На берегу нас встречал Дебюсси. Он сидел на еще пыльной утренней гальке и всматривался нам в лица, будто ждал какого-то сигнала или знака. Папа наклонился и протянул ему руку: «Ну, привет». Лабрадор подлез под папину ладонь и уперся в нее макушкой. Мама потрепала пса по холке.

— Вот ты, оказывается, чей. Вот ты, оказывается, какой, — задумчиво сказал папа. Мы пошли к пансионату, ступая по воркующим камням. Море шелестело у нас за спиной спокойно, ровно и понимающе.

— Почему ты не любишь Дебюсси? — вдруг спросил меня папа за завтраком, нарушив молчание, будто выдернув нижнюю сливу из фруктовой пирамидки на фуршете. Я искала слова.

— Не, не люблю, — выкатилось из моего рта первое признание.

И правда, я вовсе не, не любила этого лабрадора. Но что-то, засевшее глубоко внутри, не давало мне подойти к Дебюсси близко. Или долго и ласково чесать за ухом. Или говорить ему нежные слова, как это делали родители.

— Я…

— Я понимаю, — грустно и глубоко улыбнулся папа, будто нырнул под воду за блеснувшей на дне красивой ракушкой. — Ты боишься.

И как он был прав. Я и правда боялась.

Боялась привязаться к псу, который был чужим. Который исчезнет из нашей жизни, когда мы уедем из «Морского», и не окажется в одной квартире с нами. Ведь он и был чужим.

— Но разве это мешает радоваться такому умному, доброму псу? Играть с ним и вообще — проявлять чувства? — спросил папа.

Я ужасно хотела собаку, с первого класса. Не жаб в банках, не попугаев на плечах у пиратов, а собаку. И поэтому просто дружить с классным лабрадором мне было тяжело и мало. И папа это понимал.

— Я бы тоже хотел забрать Дебюсси домой, — вдруг мечтательно сказал он. — Нам всем вместе было бы очень хорошо. Но что поделаешь. — Папа протянул руку к золотистой морде лабрадора, сидевшего рядом. — Пусть будет так: мы дружим с псом до конца отпуска и ни о чем не жалеем. И ничего не боимся. Договорились?

Я кивнула. Папа и мама переглянулись и заулыбались. И Дебюсси, кажется, тоже мне улыбнулся.