– Ты предлагаешь вселить его в тебя? – спокойно спросил мистер Райс. – Вместо Купера?

– Я предлагаю подумать над запасным вариантом! – Киаран почувствовал, как заводится, будто они – те, кто отказался от этой возможности, – не понимали очевидных вещей. – Если он успеет вселиться в мистера Купера, свой… свой… идеальный сосуд, то сможет выйти из тоннелей и тогда…

– Я думаю, ему подойдет любое тело, – прервал его взвинченный шепот мистер Райс, оставаясь безразличным.

Конечно, черт возьми! Ему легко быть безразличным! В случае провала худшее, что с ним случится, – он умрет.

– Из тоннеля он выйдет в любом физическом теле, если успеет сделать это достаточно быстро, пока сосуд не…

– Но обычный человек сможет выйти из круга! Я – нет! Обычный человек не боится серебра, обычного человека не остановит то, что остановит меня!

Его крик шепотом замер в воздухе между ними. Только замолчав, Киаран понял, что дышит тяжело и надсадно и что незаметно для себя приблизился к мистеру Райсу почти вплотную.

– Я знаю. – Мистер Райс не шептал, но голос его был тихим и сдержанным. – Именно это я и сказал Эшли.

В любой другой день, в любой другой ситуации, если бы хоть одна переменная была иной – Киаран вскипел бы от злости и унижения, осознав, что за его спиной кто-то предлагал принести его как ягненка на заклание. Это было ужасно несправедливо – по отношению к нему.

Но сейчас, стоя тут, Киаран знал: справедливость не имеет значения. Есть множество жизней, которые нужно спасти, пусть даже самым несправедливым на свете способом.

– Мистер Эшли… – пытаясь совладать с тяжелым дыханием, вытолкнул из себя Киаран. В носу защипало. – Мистер Эшли не…

Как наяву, перед глазами возник один из первых дней в деревне. Они стояли втроем: он, мистер Эшли и мистер Доу. Речь шла про Джека О’Лэнтерна, а потом мистер Эшли впервые поговорил с Киараном. Объяснил, почему агенты ведут себя жестко, почему не верят ему. «Кого ты знаешь из других существ, Киаран?» «Тебе надо правильно их понять». «Я хотел сказать, Киаран…»

У него были добрые глаза, и он сердился, когда мистер Доу говорил намеренно жестокие вещи. Мистер Эшли не мог провести грань между необходимой жесткостью и просто жестокостью – для него и та и другая были равно несправедливыми.

– Мистер Эшли не сможет этого сделать, – еле слышно сказал Киаран.

Он оглянулся через плечо, туда, где мистер Эшли снимал очки, что-то говоря миз Дудж и показывая на свое испачканное кровью лицо.

– Он очень… очень хороший человек.

Невысказанное «а вы?» повисло между ними. Они смотрели друг другу прямо в глаза, и, может, мистер Райс мог прочесть все его мысли разом – плевать, решил Киаран. Так даже лучше.

– Мы всё еще можем успеть, – вместо того, что хотел услышать Киаран, сказал мистер Райс. – И тогда жертвовать никем не придется.

Злость снова ринулась наверх и вышла вместе с исступленным:

– А если мы не успеем? Я не хочу… Не буду и не собираюсь! Рисковать! Вы сможете это сделать? – Он шагнул еще ближе, почти вплотную, будто мог надавить если не здравым смыслом, то самим собой. – Да или нет?

– Эшли, твою мать! Ты что удумал!

Киаран не успел испугаться: когда он вздрогнул и повернулся, Бен уже держал мистера Эшли за руку. Это было хорошо видно в свете горевших вокруг фонарей. Больше ничего вокруг не изменилось – никто не пропал, из ночного леса не полезли черные твари, – и первый страх, накативший от громкого крика, тут же спал. Тем не менее Киаран все равно двинулся в сторону верхушки холма, протискиваясь между остальными. Что там происходит?

– Да послушай меня, Бен!..

– Что у вас случилось? – спросил за его спиной мистер Райс, который, видимо, шел следом.

Миз Дудж стояла на самом краю холма, но фонарик ее светил в сторону мистера Эшли. Киаран плохо видел в темноте ее лицо, но голос у нее был серьезнее, чем хотелось бы:

– Мы говорили о тумане, и тут он…

– Мне нужно снять маску! – прервал ее мистер Эшли.

– Принялся стирать кровь с лица, – закончила миз Дудж.

