На следующий день мы отправились на «Осьминог». Вместе с нами — еще несколько отдыхающих и директор Пленкин со своей женой Розой. Когда мы все встретились на длинном пирсе, над морем лежал туман. Будущие пассажиры «Осьминога» вяло кивали друг другу — никто еще не завтракал. Только Роза, возвышаясь над собравшимися, все время переставляла три больших соломенных чемодана. Ей не терпелось попасть на борт. Рядом семья считала рыб, подплывших поближе. Мама, папа и два близнеца лет трех. Дойдя до двенадцати, малыши переглянулись и замахали руками, чтобы рыбы скрылись под пирсом и не ставили их в неловкое положение. Двойняшки умели считать только до одиннадцати. Дебюсси лежал у нашего чемодана и бессовестно досматривал последний утренний сон.

«Осьминог» приближался к берегу очень быстро, выпятив грудь. На нем — представьте — уже с утра звучала музыка. Прямо на палубе боевой «свиньей» выстроились музыканты в ослепительно белых рубашках. На ее пятачке сидел Максим Шахматов. Он обнимал виолончель и вслушивался в каждый звук. Играли джаз, но какой-то грустный для солнечного летнего утра.

Первой на борт шагнула Роза. За ней — директор с тремя чемоданами, следом — мы. Близнецы считали ступеньки. К счастью, ступенек оказалось восемь. Лабрадор тоже шагнул к трапу, но его остановил администратор. «Тебе, дружок, туда нельзя», — и он отодвинул пса ногой. В глазах Дебюсси было столько надежды, что мне стало очень его жаль. Но сзади меня подталкивали близнецы. Пес остался на пирсе.

Папа нервно молчал все утро, незаметный среди других отдыхающих, и только сейчас, перед Шахматовым, будто выступил из тени. Шахматов остановил концерт одним взмахом смычка, и они с папой долго трясли друг другу руки и вглядывались в лица. Папино было бледным и усатым. Морщинки вокруг глаз и на лбу расходились ярко-белыми лучиками. Загорелое лицо Шахматова было капризным. Сам он был совсем молодым, лет двадцати, крепкий как пуфик, с блестящими кудрявыми волосами.

Официанты несли кофе. Руки папы и виолончелиста наконец разжались. Со всех сторон ударили трубы, и нас повели в ресторан, а после разместили по каютам.

Мама спросила, что беспокоит папу. Он даже не допил свой кофе — оставил загорать на палубе на две трети наполненную чашку. Папа раскладывал вещи в шкафчике в нашей каюте и ворчал:

— Виолончель… вы видели? — наконец спросил он. — Видели, как она устала? На ней же лица нет!

Мы с мамой переглянулись. Вокруг было столько воды, блеска, цветов, людей, звуков, что именно виолончель-то мы и не заметили.

— Она еле дышит, бедняжка. А ведь всего-то семь утра… — вздохнул папа и опустился в кресло.

Мы с мамой только в прошлом году узнали, что папа чувствует настроение музыкальных инструментов. Он с ними даже разговаривает. Например, как-то раз он полчаса с глазу на глаз беседовал с гитарой в нашем школьном кабинете музыки. А этой весной, услышав звуки саксофона в одном из кафе, бросил горячий, только что появившийся на тарелке чебурек и пошел разговаривать с саксофонистом. Оказывается, бедный инструмент давно пытался сказать, что у него аллергия на цитрусовые. А музыкант лез к нему целоваться после чая с лимоном.

И вот теперь папа все понял про виолончель Шахматова.