Несколько гулких ударов в ушах Киаран ничего не слышал – мир вокруг должен был звенеть от выстрела, но Киаран улавливал только оглушающий стук своего сердца. Взгляд выхватывал бессмысленные детали – кровь, неровно размазанная от щек к подбородку, сбившиеся волосы под капюшоном, испуганные глаза, пальцы, сжимающие пистолет, грязная куртка, из прорех в которой лез синтепон, – и не мог остановиться ни на единой.

А потом мистер Эшли открыл рот:

– Я… он бы… он бы его уб-бил. В-вы что, не видели? – Вышло у него запуганно, жалобно. – Это был не я! – Трясущейся рукой он ткнул пистолетом вниз. – Да п-посмот-трите же!

На земле лежал труп мужчины.

Киаран вздрогнул всем телом, когда увидел совершенно чужое, незнакомое лицо. Это был молодой парень, где-то его возраста, – светло-русые волосы испачкались в земле, голубые глаза слепо смотрели вверх, в ночное небо. Киаран вцепился в собственную руку.

– У меня не б-было времени думать… – сказал мистер Эшли, глядя на тело, будто оправдываясь. – Я не…

Он сдавленно вздохнул, словно всхлипнул. Киаран все еще не двигался – только смотрел вниз, не в силах пошевелиться. Кто-то что-то спрашивал, но вопросы оставались без ответа; оба они смотрели только на труп.

А потом их глаза встретились. Взгляд мистера Эшли был полон паники, и Киаран даже не понимал, узнаёт ли тот его. Но еще до того, как мистер Эшли заговорил, он уже знал правду.

– Я… клянусь, – выдавил мистер Эшли, глядя на Киарана, будто говорил это только ему одному, – клянусь, что являюсь Норманом Аланом Эшли.

Киаран не смог бы сказать, кто сделал шаг навстречу первым: они с мистером Эшли двинулись друг к другу одновременно. Руки все еще тряслись, и Киаран не был уверен, что собирается сделать – похлопать его по плечу? Дотронуться, чтобы убедиться? Просто взглянуть в перепачканное лицо, в глаза? Подхватить, потому что мистер Эшли выглядел так, будто сейчас упадет?

Но у мистера Эшли – настоящего мистера Эшли – были свои намерения. Как и всегда.

– Ты в порядке?

Его пальцы требовательно впились в плечи так крепко, что Киаран чувствовал его хватку сквозь куртку. Он не нашелся что ответить – «да», «конечно нет», «а вы?» – и потерялся под требовательным взглядом. Мистер Эшли почти встряхнул его:

– Киаран! Ты в порядке?

– Я, да, я ведь…

А затем взгляд мистера Эшли соскользнул ему за спину, и его глаза расширились.

– Убери пушку, Бен! – Руки, держащие Киарана за плечи, резко дернули его в сторону. – Господи! Убери ее!

– Он…

Мистер Эшли развернул их, загораживая Киарана собой от прицела пистолета, который Бен так и не опустил. Он не был единственным – и миз Айрин, и миз Дудж, и кто-то еще за их спинами все так же держали оружие взведенным; но только Бен целился прямо в них.

– Не он здесь наш враг! Так что убери! Свой! Гребаный! Пистолет!

Стоя за спиной мистера Эшли, Киаран не мог видеть, куда тот смотрит; но он видел лицо Бена. Тот мучительно хмурился, будто разрываемый внутренними сомнениями. Киаран мог его понять – казалось, его и самого вот-вот затрясет.

– Никто сегодня больше умрет, – прохрипел мистер Эшли. – Никто. – И внезапно спросил: – Вас прислало Управление? Как долго вы все здесь? Боже. – Киаран сзади увидел, как он обхватил голову руками. – Сколько же вас тут!

– Бен, – коротко приказал мистер Райс, незаметно оказавшийся рядом с Беном.

И положил ладонь на его запястье, опуская его пистолет. Тот подчинился, все еще с мучительным сомнением наблюдая за мистером Эшли и Киараном.

А вот миз Дудж оружие не опустила. В лоб никому из них не целилась, но держала его достаточно высоко, чтобы в любую секунду это изменилось. Она цокнула языком:

– Ты просто слегка не понимаешь ситуации, американец номер два.

И Киаран испытал какое-то детское злорадство, когда мистер Эшли вскинулся и резко ей ответил:

– Если вы считаете, что вид другого меня среди вас был недостаточно информативен, то подумайте еще раз. Вы кто такая?

– Ирландское Бюро, – тихо подсказал Киаран, наконец обходя его, чтобы встать рядом.

Он опять заглянул мистеру Эшли в лицо, будто снова пытаясь убедить себя, что на этот раз все по-настоящему. Этот мистер Эшли не был ни дружелюбным, ни спокойным – он дергано оглядывал людей, столпившихся вокруг костра, и бормотал имена, кого-нибудь узнавая. И с каждым знакомым лицом его собственное становилось все отчаяннее. Он еще не пришел в себя, понял Киаран.

– Вас не должно здесь быть, – пробормотал он. – Не должно… Еще больше людей – еще больше жертв. Он снова будет сыт. Черт!

Первым из всех, кто наконец двинулся к ним, был мистер Райс. Он остановился в двух шагах, загораживая остальных, и это прервало бормотания мистера Эшли. Киаран видел, как они встретились взглядами и как мистер Райс несколько секунд всматривался в чужое лицо. Он был непроницаем, как обычно, но сейчас Киаран точно знал, о чем он думает. Какую фальшь пытается почувствовать.