– Я просто!.. Бен, да отпусти же, я объясню!

Мистер Эшли не успел стереть много, с облегчением заметил Киаран, когда понял, куда смотреть. Да и идея стирать столько слоев засохшей крови рукавом была заранее проигрышной: он только размазал часть по щеке и подбородку, испачкав рукав.

– Нужно снять маску, чтобы она меня увидела!

Сначала Киаран испугался, что в битве с этим местом, погружающим людей в безумие, они потеряли и мистера Эшли. Но, встретив его взгляд, тут же отмел эту мысль. Тот выглядел взволнованным, но не лихорадочным. Как будто что-то понял.

Он выглядел собой.

Мистер Эшли вскинул руки, вырываясь из хватки Бена:

– Послушайте! Послушайте минутку!

Словно кто-то пытался его перебить – но никому и в голову это не приходило. Сейчас все ответы, которые у них были, находились в голове мистера Эшли.

– Если это Сид, – торопясь, начал он, – то, чтобы в него войти, нужно идти против хода солнца. Но это не строго проложенные тоннели – это пространственная петля, и мы собьемся с пути. Но, но! Есть те, кто находятся на границе, – те, кому доступен и наш мир, и потусторонний. Это колдуны…

И призраки.

– И призраки.

* * *

Джемма знала эту дверь до последней щербинки – она девятнадцать лет находилась прямо напротив ее комнаты и всегда была первым, что она видела, выходя по утрам в коридор.

Сейчас дверь торчала в самом центре пещеры, будто всегда была здесь – и будто все воспоминания Джеммы о ней ложные. Словно на ней не было защелки, которая постоянно ломалась; словно за ней не скрывался покоцанный грязный кафель ванной, словно Чарли не хлопал ею так, что после этого она заедала намертво.

Словно она всегда была здесь.

Всегда ждала Джемму прямо тут.

Чернота заволновалась вокруг, когда Джемма сделала несколько шагов вперед. Черная дрянь уже почти достигла колен, затекла в кроссовки, плотной масляной волной поднималась по ногам. Она жила своей жизнью – пульсировала и шевелилась, будто пытаясь взобраться выше. Воздух в пещере стал густым, как смола, и каждый вдох давался с трудом. Но ничто не собиралось останавливать Джемму – не тогда, когда все наконец привело ее туда, где она и должна быть.

– Открывай.

Когда Джемма обернулась, Винсент стоял все там же, у выхода из тоннеля, – не прошел ни шага. Он прижимал локоть к животу и выглядел таким печальным, что у Джеммы сжалось сердце.

– Мы… – Винсент не смотрел на дверь, только на Джемму. – Мы ведь спустились. Это самый низ, Джемс.

«Почему ты так смотришь? – хотела спросить Джемма. – Почему выглядишь так, словно готов прыгнуть с обрыва, Винсент? Скажи мне. Пожалуйста, скажи».

– Эта дверь… – Винсент не пошевелился. – Когда ты ее откроешь – ничего уже нельзя будет изменить.

Мы должны с этим покончить, говорил он ей, и Джемма ему вторила. Должны добраться до самой гнилой сердцевины, иначе весь этот путь был бессмысленным.

Ведь если весь их путь здесь вел к этой двери – значит, они должны встретиться с тем, что Самайн за ней спрятал.

В конечном счете… что еще им остается?

– Да. Все верно. Не бойся, – в последний раз сказал Винсент.

Джемма повернула ручку – и толкнула дверь.

* * *

План мистера Эшли не отличался продуманностью даже по меркам Киарана – а у него сейчас была весьма низкая планка. Тем не менее это хоть какое-то предложение – и уж с чем с чем, а с идеями у них наметился явный дефицит.

– Ты хочешь довериться призраку, – в который раз повторил Бен, и Киаран поймал взгляд мистера Эшли. Да, это будет нелегко. – Призраку, Норман. Которых мы изгоняем.

Киаран отвернулся на том моменте, когда мистер Эшли набирал в грудь новую порцию воздуха, чтобы продолжить спор. Сам он не собирался в этом участвовать. Любое его вмешательство только озлобит Бена – и заберет и без того драгоценное время на очередной виток препирательств.

Впрочем, далеко отойти он не успел.

– Не говори ему.

Это ему сказали со спины прямо на ухо. Ни хватки за плечо или за локоть, ни малейшего физического принуждения – но Киаран замер, как попавший в капкан. Что взгляд, что голос мистера Райса действовали одинаково.

