Охая и поправляя шершавую рубашку, малиновый папа под руку вел маму в столовую. С нами здоровались другие отдыхающие, директор пансионата и насупленный Остробородов. Дебюсси радостно завилял хвостом и проводил нас к столику.

— Но мы не будем ужинать, — ласково признался папа официанту. — Только Люда. Нам принесите чай, пожалуйста.

Иван Петрович и Василиса замахали нам из-за круглого столика, который уютно прятался под пальмами. Я вскочила и в два прыжка оказалась рядом с ними.

— Хочешь сырных шариков? — Василиса протянула мне тарелку.

Я взяла один. Горячий пахучий сыр тянулся от откушенной половинки ниточкой и выпускал довольный пар.

Ужасно вкусно!

— Я тоже хочу. — Иван Петрович разом засунул в рот горячий шарик.

— Да… кто может целиком съесть горячий сыр, тот ответит на самые трудные вопросы, — заговорщицки сказала я. Иван Петрович подмигнул мне, надул щеки, словно набрав полный рот воды: давай, мол, задавай вопрос.

Я зажмурилась. Василиса зажала уши и закрыла глаза. Иван Петрович запрокинул голову и открыл рот — чтобы шарик скорее остыл под вентилятором, который жужжал над головой.

Накажут ли Максима Шахматова за то, что он мучает виолончель?!

— Шмакшима Шмахматова? — Иван Петрович проглотил сыр. — Виолончель? — Он вздохнул и посмотрел на меня светло и ласково. — Вода всех рассудит.

Василиса, которая подсматривала за нами сквозь ресницы, радостно надкусила еще один шарик: нет-нет, она ничего не слышала. Разочарование расплавленным сыром стекало по моему лицу. Ну что это за ответ такой? Какая вода? Почему она всех рассудит?

Но Иван Петрович взглядом попросил меня не торопиться и подумать. И я ушла думать. За свой столик.

Там как раз появились овощное рагу и еще одна порция сырных шариков. Родители допивали чай и раскланивались с другими отдыхающими. Папа уступил мне место рядом с сияющей мамой и направился к круглому столику под пальмами.

Склонившись над Иваном Петровичем, он что-то быстро заговорил. На вдохе дедушки выпрямился, на выдохе — согнулся и внимательно выслушал ответ. Мы с мамой с болью проследили траекторию его руки, по привычке потянувшейся к лысине. Он хотел подумать и для этого должен был почесать голову. Но тут же отдернул от макушки руку, словно от горячей сковороды, и просто вернулся к нам.

Вид у него был немного растерянный и счастливый.

— Поехали, — сказал он маме и, только я собралась узнать, что же он спросил, сунул мне в открывшийся рот сырный шарик.

На лист фикуса за окном упала жирная капля дождя.