– Ронни, – почти горестно выдохнул мистер Эшли. – Ронни, все очень, очень плохо. Вы не знаете… мы все… Там такое произошло, и я потерял их, потерял Джемму и Кэла и…

– Мы знаем, – прервал его мистер Райс. – Выдохни. Мы знаем, Эшли.

И вслед за мистером Райсом все ближе и ближе начали подходить остальные. Американцы снова обступали растерянного мистера Эшли, как и в тот, первый раз. Сейчас на их лицах не было прежней незамутненной радости – и Киаран чувствовал их замешательство. Он посторонился, давая другим место, но внезапно ощутил хватку на предплечье.

Они снова посмотрели друг на друга – но на этот раз взгляд мистера Эшли был куда осознаннее.

– Боже. Киаран, это ты. Боже.

Он наклонился в его сторону, будто сейчас упадет, и Киаран уже собирался подхватить его, когда понял, что тот не падает. Мистер Эшли обнял его, продолжая бормотать:

– Ты жив. Как хорошо, что ты жив. Я думал… там, в деревне, я думал…

Киаран почувствовал, как неожиданные слезы – щемящего облегчения, пережитого испуга или все-таки радости – подступают к глазам.

– Молодец, – пробормотал мистер Эшли куда-то ему в капюшон. – Молодец. Спасибо, что ты выжил.

И тогда Киаран заплакал.

* * *

Они снова шли, снова останавливались и снова шли. Фонарю давно полагалось сесть – он не мог работать так долго, это было просто невозможно, но Джемма больше не обращала внимания. Она теперь вообще ни на что не обращала внимания.

Иногда Винсент брал ее за руку – и только в такие моменты Джемма ощущала, что у нее есть тело. Иногда они останавливались, перебрасывались словами – и только в такие моменты у Джеммы в голове появлялись мысли. Как только он отводил взгляд, ей казалось, что она просто… растворяется в темноте.

Ее это не пугало.

Ее не пугало ничего из того, что Самайн мог бы сделать с ней – убить, аннигилировать, растворить до атомов, – но, какой бы тяжестью слова Винсента ни осели внутри, она не могла перестать бояться за него. Иногда посреди пустоты возникала эта паническая мысль: а что, если Винсент растворится первым?

Она спросила его, как он себя чувствует, когда они опустились на землю прямо посреди тоннеля. Винсент выглядел… так, как мог выглядеть человек, бесконечно плутающий по тоннелям: изможденным и грязным. Но Джемма не видела в нем отголосков того опустошения, которое носила в себе сама.

– Может, этот Самайн на меня запал, – фыркнул Винсент, когда Джемма рассказала о своей паранойе. Он откинул голову и усталым медленным движением повернул лицо к Джемме. Спросил: – Я очень симпатичный, ты в курсе?

Джемме захотелось обхватить его лицо руками и серьезно, без шутки сказать: «Я в курсе». Но руки были слишком тяжелыми, и после случившейся истерики она не была уверена, что выдержит ответ, когда Винсент тоже станет серьезным.

Так что она выбрала беззаботную насмешку:

– Ты предлагаешь мне с ним за тебя драться? – Она уперлась затылком в стену и вытянула ноги. Пробормотала: – Филу бы предпочел древнего демона в качестве невестки, это уж точно…

Обычно Винсент обожал эту тему. Филу, самым страшным днем в жизни которого был день, когда Винсент за ланчем объявил о своей интрижке с Джеммой Роген, был его любимой темой для насмешек. Он любил брата, но еще больше любил проверять его нервы на прочность, и, если бы не детская искренность, свойственная Винсенту, Джемма до сих пор думала бы, что их роман просто попытка раздраконить Филу.

Но сейчас Винсент лишь насмешливо хмыкнул и промолчал.

Это могла быть просто усталость, но Джемма все равно повернула голову, чтобы проинспектировать его лицо. Винс сидел прикрыв глаза, но Джемма кожей чувствовала, что это лишь для того, чтобы не встречать ее взгляд.

– Ты беспокоишься о нем? – спросила она, выискивая ответ в его чертах.

Винсент сделал вид, что не понимает, о чем речь:

– О Самайне в качестве невестки?

Джемма не стала отвечать. Ее молчание куда многозначительнее дало понять, что она не купилась, и спустя какое-то время тишины Винсент все-таки ответил:

– Он агент ЭГИС. – Звучало неровно, будто он сам себя убеждал. – Как ликвидатор – лучше меня. С ним все будет хорошо.

Но он тяжело сглотнул, и Джемма ощутила его страх как собственный. Что-то было неправильно. Само то, что Винсент скрывал от нее этот страх, уже было неправильным.

– Ты беспокоишься о Кэле?

Легко и плавно – отличная смена темы. Джемма это ему позволила, но ответила точно так же:

– Как ликвидатор – он лучше меня. С ним все будет в порядке.

Она не врала. Если среди них всех, включая агентов ЭГИС, и был человек, которого Самайн раздавит последним, – это Кэл. Пока все остальные окружали себя бетонными стенами, внутренности Кэла были выстланы железом. Самайну потребуются очень крепкие зубы, чтобы его прогрызть, – и парочку, с гордостью подумала Джемма, он, несомненно, обломает.

Где бы Кэл сейчас ни был, он мог о себе позаботиться.

– Джемайма Роген, – Винсент открыл глаза и смешливо сощурился, – где же твоя легендарная самооценка?