Киаран не стал разворачиваться, даже глаза не скосил. Только негромко спросил:

– Кому?

И скорее почувствовал, чем увидел, как мистер Райс кивнул вперед:

– Норману.

Группа все еще продолжала спорить – конечно, решение о снятии кровавой маски ради разговора с призраками вызвало у многих скепсис и тревогу. Однако, судя по тону беседы, мистер Эшли побеждал – да и вариантов у них больше не оставалось.

Тем не менее предложение не говорить мистеру Эшли показалось Киарану отчасти преступным. Если уж кому он и доверял здесь, во всей Глеаде, то мистер Эшли шел даже перед мистером Махелоной – и не посвятить его в такой важный план было почти предательством.

Словно почувствовав его молчаливое возмущение, мистер Райс добавил:

– Как только он сотрет маску, Самайн…

Дальше продолжать не требовалось: Киаран мгновенно понял его мысль и устыдился собственной бестолковости. Конечно, если мистер Эшли будет знать об их плане, когда снимет маску – узнает и Самайн. А их единственный шанс напрямую зависит от того, удастся ли обмануть Самайна.

От одной мысли о нереалистичности их задумки у Киарана вспотели ладони. Но времени сомневаться больше не оставалось, потому что мистер Райс не стал ждать:

– Я предупрежу Дудж. Без подробностей. – Сказав это, он наконец вышел у Киарана из-за спины. – И когда они начнут уходить в туман, ты…

– Останусь здесь. С вами.

Они встретились взглядами. По их лицам невозможно было понять, о чем они говорили, – о том, что Киарану предстояло сделать, – во всяком случае, по лицу мистера Райса. Не было там ни жалости, ни сочувствия; они словно обсуждали порядок рутинных действий.

Соврать мистеру Эшли. Остаться в лагере. Подготовиться к тому, чтобы стать сосудом для демона.

Киаран лишь надеялся, что его лицо столь же непроницаемо, как у мистера Райса.

– Если что-то пойдет не так, ты должен быть готов. Ты будешь готов?

И куда более уверенно, чем ощущал себя на самом деле, Киаран кивнул:

– Да.

* * *

Сначала взгляд уцепился только за… лицо. И целую руку – белое пятно на бесконечно черном. Глаза будто заслезились. Да, скорее всего, заслезились, размывая четкость зрения, иначе почему Джемма не могла рассмотреть ничего другого? Почему только лицо и рука, если… если…

– Нет, – прохрипела Джемма, – нет, нет, нетнетнетнетнет…

Винсент сделал шаг вперед. Подобие шага – закачался из стороны в сторону, с трудом удерживая равновесие. Смещенный центр тяжести, слишком длинное тело, соскальзывающее вниз, в океан вязкой черноты, – все это мешало ему двигаться. Все это обнажало ужасающую правду.

И она была в том, что у Джеммы не слезились глаза.

Она видела только лицо и руку, потому что всего остального уже не было.

– Ты… – Джемма подалась к нему. – Ты же…

– Джемма.

Она вздрогнула всем телом. Даже голоса Винсента, казалось, больше не осталось – лишь глухое влажное бульканье, словно чернота уже заполнила его легкие.

– Джемма, – повторил Винсент, делая еще один неуклюжий шаг к ней навстречу. – Теперь ты… видишь…

«Мы всё исправим», «я всё исправлю», «держись» – Джемма не могла исторгнуть из себя ни слова из этой утешительной лжи, потому что ничего уже было не исправить. Жадные жилы скручивались вокруг Винсента, корежили его силуэт – и сейчас то, как целой рукой он прижимал к себе черную подрагивающую конечность, наконец открыло Джемме глаза.

– Ты знал, – в панике выдохнула она и дернулась вперед, подхватывая Винсента, когда слишком сильная судорога прошила его тело.

Чернота под руками жила и шевелилась, дергано билась под пальцами, как чужеродный пульс.

– Ты тоже… – в узнаваемых остатках его голоса слышался укор за это нелепое обвинение, – знала.

Когда Винсент посмотрел на Джемму, это все еще были его глаза. На мгновение это заставило ощутить прилив робкой надежды: нужно содрать с него этот дрянной покров, вырвать жилы, вырезать их, остановить и тогда…

Здоровая ладонь Винсента легла на ее предплечье – и Джемма увидела, как под манжетом куртки вены на ней медленно начинают темнеть. Надежда мгновенно превратилась в удушающее отчаяние.

