Пока папа плавал, даже больше нырял, пытаясь спрятаться от солнца, я придумала целый список вопросов. Но рядом с влюбленными звездами и молочными зубами они скукоживались на глазах, как свитер после стирки в очень горячей воде.

Отрезать ли мне челку?

Какое имя придумать кактусу?

Подарят ли мне на день рождения собаку?

Вопросы меня волновали. Но я как будто уже знала на них ответы. Или хотела знать не до конца, понарошку.

Накажут ли Максима Шахматова за то, что он мучает виолончель?

Вот что я на самом деле хотела знать!

Этот вопрос гудел в моей голове, как басовая струна. Он был важный.

И когда папа вернулся из моря, спеша занять место под зонтиком, я хотела тут же рассказать ему о своей находке. Но он приложил палец к губам и подмигнул мне.

— Мне кажется, тебе стоит припасти свой вопрос для ужина.

Меня это немного раздосадовало: я ждала его на берегу почти час. Неужели нельзя выслушать пару слов? Или хотя бы сказать, что он сам хотел спросить у Ивана Петровича? Но красные щеки и багровый нос папы покачивались из стороны в стороны: нет, нет, нет.

— У каждого свои важные вопросы. Ты уже взрослая, — сказал папа. И мы ушли с пляжа — словно мартышка и розовый фламинго.

В номере нас ждала преобразившаяся мама. Волны каштановых волос послушно обрамляли лицо ноги. Ногти аккуратной квадратной формы алели на загорелых руках. Мама вздохнула и достала гель из алоэ — скорую помощь для папиных плеч, лысины и носа. Я ушла писать записку Ивану Петровичу.

— Зачем? — Рядом вырос папа. Его кожа всасывала гель алоэ быстрее, чем он сам — манную кашу.

— Я… боюсь спросить не то. Передумать или отвлечься.

— Вот этого не надо. — Папа погладил меня по голове. — Ты как-то слишком серьезно относишься к этому. Это же игра.

Но меня так волновала судьба виолончели! Да и папа еще не знал… что случится потом.