Для легендарной самооценки не осталось сил. Сидя на ледяных камнях, чувствуя себя так, будто медленно проваливается в них и в этот холод, Джемма не ощущала себя способной ни на какое притворство. И если хотя бы у Винсента еще оставались на него силы, это, наверное, хороший знак.

– Джемс? – спросил Винсент, когда Джемма не ответила. Он слегка пододвинул руку, чтобы коснуться ее пальцев, но в ответ Джемма просто прикрыла глаза.

– Ты ведь знаешь, что они подняли меня до специального агента…

Она устала. Правда, очень устала.

– …не потому, что я классный лидер?

Винсент провел пальцем по ее безжизненно лежащей ладони – касание оставило ледяную полосу.

– Я хороший боец. Но лидер? – Она покачала головой. – Это все такая глупость…

– Да брось. – Он обхватил ее пальцы. Мороз пустил мурашки вверх, по предплечьям. – У тебя самая высокая статистика выживаемости агентов в твоей группе и…

– Я не рискую своими, – прервала его Джемма. – Но Айк прекрасно знает: это потому, что я херово делегирую и ненавижу терять людей, а не потому, что…

Она махнула другой рукой, подразумевая все те положительные характеристики, которые ей нарисовали в личном деле. Однажды она украдкой пролистала его – Басс, начальник оперативного, оставил его на столе, на минуту отлучившись из кабинета, а у Джеммы всегда был слишком длинный нос. Такой чуши о себе она в жизни не читала.

– Но в ЭГИС может попасть только агент с руководящей должности, – закончила она мысль. – Таков протокол.

Винсенту понадобилось несколько мгновений, чтобы сложить два и два:

– Они тащат тебя вверх по рангам, чтобы перевести в спецгруппу?

«Там нужны такие, как ты», – сказал ей Айк, когда Джемма впервые поняла, что к чему. Кажется, после второго повышения. Та миссия, за которую ей дали второй ранг, была тяжелой: все вернулись с ранениями, но живыми. Джемма самолично вытащила двоих, когда те оказались в ловушке в орегонском каньоне… Но это не тянуло на третий ранг. Там нужны такие, как ты.

Это была позиция сверху, Айк просто подписывал бумажки. Вслух Джемма разошлась на бахвальство, но они оба прекрасно знали правду.

– Ага. Вот так все просто. – Она пожала плечами. – Если бы не это, я бы осталась в третьем ранге. Может, через несколько лет получила бы четвертый.

Такие, как ты. Ловкие, сильные, опасные.

Готовые умирать.

– Джемс, мало кто может попасть в ЭГИС. Какая разница, на какие ухищрения они идут? – Винсент переплел их пальцы. – Это все бюрократия. Суть в том, что ты лучший оперативник в Западном. Вот и всё. Ранги ничего не меняют.

– Суть в том… – медленно повторила она.

Как же она устала.

– …что я даже не хочу в этот сраный ЭГИС.

Но все эти лица – Винсент, Кэл, Айк, Филу, Норман, Ронни, Ева, Лео… Она слишком к ним привязалась. Это неприемлемо, не на этой работе. Всю свою жизнь она не могла себе позволить слишком долго оставаться на одном месте, и Западный офис – не исключение. Ей нужно было оттуда уйти. ЭГИС казался подходящим выходом. Отличной целью для очередного побега.

– Я знаю, – просто сказал Винсент.

Конечно, он знал. И Джемма готова была поклясться, что Кэл знал тоже. И лучше всех это знал Айк – тот, кто каждый раз подписывал ей бумаги на повышение с таким осуждающим лицом, будто она делает ошибку за ошибкой.

– Конечно знаешь. – Она накрыла их руки свободной ладонью, пытаясь согреть холодные пальцы Винсента. – Профессор Перейра.

– Блин, горячо. Назовешь так еще раз?

Джемма рассмеялась. Вышел тихий, изнуренный смех – на большее ее не хватило, – но как же Джемма скучала по этому.

– Студентка и препод?

Винсент щелкнул языком:

– Медсестра и пациент?

– Что? Клише ролевых игр, – возмутилась она. – А еще у них никогда нет костюмов медсестры на мой рост…

– А кто сказал, что медсестрой будешь ты?

На этот раз они засмеялись оба, и Джемма уронила голову ему на плечо. Они бормотали смешливую ерунду, пока голос Винсента не стал сонным – и пока он не заснул, прижавшись щекой к ее голове. Джемма долго сидела неподвижно, слушая, как он дышит, и держа его за руку. Страх продолжал клубиться внутри, не давал о себе забыть, но она из последних сил старалась держать его на привязи. В те моменты, когда казалось, что он победил и сейчас она разбудит Винсента, просто чтобы удостовериться, что он проснется, Джемма пыталась сосредоточиться на чем-то реальном, пока не погрузившемся в темноту.

Так Джемма достала фотографии.

Пока она смотрела на чужие, знакомые детские лица, перед глазами возникали образы, будто ее собственные. Брайан в детстве: вот Джемма-Купер отдает ему свою любимую пластинку, вот его спина перед ней в школьной столовой, вот вечер, и они готовятся к поступлению в старшую школу…

Медленно поменяв фотографии местами, она уставилась на ту, что они нашли в пещере. Она тоже когда-то была согнута пополам, но та, что носила с собой Джемма, была куда сильнее помята. Эту явно берегли. Только вот потрепанный уголок…

Неожиданно откуда-то сверху на фотографию упала капля – прямо на лицо подростка Купера, превращая его в черную смазанную прореху.

Потом еще одна.