– Ты знаешь…

«Нет», – яростно подумала Джемма.

Винсент сжал ее руку.

– Ты должна…

Вены продолжали наливаться черным: оно медленно, но неумолимо ползло ближе к пальцам, заставляя ладонь Винсента дрожать, а хватку – слабеть.

– Нет, – повторила Джемма. – Нет, нет, этого не…

– Джемма.

Когда Джемма подняла взгляд от руки к его лицу, левый белок Винсента уже начал наполняться чернотой. Но это все еще были его взгляд и его голос, сорвавшийся на мольбу:

– Пожалуйста. Ты должна.

* * *

Кэл поверил, что у Купера получилось, только когда ему навстречу из-за деревьев вынырнуло ночное небо – пустынное и голое, ни луны, ни облака на горизонте.

Впервые за долгий путь Кэл сделал глубокий, полный вдох – мороз рванул внутрь, обжигая носоглотку, заполняя легкие до предела.

– Как ты это сделал?

Купер уже опустился на землю, прямо в снег. Он устало горбился и тяжело дышал – а лицо его, несмотря на дубак, было влажным от пота.

– Это просто… как идти… по наитию, – сквозь тяжелое дыхание ответил он.

Кэл скинул рюкзак, чувствуя, как почти с облегчением отзываются уставшие плечи. Спросил:

– Просто как интуиция?

– А что вы ожидаете услышать? – Раздражение вырвалось из Купера с облаком пара. – Что меня вели за руку феи?

Кэл проигнорировал его дурной характер, делая разминочные взмахи руками:

– Интуиция есть у всех. Думал, у колдунов какие-то свои… прибамбасы.

Купера хватило только на одну вспышку. Дав себе время еще на несколько жадных вдохов, он лишь медленно повторил:

– Интуиция есть у всех…

Фраза не несла в себе никакого смысла, и Кэл оставил Купера за спиной, взбираясь на вершину холма. Отсюда открывался бы знакомый вид – век бы его не видеть, – если бы не туман, молоком растекшийся по низине. Кэл помнил, где должна быть деревня, и, по расчетам, быстрым шагом на спуске они бы добрались до нее всего за двадцать минут – но, конечно, такого не случится. Однако у них есть шанс, если Купер…

– Многие люди способны чувствовать колебания с той стороны, – раздался сзади его голос. – Некоторые более чувствительны, некоторые менее. Иногда совпадают время, обстоятельства и душевное состояние. Угаданное число в лотерее, решение не ехать на своем обычном автобусе, чувство, будто что-то вот-вот произойдет…

Кэл слышал, как он медленно и тяжело поднимается на ноги.

– Но я не просто чувствую колебания. – Голос, прерываемый свистом ветра, зазвучал ближе. – Я… существую в них. Все время. Наяву и во сне.

Его высокая фигура выросла по правую руку – краем глаза Кэл видел, что Купер тоже смотрит вниз, на туманное море. Оно лежало перед ними, шло волнами, рвалось на лоскуты от бушующего над долиной ветра.

– Он создает их одним своим присутствием. – Купер тяжело сглотнул. – Эти флуктуации. Они настолько сильные, что рябит само пространство, сама… сама материя этого места. Я это вижу. Я ежесекундно это чувствую.

Продолжая безотрывно смотреть на туман, Кэл спросил:

– Что еще ты чувствуешь?

– Он прямо там, – ответил Купер. – И он ждет нас.

* * *

Реальность отказывалась складываться в единое полотно: превратилась в разбитые осколки, которые Джемма не могла собрать воедино.

Дрожащая рука с черными пятнами. Глаза, которые еще оставались знакомыми, хоть и наливались тьмой. Уголок рта, который подергивался, будто от нервного тика – или сдерживаемого стона.

Мозг отказывался собирать эти куски воедино.

Ведь это будет означать, что кошмар происходит наяву и что Джемма – что Джемма не знает, как его остановить.

– Джемма, – повторил Винсент, и звук его голоса изломился на последнем слоге. – Я чувствую, что уже не…

– Замолчи, – выдавила она и сжала его руку. – Я придумаю что-нибудь. Дай мне минуту, я…

Но никакой минуты у нее не было: Винсент содрогнулся всем телом и покачнулся вперед, и Джемма схватила его – крепко, как будто силой своей хватки могла удержать от того, что должно произойти.

Она не знала, что должно произойти. Но этого и не требовалось: она видела, чем это заканчивается.

