Есть вещи, которые могут ужасно не нравиться. Вареный лук в супе, громкие разговоры по телефону в очереди к стоматологу, колючий свитер, мокрая ладошка одноклассницы, за которую нужно держаться на ритмике, скрипучая дверь, ветер с дождем прямо лицо. А особенно ужасно может не нравиться чужая подлость, которую нельзя доказать!

Стоя у иллюминатора Шахматова, папа устало тер глаза и молчал. Я требовала от папы немедленного ответа. Надо было что-то делать и спасать виолончель. В небе звезды уже горели и согласно кивали. Темнота палубы расступилась и пропустила к нам маму все в том же красивом вечернем платье. По моим и папиным лицам она обо всем догадалась и положила нам на плечи руки в знак поддержки.

— Люда. — Папа глубоко вздохнул и пытался меня увести от иллюминатора. — Ты стала уже совсем взрослой, поэтому — знаю — поймешь. Я ненавижу несправедливость. И ты — чему я очень рад — тоже. Но… Бывает так, что вмешиваться в чужую жизнь нельзя. Даже если очень хочется и кажется, что другой человек ужасно неправ.

Я не поверила своим ушам и внимательно всмотрелась в папин рот. У него температура? Кто-то подключился к его усам и управляет его речью? Папа совсем устал в отпуске? Как можно такое говорить?

Но папа продолжил:

— Шахматов — не музыкант. Вернее, музыкант, но действующий совсем не музыкальными методами. Он вызывает у слушателей слезы не своим мастерством, а страданиями виолончели. И если бы где-то существовали музыкальная полиция или министерство охраны музыкальных инструментов, мы бы уже сообщили с тобой о его делах. Но пока… никто и ничто не запрещает смотреть плохое кино, слушать плохую музыку и даже держать дома аквариум с пауками. Понимаешь?

Я начинала понимать.

— Мне жаль виолончель. Жаль, что я согласился поехать в это путешествие на «Осьминоге» и разрешил исполнять мою музыку такому человеку. И — кажется — я стал немного участником этого преступления против виолончели и гостей концерта. Но знаешь что? Единственное и самое важное, что можно сейчас сделать нам с тобой, — это выводы. Я обещаю тебе, а ты пообещай мне никогда не делать подобных вещей. Не издеваться над кем-то или чем-то, не играть не по правилам, не мучать своих близких. Лучшее, что порой можно сделать против плохого, — не становиться плохим. Поняла?

Я кивнула.

Из-за папиных слов я молчала весь вечер. Нет, я не была расстроена — и папа с мамой это видели. Я думала.

Ночью, в темноте нашей каюты висела занавесом тишина. Наутро, едва «Осьминог» причалил к пирсу, мы первыми сошли с корабля, не выпив кофе и ни с кем не попрощавшись.