Сверху, прямо над ней, камень сочился знакомой жидкой дрянью. Джемма поднялась на ноги, рассматривая выступающую каменную кромку, с края которой медленно упала еще одна капля. Винсент не проснулся от ее движения, только пошевелился во сне; Джемма не стала включать фонарь или будить его.

Кап. Капля медленно упала и разбилась внизу.

Джемма не могла оторвать взгляд.

Еще одна черная капля вязко сорвалась с потолка. Падала она медленно: так медленно, что Джемме показалось, будто само время загустело, – иначе нельзя было объяснить этот заторможенный полет. Мимо ее лица, ниже, ниже, на мгновение зависая над полом и потом…

– Джемс?

Капля ударилась о камни, превращаясь в дрожащую черную дыру в реальности. И был он ярко-красным, и бурым, и черным, и ледяным…

– Встань, – прошептала она. – Встань, Винс.

– Черт… Ты это видишь?

Джемма опустила взгляд ниже – прямо перед собой, на пятно фонарного света. Стена, у которой они ночевали, теперь не была пустой.

Рисунок стал гораздо отчетливее, пусть и созданный рукой, дотянувшейся до них из доисторического прошлого. Фигуру побольше на сей раз изобразили горизонтально, а ее нож лежал в отдалении. Маленькой фигуры не было вовсе. Вместо нее кто-то исполосовал камень рубцами: стена была глубоко расчеркана хаотичными рваными линиями. Кто-то взял острие и в неистовстве изуродовал поверхность, решив уничтожить то, что было на ней нарисовано. Силуэты вокруг обрели пугающую ясность: теперь это были двенадцать фигур, и на шее каждой из них виднелся глубокий яростный порез. Двенадцать фигур. Двенадцать статуй. Никаких лиц, но Джемма все равно их видела. Они расплывались, сливались со стеной, снова проявлялись, и Джемма знала эти лица, но не могла их разглядеть…

– …В твоем сне? – голос Винсента раздался будто издалека. – Ты об этом говорила? Джемма?

Каменный Норман был глух к ее словам. Его выражение лица – мягкое и полное любопытства – заставило Джемму вздрогнуть от ужасного осознания. Неужели он… неужели все они…

– Во сне у меня было ощущение… – пробормотала Джемма, не в силах оторвать взгляд. – Когда я смотрела на эти лица…

Здесь еще… здесь… Кэл и Доу. Они тут… Почему вы все… Вы не должны, этого не должно было случиться…

С ними случилось что-то плохое, и она горевала. Но это горе принадлежало… Кому оно принадлежало? Она смотрела на их лица, на каждого, но видела… она видела… она называла их…

Стражники? Жертвы?

– Воины, – сказал кто-то, и только потом Джемма поняла, что это она сама. – Он называл их воинами.

Он допустил это, разве не так? И допустит снова. Все это снова произойдет.

– Они умерли.

Царапины на камне наконец обрели четкость. Подсвеченные фонарем, они ожили и снова замерли, превратившись в узнаваемые черты.

– Мы, – сказала Джемма, глядя на собственное лицо. – Мы умерли.

* * *

Когда Киаран поднял голову, влажные щеки миз Дудж отбликовали в свете костра. Красный цвет в полутьме выглядел черным, и теперь все лица вокруг превратились в вереницу черных масок, заставляя путаться, кто есть кто.

Все они теперь носили кровавые маски.

Это первое, что сделал мистер Эшли: не дал задать ни одного «зачем», пока все не измазали лицо свежей кровью. То, что единственным способом спрятаться от Самайна были хеллоуинские маски, показалось Киарану даже забавным – насколько получалось веселиться в их ситуации. Не только ему: миз Айрин рассмеялась вслух, размазывая собственную кровь ладонью по щекам. Но это был усталый, нервный смех. В тот момент Киаран и мистер Эшли переглянулись – они будто смотрели на себя из прошлого.

– Очень похоже на вас, – сказал Киаран, неуверенно вытирая подбородок и разглядывая свои красные пальцы. – Додуматься до этого.

– Это не я. – Мистер Эшли улыбнулся. – Это Доу.

История этого мистера Эшли отличалась от истории фальшивого: он рассказал, как нашел мистера Доу в беспамятстве в пещере, как их залила вода, как они провели ночь у костра и разошлись на рассвете. По всему выходило, что Самайн не должен знать, где сейчас мистер Доу, ведь уходил он с кровавой маской.

У них появилось преимущество перед Самайном. Впервые – за долгое время.

И не одно.

Сидя у костра и хлебая чай, Киаран снова и снова вспоминал, как пытался заставить Его дать клятву: в тот момент на адреналине эта идея была отчаянной попыткой сделать что-то, хоть что-нибудь. У Киарана не было времени обдумывать логику того, что он видел: как Он противился, как пытался найти лазейку. Сейчас, когда сердцебиение улеглось, когда паника схлынула, Киаран крутил воспоминание и так и эдак, но приходил к одному и тому же выводу: Он не мог этого сделать. Не мог дать гейс. Не мог нарушить собственные правила?

– Твоя кровь почти засохла. – Костер перед ним загородила тень. Это была миз Дудж: оглядела его лицо знакомым незаинтересованным взглядом, затем сказала: – На, обнови.

И протянула ему нож за длинное узкое лезвие.

В первый раз Киарана намазал собственной кровью мистер Эшли – сразу, как выпустил его из объятий и заявил, что сейчас не до объяснений. На глазах изумленных агентов задрал рукав и обнажил исполосованное свежими порезами предплечье – а затем резанул снова и, не отвлекаясь на возгласы, принялся обмазывать лицо шокированного Киарана.