Под пальцами она чувствовала движение – там, под курткой, тело Винсента уже изменялось, словно внутри него жили извивающиеся черви. Джемма сглотнула подступившую к горлу тошноту, сжала зубы до боли.

– Уже… поздн…

Винсент вскрикнул, согнулся пополам, и Джемма с трудом удержала его, не давая рухнуть в черную дрянь, плескавшуюся у колен. Судорога скрутила тело в ее руках, черные полосы на шее вздулись, пульсируя, словно в такт сердцебиению.

Не было никакой минуты. У них больше не осталось времени.

– Я не могу… – начал задыхаться Винсент. – Не… могу…

– Можешь, – выдохнула Джемма и сжала зубы.

Она крепче обхватила Винсента за плечи, пытаясь удержать его вертикально.

– Я… не могу больше…

Джемма впилась пальцами в чужие плечи, чувствуя, как тело Винсента будто переливается, меняет форму, дрожит, как жидкое.

– Джемс…

Он хотел что-то сказать, но вместо слов вырвался крик, короткий, обрывистый, почти нечеловеческий. Джемма дернулась, но Винсент не отпустил – напротив, с неожиданной силой сжал ее запястье, и в следующий миг его тело выгнулось дугой, будто прошитое током. Глаза помутнели, губы исказились в болезненном оскале, и он сдавил пальцами руку Джеммы так сильно, что кости хрустнули.

– Винс, – Джемма не узнавала собственного голоса, так сильно в нем билась паника, – посмотри на меня! Ты слышишь? Эй! Смотри на меня!

Винсент с трудом приподнял голову, и у Джеммы внутри все рухнуло. Левый белок целиком потемнел, зрачок утонул в маслянистой черноте. На мгновение его лицо исказилось, будто он пытался улыбнуться – привычная усмешка, которую Джемма ненавидела и любила одновременно. Но это длилось лишь миг – а затем его верхняя губа вздернулась, превратив улыбку в оскал.

Джемма поняла, что произойдет, за секунду до того, как Винсент бросился на нее.

– Твою же!.. – Она рефлекторно отшатнулась.

Винсент повис на ней, как живой груз, с силой вцепился в ворот куртки, дыхание стало сиплым – и ледяным. Его лицо исказилось, рот открылся шире, черная слизь вырвалась из угла губ, стекая на подбородок. Он издал утробный хрип – и Джемма словно снова оказалась в темноте среди домов и тумана. Только в тот раз это были снующие в ночи монстры и Джемма знала, что ей делать. Теперь – нет. Отчаяние схватило ее за горло, а в следующую секунду Винсент попытался сделать то же самое.

Джемма с силой ударила его в грудь в надежде освободиться:

– Хватит! Прекрати!

Она удерживала его на расстоянии вытянутых рук, но Винсент вырывался, выгибался, мотая головой из стороны в сторону. Изо рта капала черная густая тягучая слюна, будто он хотел подавить яростный голод и не мог.

– Борись с ним! – Джемма сорвалась на крик, но Винсент только огрызнулся, оскалившись, как дикий пес, и рванулся вперед с неожиданной силой.

Джемма вскинула руку, заслоняясь, но Винсент уже вцепился в нее зубами. Острая боль вспыхнула в ладони, разливаясь вокруг огнем, и Джемма закричала, чувствуя, как чужие зубы проникают всё глубже, прокусывая мясо до кости.

– ЧЕРТ! – Джемма, не думая, наотмашь ударила Винсента по лицу свободной рукой. Тот резко отпрянул, издав утробный хрип, и покачнулся, но не упал.

– Черт… черт…

Джемма зажала рану, лихорадочно стараясь остановить кровотечение, но боль только вспыхивала с новой силой. Она не могла позволить себе отвести взгляд от Винсента, чтобы осмотреть руку, – тот стоял по колено в черной жиже, покачиваясь из стороны в сторону. Губы дрожали, зубы цокали друг о друга с таким усилием, что, казалось, вот-вот расколются. Он смотрел вниз: все его тело будто тянуло к земле под собственной тяжестью. Ноги его дрожали – но Джемма тут же сообразила, что это не дрожь.

Оно изменяло его ноги: проникало в кровь, в суставы, в кости; оно забирало его.

И все, что Джемма могла делать, – это стоять и смотреть. У нее не было, не было способов это остановить.

