Кристофер лупил по джутовому мешку, набитому конским волосом, который был подвешен к балке у него на конюшне. Он устроил себе это приспособление, чтобы отрабатывать удары в промежутках между боксерскими поединками. Ему нравился бокс — он помогал поддерживать форму и снимать нервное напряжение, особенно когда хотелось на кого-нибудь наброситься. Вот только сегодня ему хотелось отколотить самого себя и попытаться забыть минувшую ночь.

Но одно дело — заявить об этом Элизабет, и совсем другое — справиться самому. Он проворочался с боку на бок всю ночь, вспоминая происшедшее. Это казалось больше сном, чем реальностью, но тем не менее все было на самом деле.

Надо же быть таким идиотом: не сообразить, что женщина, которая выглядит точь-в-точь, как Элизабет, и есть Элизабет. И запах… Похоже, его тело оказалось понятливее и сразу все распознало. Но что она делала в этом клубе?

Кристофер нанес еще один боковой удар, вбив кулак в грубую дерюгу, и зарычал на мешок, словно это был его кровный враг.

Да провались оно! Отправившись вчера в клуб, Лиз очень рисковала. Он ничуть не преувеличивал, когда сказал, что, если бы ее кто-нибудь узнал, пострадала бы вся ее семья. О чем она, черт побери, думала? Лиз сказала, что об этом заведении узнала от сестры. Кристроферу было известно, что Торнбери постоянно наведывался в клуб «Оникс», пока не влюбился, но Джессика должна была понимать, что это не место для невинных дебютанток. Это заведение предназначалось для пресыщенных, для тех, кто существует на периферии общества, для тех, кто предпочитает проигрывать крупные суммы и заниматься тем, что им нравится, в приватной обстановке, инкогнито, оставаясь при этом представителем пристойной части общества.

Кристофер ударил по мешку слева и застонал, изо всех сил отбрасывая его от себя. Пот тек с него ручьями, но он не хотел останавливаться: нужно было выложиться как следует, пока из тела с последней каплей пота не уйдут переживания.

Вчера вечером он хотел Элизабет как безумный. Обнимая и целуя незнакомую женщину, он думал о ней, и подсознательно чувствовал, что это она. А когда сорвал с нее маску и обнаружил, что это и есть та самая девушка, что так долго преследовала его во снах, ему потребовалось вся его сила воли, чтобы отпустить ее.

Кристофер до сих пор не мог поверить, что она была там и он с ней делал то, что делал, а она с готовностью принимала его ласки и отвечала на них.

Он колотил по мешку то левой, то правой рукой, разбил костяшки пальцев, но все равно не останавливался до тех пор, пока от пота не зажгло глаза. Нет, лучше не стало.

Каждый раз, закрывая глаза, он вспоминал, как она нежна была под его руками. Ее тихие стоны звучали у него в голове, доводя до неистовства. Теперь, после того как ласкал ее, он хотел большего: желание заполучить ее достигло грани безумия.

Кристофер подумал, что мог бы перестать играть роль ее поклонника, держаться от нее на расстоянии, но тут опять вставал вопрос о пари. Он мог бы еще раз попытаться образумить Лиз и выразить надежду, что она прекратит свое безумство, пытаясь соблазнить его, когда они остаются наедине, но надо было признаться самому себе, что их тянуло друг к другу с немыслимой силой. Кристофер не мог припомнить, когда в последний раз ему бы вот так сокрушительно хотелось женщину. В ней было что-то такое, отчего он терял голову. А познав ощущения от интимных прикосновений к ней, он понял, что в следующий раз не найдет в себе силы остановиться, если, конечно, будет этот следующий раз. Кристофер знал, что это не должно случиться, однако уже знал и другое: Лиз настойчива в достижении своей цели и ни за что не отступит. Ситуация становилась исключительно опасной.

И тут ничего не поделаешь. Придется постараться, чтобы больше не оказываться с ней наедине в укромных местах, и, судя по всему, пока прекратить посещать «Оникс», хотя бы на то время, что будет изображать ее ухажера. И надо сказать об этом ей. Он не может позволить ей рисковать собой и подвергать опасности свою семью.

К дьяволу! Ну почему она такая? И что теперь делать ему? Он еще раз ударил по мешку и только сейчас заметил, что руки у него в крови.

Была еще одна мысль, от которой Кристофер не мог избавиться. Минувшим вечером он делал и говорил такое, что любую дебютантку повергло бы в шок, а то и вовсе довело бы до обморока. Слава богу, он не успел сделать и сказать больше. Элизабет же не только не испугалась, но и по пути домой спросила, почему он остановился. Это означало, что ей нравилось то, что он делал и что шептал на ухо. Проклятье! Он попросил ее взять его в рот, и она согласилась! Его это возбуждало донельзя всякий раз, когда думал об этом.

Кристофер опять принялся методично избивать мешок, повторяя себе раз за разом, что это ничего не значит: ничего не значит, если она сказала, что хочет еще; ничего не значит, что она не назвала его животным и не выскочила, завизжав, из комнаты. Она невинна и к тому же свояченица его друга. Кристоферу не должно быть никакого дела до того, что ей хочется большего. Он никогда себе этого не позволит, пусть даже для этого каждый раз придется разбивать в кровь кулаки.

Сейчас он отправится домой: помоется, приведет себя в порядок и переоденется, а потом нанесет леди Элизабет Уитморленд обычный визит и очень постарается сделать вид, что вчерашний вечер — всего лишь плод их воображения. А еще сделает так, чтобы ее матушка не покидала комнату.