– Это сталь, – глядя на Киарана, который в сомнении смотрел на рукоять, добавила миз Дудж. – Не серебро. Она закалена против духов, а не существ. Давай, бери.

Какая-то часть Киарана все еще ожидала раскаленного прикосновения, но металл спокойно лег в ладонь.

Киаран уставился на нож.

Мама научила его основам – никаких колец из серебра, постельного белья изо льна, – но некоторые вещи пришлось случайно узнавать на практике. Иногда серебро попадается в других сплавах, и руки после этого заживают чертовски долго. Оказывается, лучше сразу предупреждать, что у тебя аллергия на тимьян, чтобы случайно не провести следующую ночь в коматозном состоянии.

Святая вода. Полынь. Что угодно с клевером в составе. Украшения с черным турмалином.

На свете много вещей, способных ему навредить. Но если он сейчас порежет руку, порез затянется за считаные минуты.

«Вас не должно здесь быть. Еще больше людей – еще больше жертв», – так сказал мистер Эшли. Так Киаран и сам подумал, когда впервые увидел этих охотников. Самайн, безусловно, порадовался, что в его угодья попали новые жертвы. Но ему, Киарану, он рад вовсе не был. Он бы убил его при любой возможности…

«Духи и существа плохо уживаются на одной территории», – всплыла в голове чья-то фраза.

«Ну тогда выкуси», – неожиданно разозлился Киаран и взял протянутую рукоять. Та действительно не обожгла: просто оказалась холодной.

– Так и… будете тут стоять? – спросил он, когда понял, что миз Дудж не собирается уходить. Потом осекся: конечно, она не уйдет, дурак, пока не заберет у тебя нож, ты же…

– Хочу посмотреть, как будет заживать порез, – невозмутимо ответила миз Дудж, а затем, как будто прочитав его мысли, добавила: – Нож оставь у себя.

Киаран поднял к ней взгляд. Хотелось спросить: «Это что, жест доверия?» Или вывернуть вопрос как-то иначе, может, злее, саркастичнее. Но сил ни на злость, ни на сарказм сегодня уже не осталось: это была долгая, слишком долгая ночь. Когда она наконец закончится, то, может, он…

Взгляд Киарана скользнул выше, с миз Дудж на черные костяные лапы деревьев, и еще выше – на темное ночное небо. И вместо любого своего саркастичного вопроса он спросил:

– Сколько сейчас времени?

Миз Дудж тоже вскинула голову, уже заговорив:

– Десять часов ут…

И осеклась. Киаран снова посмотрел на нее. Глаза женщины сузились в скептичном недоумении, а затем брови поползли вверх. Дошло. Хоть и не сразу.

Киаран не чувствовал себя ни на йоту удивленным. Он сделал глоток чая, наблюдая, как миз Дудж оглядывает небо от горизонта до горизонта, пытается найти объяснение, зовет остальных. Как один за другим агенты начинают задирать головы и смотреть в непроглядное черное небо без единой звезды.

– Он заметил, что мы исчезли, – ответил на невысказанный вопрос Киаран, когда миз Дудж опустила к нему требовательный взгляд. – Теперь она не закончится.

– Кто?

– Ночь. – Киаран пожал плечами, будто это что-то само собой разумеющееся. – Он бог зимней ночи. Значит, ночью он сильнее всего.

Бог. Произнесенное, это слово обрело вес и фактуру – темную и холодную, как ночная метель. Оказавшись воплощенным вслух, оно стало почти материальным.

А ведь недавно, подумал он, я в призраков не верил.

– Значит, теперь, пока он не доведет дело до конца…

Пока остальные продолжали вглядываться в небо, Киаран опустил взгляд к своим рукам.

– …утро больше не наступит, – закончил он.

И полоснул ладонь.

* * *

Когда там, наверху, в доме женщины, у которой они жили, – имя вертелось на языке, но Джемма не могла его вспомнить – Джемма думала, что тонет в тихом безумии, она не знала, о чем говорила.

Образы о поверхности становились все более размытыми, но иногда Джемма вспоминала об этом, об этих мыслях. Ей казалось, происходящее внутри ее головы – засасывающая трясина, а мысли ощущались тяжелыми и неповоротливыми.

Тогда она ничего не знала о том, каково это – когда твои мысли по-настоящему тебе не подчиняются.

«Мы умерли», – она констатировала это как свершившийся факт, но понятия не имела, что это значит. Они попытались подумать об этом – забытые воспоминания, ритуал, которого они не помнят, черт, реинкарнация какая-нибудь, – но идеи, произнесенные вслух, просто растворялись в холодном пещерном воздухе.

И когда они затихали, в голове оставалась только глухая пустота.

– Джемма. – Руки Винсента обхватили ее плечи.

Джемма с отстраненностью подумала, что вздрогнула бы от его ледяной хватки, если бы ей все еще могло стать холодно. Его руки были испачканы черным.

– Что бы это ни значило и что бы ни случилось… ты должна выбраться отсюда, хорошо?

Глаза у него были взволнованными.

И что-то сквозило в голосе… что-то, что Джемма не могла ухватить. Какая-то неправильная интонация, не тот выбор слов – но она никак не могла на этом сосредоточиться. Голова плыла.

Джемма схватилась за его предплечья обеими руками, чтобы не дать себе потерять опору и отвести от него взгляд.