– Дж… Дж… Дж… – повторял Винсент почти с каким-то отчаянием, и на этот раз его голос был глухим и влажным, будто горло уже забилось черной гадостью.

– Ты должен бороться! – Она хотела разозлиться, но получалось только умолять: – Винсент! Это не ты! Это всё он! Ты меня слышишь?!

На мгновение лицо Винсента словно осветилось изнутри – слабая тень прежнего выражения проскользнула по искаженным чернотой чертам. Губы дернулись, будто пытаясь произнести – что-то последнее, что-то важное. Джемма не могла отвести глаз от его лица, боясь, что этот момент исчезнет и все снова поглотит голодное безумие.

– Ты должна… – выдохнул Винсент, и голос вдруг прозвучал тише, слабее, почти по-человечески.

– Я не могу, – взмолилась Джемма.

Он повторил лишь ее имя:

– Джемма. – И на сей раз это был рык.

Джемма мотнула головой, не узнавая этого безумного, разорванного голоса. Ей хотелось закричать, хотелось встряхнуть Винсента, вернуть его. Хотя бы ненадолго. Хотелось, чтобы это был сон – чудовищный, липкий кошмар, из которого можно проснуться.

Но это не был кошмар. Это была реальность, и в реальности Винсент снова поднял на Джемму глаза – в этом взгляде больше не осталось ничего человеческого. А через секунду он снова рванулся вперед с диким утробным рычанием, как зверь, напрочь лишенный разума.

Зубы лязгнули в дюйме от горла, и Джемма едва успела подставить предплечье, ощущая, как Винсент с яростью вцепился зубами в куртку, прорывая ткань. От толчка Джемма не сумела устоять: они оба потеряли равновесие и рухнули вниз. Мир на мгновение перевернулся, а затем исчез, погрузившись в темноту. Вокруг остался только ледяной холод: он обхватил череп, проник в уши и ноздри, растворил звуки и ощущения.

Затем Джемма оттолкнулась и вынырнула, сталкивая с себя тяжесть чужого тела. Они оба барахтались в черной дряни, и Джемма вывернулась, одной рукой схватив Винсента за горло, другой – за руку, пытаясь удержать его под контролем. Ноги скользили: чернота колыхалась, как живое существо, пытаясь захватить их обоих, втянуть в свое бесконечное черное чрево.

– Приди… – прохрипела Джемма, – в себя!

Пустые слова, она это знала. Она почти не отдавала себе отчета в том, чего просит, и просто продолжала говорить, ведь ничего другого не оставалось:

– Он не заберет тебя! Слышишь?! Пожалуйста!

Винсент в ответ сбросил ее с себя – и Джемма снова оказалась на спине, болтыхаясь, борясь с паникой. Кровь, чернота, страх, отчаяние – все перемешалось, сжало ее в тиски.

– Я не… – Джемма задохнулась от усилий, ощущая, как черные пальцы сдавливают шею.

Она сумела вывернуть руку и резко толкнула Винсента в лицо, но тот даже не заметил удара – зубы снова клацнули возле подбородка.

Она должна что-то сделать, она должна что-то придумать, она должна…

Подняться не удалось – Винсент навалился снова, на этот раз с такой силой, что Джемма врезалась спиной в каменное дно. Мир взорвался яркими пятнами перед глазами, затылок обожгло. Гул прорезал череп, словно тот треснул внутри, и вокруг все закружилось, как в диком водовороте.

Джемма потеряла нить реальности. Казалось, холодная маслянистая чернота растеклась и по ее мозгу, пульсируя тупой болью и размывая очертания всего вокруг. Джемма продолжала двигаться, продолжала уворачиваться, но не понимала, что делает. Тело двигалось само по себе, пытаясь выжить.

Достань его.

В голове шумело, и звуки накладывались друг на друга – голос, знакомый, серьезный и сосредоточенный; рык и хрипы.

Ты знаешь как.

Всё перед глазами плыло. Джемма не чувствовала пальцев, которыми сжимала плечо Винсента, пытаясь оттолкнуть его, но безуспешно: он снова насел, и Джемма снова погрузилась в черноту. Та сомкнулась над головой, стремясь ее сожрать. Джемма захрипела, отчаянно вдохнула, но легкие наполнились вязкой массой. Второй рукой она шарила в густой глубине, пытаясь найти хотя бы один камень – оглушить, нейтрализовать, остановить, хоть что-нибудь, пожалуйста, хоть что-то! Грудь разрывалась от потребности вдохнуть, и движения становились все слабее, а хватка сверху – все тяжелее.

Он прямо здесь. В твоей руке.

Здесь, в полной тьме, холодной и обволакивающей, голос зазвучал оглушительно и ясно.

Джемма зажмурилась, сосредоточиваясь на этом образе – длинное узкое лезвие, каменная рукоять, выпуклость под пальцами. Она представила, как вытягивает руку и хватается за него – так крепко, что побелели суставы.

В чьей-то руке – молот, и в молоте его – заблуждения. Но в ее…

В ее руке был нож.

* * *

Они не стали долго тянуть – отступать уже все равно было некуда, и Кэл хотел добраться до деревни до того, как Купер рухнет ему под ноги без сил. Ветер вокруг становился все сильнее – противишься, дружище? или торопишься? – и, казалось, что в тумане они смогут спрятаться хотя бы от него.

Они спустились ниже, подошли совсем вплотную: так близко, что протяни руку – и она исчезнет в белом густом мареве. Кэла такое больше не нервировало: он уже стоял перед этим туманом, уже помнил, каково это – дать ему себя поглотить.

– Готовы? – спросил Купер, уставившись себе под ноги – туда, где туман уже лизал его осенние, не по погоде, ботинки.

Прежде чем сказать «да», Кэл сделал то, что собирался: резанул ножом по ладони, оставляя глубокий багровый след, тут же затекший кровью.

Рука с той стороны отозвалась – вздрогнула от неожиданной боли, и Кэл тут же с силой сжал кулак – так, чтобы боль продлилась, осталась эхом подольше.

Затем он почувствовал это.

То, как сжался в ответ чужой кулак.

– Махелона?

– Да, – глядя на свою ладонь, откликнулся Кэл. – Я готов.

Он опустил руку, позволяя крови капать на снег, и почувствовал, как Киаран бережно обхватил кулак другой ладонью. Чувство было легким, почти фантомным – но реальным. Кэл в это верил.

Ты где-то здесь. И ты в порядке.

– Идем.

* * *

Еще несколько секунд после этого Киаран сжимал кулак в ладони. Он словно наяву ощущал, как теплая кровь медленными каплями срывается вниз между пальцев. Конечно, не было никакой крови. И пореза никакого не было. Киаран раскрыл ладонь – чистая, идеально целая кожа.

«Не уходите», – почему-то подумал он. Мысль была быстрой и невесомой; он тут же устыдился ее и прогнал сам, не задаваясь вопросом, откуда она взялась. Где бы ни был мистер Махелона, он делает то, что должен; и Киарану стоит поступить так же, а не жалобно скулить, прося о помощи.

Может, сосредоточиться на выживании он так и не смог – простите, хотелось сказать ему, – но теперь, по крайней мере, Киаран знал, что и как ему делать.

– Готов? – раздался впереди голос миз Дудж.

Она спрашивала не его, но Киаран снова сжал кулак и подумал: «Да».

В нескольких шагах от него, окруженный со спины охотниками, мистер Эшли принял от кого-то мокрую тряпку, которой ему предстояло снять свою кровавую маску. В эти последние мгновения напряжение можно было потрогать пальцами – выставленные вокруг агенты с оружием примерялись к лесу, дула других были направлены в туман.

Никто не знал, что произойдет, когда маска исчезнет. Киаран стиснул рукоять своего ножа, глядя, как мистер Эшли подносит тряпку к лицу.

Одно он знал точно: что бы ни произошло – пока что ему нельзя умирать.

* * *

Поднеся влажную тряпку к лицу обеими ладонями, Норман принялся стирать кровь. Почуяв холодную воду, мороз с остервенением накинулся на руки и щеки – пальцы горели так, что в какой-то момент стало нестерпимо больно. Но Норман продолжал – с силой, уперто тер лицо, стараясь стереть несколько слоев засохшей крови.

И когда он отнял тряпку от лица и открыл глаза, они уже были тут.

Стояли у самой кромки, словно в искривленном зеркальном отражении. Они не смотрели ни на Нормана, ни на остальных: их равнодушные лица были подернуты пеленой тумана, а отсутствующие взгляды устремлялись в никуда.

Замерев как был, с поднятыми к лицу руками, Норман переводил взгляд с одного на другого, не обращая внимания на холод, из-за которого дрожали губы. Некоторые лица он узнавал: мать Брадана, Кейтлин, ее тетя; некоторые были ему незнакомы. Мужчины и женщины, чаще – взрослые, иногда – дети.