– Из этих тоннелей. – Винсент почти умолял, будто это было в ее власти. – Из этого леса. Я не знаю, мне кажется, Филу, он может быть м… Я не знаю. Но ты должна выбраться.

Она попыталась покачать головой:

– Прекрати, это не…

– Ради этого я приехал. Это я должен тебя спасти, а не ты меня, понимаешь? Пойдем. – Он не дал ей времени сообразить ответ и отпустил плечи.

Руки Джеммы безвольно рухнули вдоль тела, но Винсент тут же взял ее ладонь в свою.

– Просто… пойдем дальше. Идем.

И когда он переплел их пальцы, руки Джеммы тоже испачкались чернотой.

* * *

Ладонь неожиданно обожгло болью.

Кэл дернул запястьем, опуская увесистую ветку, и повернул руку к свету, ожидая увидеть занозу. Та оказалась чистой, и он закончил то, что хотел сделать: бросил толстую ветку в костер.

Прямо поверх трупа.

Шарф, которым Кэл обернул нижнюю половину лица, слабо спасал от запаха, но это лучше, чем ничего.

– Он не сгорит быстро, – с неудовольствием пробормотал Купер. Его голос приглушало полотенце, прижатое к лицу.

И он был прав.

Кремация взрослого человека занимает около трех часов, ребенка – примерно сорок пять минут, а младенца – пятнадцать. И это, увы, не теоретические знания.

Но у них не хватало керосина, чтобы сжечь труп до костей: когда они убедятся, что тело достаточно очистилось в огне, в золе останется лежать нечто малоприятное для глаз.

– Уже сжигал кого-нибудь? – поинтересовался Кэл, потирая ладонь.

Боль прошла быстро, будто и не бывало.

Купер бросил на него оскорбленный взгляд:

– Я похож на дилетанта?

Кэл поднял руки в капитулирующем жесте. Он не стал оправдываться молодостью Купера – откуда Кэлу было знать, какие дерьмовые аспекты их профессии он уже освоил.

Впрочем, Купер почти тут же смягчился, будто понял, что обиды сейчас неуместны.

– Если ты не знаешь, с чем имеешь дело, – сожги это, – сказал он, возвращая взгляд к костру. – А я много чего не знал, когда был новичком.

Что ж, кажется, этот – наконец-то настоящий ученик Джедая.

Купер был прав – они не знали точно, что собой представляют обглоданные вязкой чернотой тела, которые Самайн использовал в качестве марионеток. Могло ли оно ожить? Мог ли Самайн использовать его повторно? Лучше не проверять.

В прошлый раз у Кэла не было времени тщательно подойти к этому вопросу: сначала он оказался на грани смерти, а затем слишком торопился уйти подальше от тоннеля и найти остальных. Сейчас требовалась работа над ошибками.

Чем меньше людей у Самайна останется – тем меньше угроз будет в этом лесу.

Пока огонь делал свое дело, постепенно сжирая труп и распространяя вокруг отвратительный запах горелого мяса, Кэл отошел к краю поляны, вглядываясь в деревья. Подумал о Доу, о настоящем Нормане. О Джемме. О Киаране.

Почувствовав, что ветер подул в другую сторону, Кэл опустил с носа шарф и глубоко вдохнул морозный воздух. Не пахло… ничем. Ни лесом, ни природой.

Кэл посмотрел в чернильно-черное небо, в котором не было ни луны, ни единого звездного проблеска; только снег летел над голыми кронами деревьев. Грузный лес вокруг был древнее, чем должен. «Это ненастоящее», – подумал Кэл. Вся эта воронка, где он их держит. Оно имеет плоть, фактуру и объем только здесь, в его владениях, в его маленьком вакууме, где он может быть богом.

– Агент Махелона?

Кэл обернулся на голос Купера. Если того и смущал запах, он не подавал вида, невозмутимо подкидывая в костер ветки, – и как раз держал в руках охапку, глядя на Кэла с освещенной стороны поляны. Кэл снова бросил взгляд на небо. По его расчетам, рассвет должен был наступить четыре часа назад. Но богу ведь и не такое под силу.

Кэл убивал людей. Убивал чудовищ. Убивал кошмарных тварей, пленял демонов, развеивал призраков.

Он был охотником. Ликвидатором. Палачом. Он…

Это его работа.

И работу надо выполнять, даже если это значит, что придется убить бога.

– Когда жидкость испарится из тела, – сказал он, – мы уходим отсюда.

* * *

Она стала попадаться все чаще.

Сначала ее трудно было заметить – она словно избегала фонарного света, пряталась по углам, за каменными наростами; скапливалась в темных извилистых впадинах, там, куда и не посмотришь. Джемма все равно замечала – ее взгляд плыл бесцельно, и то и дело она ловила себя на том, что провожает глазами очередной черный подтек.

На одном из привалов Джемма обнаружила рядом с собой озерцо черноты. Когда она наклонилась рассмотреть глянцевую гладь, оттуда на нее взглянул кто-то другой – и пялился еще долгие мгновения, прежде чем Винсент велел Джемме подниматься.

Они шли дальше.

Джемма проводила пальцами по камням, прямо рядом с черными пятнами, – их не было видно в темноте, но Джемма знала, что они там, в миллиметрах от ее ногтей. Она знала, что от черноты исходит холод, но холодно больше не было. Не хотелось ни есть, ни пить. В ногах и плечах тоже больше не чувствовалось усталости – наверное, подумала Джемма, когда преодолеваешь свой предел, усталость уже не имеет значения. Впрочем, эта мысль быстро растаяла во мраке, не оставив и следа, – как и многие до нее.

Когда они снова вошли в зал, Джемме не потребовался узкий луч фонарика, чтобы увидеть скосы потолка и вспоротый острыми углами пол. Она бесцельно огляделась, пока Винсент шагал к центральной выемке.

– Камни, – вяло сказала Джемма, – камни… лежат по-другому.

Или подумала, а не сказала. Она уже не понимала разницы.

Камни действительно лежали как-то иначе, но Джемма не смогла бы сказать, что изменилось. Да и если даже их расположение и впрямь изменилось – требовались усилия, чтобы это имело значение. А сил больше не было.

– Как думаешь, сколько мы уже здесь? – подал голос Винсент, без интереса водя фонариком в центре пещеры. – Часы или дни? Я пытаюсь вести счет времени, но каждый раз сбиваюсь…

Слова его угасли в гулкой темноте – он не ждал ответа, а Джемме нечего было ему сказать. Потом он заговорил снова:

– Тут еще одна фотография.

Не было никакого интереса, напряжения или хотя бы удивления – он просто констатировал факт.

– Там будешь ты.

Джемма не сразу поняла смысл.

– На фотографии, – повторил Винсент и наклонился, чтобы достать что-то из выемки в полу.

Джемма наблюдала, как ее ноги двигаются, а собственная рука вытягивается вверх, берет бумагу в пальцы – словно и не ее вовсе – и сгибается обратно в локте.

Вместо маленького Купера с фотографии на нее смотрел другой ребенок.

Девочка. Черноволосая, с длинными вьющимися волосами – они рассыпались по плечам растянутого свитера, уходя вниз, за кадр. Этот ребенок, как и Купер, не улыбался – но, в отличие от него, серьезного и строгого, девочка смотрела волком и исподлобья. «Дети с таким взглядом, – подумала Джемма, – вырастают в пропащих людей. Рано или поздно, но они всегда заканчивают одинаково. Не правда ли?»

Впрочем, эта мысль быстро растаяла в темноте, не оставив и следа.

Как и многие до нее.

* * *

Норман вытянул ноги прямо под переносную печь, впервые за очень долгое время чувствуя, как расслабляются мышцы.

Болело тело, гудела голова, и даже сквозь выданную ему сухую одежду, казалось, он все еще чувствовал холод ледяной воды. Мысли о том, каково сейчас Доу, Норман нервно отгонял: если он позволит себе роскошь тревожиться еще и о нем, то совсем расклеится.

А это уж точно непозволительно.

– Мы найдем его, – сказал Норман. – Здесь, в лесу, еще Кэл и Джемма. Ты ведь их знаешь. Они неубиваемые. Скорее всего, Винсент…

– Ты все еще отвратительно врешь.

Филу прохрипел это шутливо, без горечи. Даже лежа с перевязанным животом, едва способный шевелиться, он тоже не мог позволить себе горечь – Норман видел это по лицу.

Это лицо, которое он знал так хорошо, которое помнил серьезным, иногда – раздраженным, куда чаще – скрывающим дружелюбную насмешку за слетом хмурых бровей, – сейчас оно почти ничего не выражало. Норман никогда не видел Филу столь бессильным. Руки, обычно крепкие и уверенные, сейчас вытянулись вдоль тела, пугающе неподвижные.

Во входной секции палатки горел мощный переносной фонарь, поставленный на заднюю крышку, – свет ярко разливался по натянутому полиэстеру, но, доходя до секции Филу, медленно умирал. Норман осекся. Плохая метафора.

– Каковы шансы… – дыхание Филу сбивалось на каждой фразе, – Винса?

«Одному. В этом лесу», – вот чего он не сказал. Норман попытался представить себе Винсента – легкомысленного, насмешливого, залихватского, как и всегда, – в зимней чаще посреди полной тишины. Вообразил его на своем месте в ту, самую первую ночь.

– Все зависит от того, – сказал он, прогоняя воспоминания, – что именно приготовил для него Самайн. Эти существа… Ирландцы называют их фоморами… С ними Винсент справится. Другое дело, если он будет под воздействием какой-то иллюзии, как в вашем случае, и Самайн решит свести его с кем-то из наших. Если он увидит фомора вместо человека, то ситуация повторится.

– Если бы… я знал… про иллюзии…

– Нет, нет! Ничего бы ты не смог сделать. – Норман покачал головой. – Даже не думай об этом. Этот демон, Самайн – он гребаный мастер чертовых иллюзий, вот что.

Филу попытался улыбнуться:

– Надо… же. Посмотрите… кто начал ругаться.

Норман улыбнулся в ответ.

Затем его взгляд остановился на бинтах, на которых виднелась засохшая кровь.

Ронни сказал, они были в пути пару часов, когда это случилось. Большая группа, пришлось растянуться по тропе вереницей. «Он замыкал, – белое лицо Ронни оставалось неэмоциональным, но Норман слишком хорошо его знал, чтобы не услышать в голосе вину, – позади шли Винс и ирландцы: тот, что погиб, и рыжая девчонка, Айрин. Она говорит, что в какой-то момент на подъеме Винс отстал и Джеймс притормозил, чтобы его проверить. Затем раздались выстрелы. Из наших ближе всего был Филу».

Еще он сказал, что Винсент был не в себе. Словно никого не узнавал – только стрелял. Он расстрелял Джеймса, оцарапал руку Ривере и, только несколько раз попав в Филу, наконец остановился.