– Что-нибудь изменилось? – спросил кто-то у него из-за спины.

Последней его взгляд нашел Мойру.

– Норман?

Казалось, он впервые обратил внимание на ее одежду – простое крестьянское платье, которое никак нельзя принять за современное. Как он мог этого не заметить? Как мог не заметить, что Мойра никогда не меняла его – всегда ходила в одном и том же и с одной прической, этим строгим собранным на затылке пучком?

Она ничего не сказала ему, хотя Норман надеялся услышать, как она, гневно сдвинув брови, выговаривает: «Дурак! Думаешь, что зорче демонического марева?!» Но ее рот не разомкнулся, а взгляд ничего не выражал – не было в нем ее обычной сердитости. И никогда уже не будет.

Мойра была мертва. Все эти люди были мертвы – задолго до того, как Норман впервые сюда пришел.

– Д-да, – с горечью, которую не удалось скрыть, сказал Норман, стараясь не стучать зубами. – Да, я… я их вижу. Он-ни все тут.

Собрались здесь, остались здесь, заключены здесь…

– «Их»? Их много?

Плавно, очень плавно, словно в замедленной съемке, Мойра начала поднимать руку – и вслед за ней руки начали поднимать остальные. Норман задержал дыхание и не дышал, пока наконец все они, до единого, не остановились – и теперь указывали в одном направлении.

Вглубь тумана.

Норман снова посмотрел на лицо Мойры. «Мы будем здесь, если ты решишь идти глубже», – сказала она тогда. Пообещала ему эту последнюю подсказку, после которой, Норман знал, они больше никогда не увидятся.

Она больше никогда на него не рассердится – а значит, в этот, последний, раз ему нельзя ее подвести.

– Идем. – Голос сорвался на заглушаемый ветром сип, и Норман повторил громче, стараясь придать ему больше силы: – Идем! Ну же!

И первым шагнул в туман.

* * *

Всего мгновение – вот сколько понадобилось, чтобы ладонь обхватила металл. Следующее движение вышло инстинктивным: тело хорошо знало, как двигаться, когда в руке есть оружие.

Слишком хорошо.

Все случилось слишком быстро, слишком неуловимо – и только когда Винсент остановился, Джемма поняла, что произошло. Напор чужого тела ослаб, и, когда она опустила взгляд между ними, разогнавшееся время врезалось в торчащую из-под ключицы рукоять ножа – и застыло.

Все перестало двигаться. Мир замер в бесконечности, лишился звуков, деталей – осталась только каменная рукоять, выходящая из разорванной куртки.

Этого не могло произойти – а значит, этого не произошло. Ничего больше не было реальным. Не могло быть.

Но когда Винсент начал оседать и Джемма подхватила его, застывшее время разбилось на куски с острыми краями – и она наконец все поняла.

Она не заметила, как они оба оказались внизу – в море черноты – и как она уперлась коленями в скрытый на глубине каменный пол, пытаясь удержать Винсента на поверхности. Одной рукой она обхватила его лицо, не давая погрузиться, и, когда здоровым глазом Винсент нашел ее взгляд, Джемма покачала головой.

– Это неправда, – голос пошел волной. – Всё не по-настоящему. Тебя ведь здесь даже нет, да?

– Всё… – попытался сказать Винсент. – Всё в поряд…

Джемма рукой попробовала оттереть черноту с его лица, словно это была какая-то незначительная грязь. Просто испачкался. Всё можно оттереть. Всё можно исправить.

– Ты… – Винсент говорил уже еле слышно. – Не ви…

Джемма чувствовала, как тугие жилы перестали вздрагивать; движение под пальцами ослабло, а затем и вовсе исчезло.

– Нет, нет, нет, – исступленно бормотала она, обхватывая Винсента обеими руками. – Нет, послушай, послушай, нет…

Но Винсент больше не отвечал. И чем дольше Джемма держала его, тем меньше ощущала вес: ее руки, сдавливающие плечи, постепенно начали проваливаться вглубь, а тяжесть чужого тела переставала тянуть их вниз.

– Нет, нет…

Джемма не знала, чему именно говорит «нет»: постепенно пустеющему взгляду, все медленнее движущимся губам, теряющему плотность телу, самой себе. Она все повторяла и повторяла, пока голос не превратился в далекий бессмысленный шум.

Пока уже не могла удержать в руках то, что осталось, – потому что Винсента…

Винсента больше не было.