«Филу упал, и в этот момент… у Винса все лицо переменилось. Я рванул к Филу, он отмер и снова выстрелил, на этот раз в меня, но я увернулся. Кайл и Дудж попытались его окружить, но он сбежал в лес и как сквозь землю провалился».

Первые догадки появились у Нормана еще до того, как Ронни сказал: «У него было такое лицо, Норман. Я не знаю. Сосредоточенное».

Ну конечно. Конечно же.

«И самое странное… Он все это время продолжал нас звать, но не слышал, когда мы откликались».

Норман уже начал узнавать эти приемы. Доу был прав: даже обладая силой, которую можно назвать божественной, Самайн все еще действовал как демон. Демоны запутывают. Сбивают с толку. Врут. Подталкивают тебя к краю, где последний шаг совершить должен ты сам.

– Этот леннан-ши… Блайт… он сказал… нашим парням, что… – начал было Филу и закашлялся.

Кашель вышел плохой: хрипы показались Норману страшными, и он инстинктивно подался вперед, одной рукой придерживая Филу за плечи, а другой – накрывая его ладонь. Лицо Филу скривилось в гримасе боли, когда кашель медленно стал утихать.

Видимо, заметив выражение лица Нормана, Филу слегка потрепал его по руке. Пальцы у него были теплыми, и Норман сжал их в ответ, не очень понимая, кто кого поддерживает – он Филу или наоборот.

– Не напрягайся, пожалуйста, – попросил Норман почти умоляюще. – Я все знаю. Ронни мне все пересказал. Второй раз, – попытался пошутить Норман, но вид бескровного лица Филу заставил его голос под конец беспомощно дать слабину. Впрочем, он быстро взял себя в руки. – Самайн хитрый, Фил. Он хитрый и изворотливый, как и все демоны, но… Он куда сильнее. И когда он проникает тебе в голову, то…

Норман обвел палатку взглядом, пытаясь подобрать верные слова.

– …то заставляет сомневаться во всем, что ты видишь. А потом раскачивает эту лодку, пока ты с нее не свалишься.

Его взгляд замер на тенях от веток, которые падали на брезент с той стороны. Костер с улицы подсвечивал их, делая черными и уродливыми, ползущими по стенке палатки, словно они пытались пробраться внутрь.

– Джемма. Доу. Я, – сказал Норман. – И Винс тоже. Мы все уже барахтаемся в ледяной воде.

– Ты не… назвал Махелону.

Норман нашел в себе силы улыбнуться, возвращая взгляд к Филу:

– О. Ну если кто-то из нас и способен остаться в здравом уме, то только этот парень. Надеюсь, Самайн сломает об него зубы.

– Вообще-то… я надеюсь… – Филу пошевелился, видимо пытаясь найти облегчение для затекших плеч, – что наши гоэтики успеют… запечатать его. До того как он пустит зубы в ход. – Он обозначил намек на улыбку. – Что… скажешь… умник?

Да, все верно. «Умник».

Норман глубоко вдохнул, закрывая глаза. Он смог не погибнуть и выжил, а значит, нужно вернуться к главному. К своей работе.

Сложить всю информацию, что у них есть.

– Самайн – демоническая сущность, – медленно начал он, слушая тяжелое дыхание Филу. – И, как всякий дух, он может быть запечатан. Но пикты хорошо знали его силу и знали, что он не обычный демон – недостаточно просто поместить его в сосуд, чтобы обезвредить. Так что они заперли его в трех защитных кругах.

Все, что они узнали и увидели, наконец выстраивалось под закрытыми глазами в единую ровную цепочку фактов.

– Круг из статуй был первым. Его разрушил Патрик.

Частица за частицей. Кусочек за кусочком.

– Круг из воды – река, это второй. Его разрушили ирландцы, поставив дамбу.

Звено за звеном.

– Но есть еще один круг. Что-то последнее, что удерживает его в костях. И я думаю… думаю, это связано с той сценой, которую Киарану показал Купер. Круг из пиктов, которые перерезают себе горло.

– Добровольная… жертва?

Норман кивнул, не открывая глаз.

– Да. Так они привязали его к костям. Скорее всего, на мальчике были и еще какие-то печати, конечно, мы обсудили это с Ронни… – Он не дал себе сбиться. – По легенде, статуй было двенадцать, и вполне логично, что пикты возвели их в честь погибших. Значит, было двенадцать жертв. Это третий круг.

Наконец он открыл глаза. Филу, несмотря на хриплое дыхание и испарину, смотрел на него вдумчиво и осознанно.

– Он сломал два, – сказал Норман. – И собирается сломать третий. Думаю, за этим мы ему и нужны.

Частица за частицей. Кусочек за кусочком. Звено за звеном. Пока логичная взаимосвязь не приведет к закономерному ответу.

– Мы, – сказал Норман, – его последний круг.

Тяжелая тишина на несколько мгновений накрыла палатку – Норман ждал, что ответит Филу, но тот только опустил взгляд, раздумывая над его словами. Впрочем, тишина быстро сменилась голосами: где-то снаружи громко заговорили сразу несколько человек, смешивая ирландский и английский. И Норман, и Филу подняли головы, но Норман тут же в тревоге встал на колени:

– Схожу посмотрю.

Уже вылезая из палатки, он столкнулся с Ронни, который как раз собирался зайти внутрь.

– Что такое? Что-то случилось?

– Вернулась поисковая группа, – коротко ответил тот. – Филу в сознании?

– Да, да, мы говорили… – Норман оборвал себя. – Почему все взбудоражены? Что-то нашли?

Ронни коротко кивнул:

– Вход в тоннель.