1881 год, октябрь, Венеция, вокзал Санта-Лючия

Говорят, что прибывать в Венецию нужно с моря. Обязательно ближе к закату, в «золотой час», когда теплые лучи солнца ложатся на старый город, освещая колонны на пьяццетте Сан-Марко, купола одноименной базилики, высоченную иглу кампаниллы и расположенную на другом берегу канала церковь Санта-Мария делла Салюте. В такие моменты La Serenissima[27] влюбляет в себя и навечно поселяется в сердце человека, узревшего ее красоты.

Правда, никто не уточняет, что же делать, если налетает холодный морской ветер, а море штормит так, что волны белыми брызгами разбиваются о камни набережной и не пристанет ни одна лодка. А октябрьская погода любила подкидывать подобные сюрпризы.

Поэтому Корсаков предпочел взять в Вене надежный билет на поезд прямиком до станции Санта-Лючия – единственного венецианского вокзала. И сейчас получал от путешествия несказанное удовольствие. Соленый ветер задувал в купе через открытую форточку, а бескрайнее зеленоватое море виднелось из окон по обе стороны вагона. Поезд ехал по узкой насыпи, сооруженной еще австрийцами, которая связывала Венецию с материком. Поэтому пассажирам казалось, что их вагон скользит прямо по водной глади. С романтикой морского путешествия не сравнится, конечно, но свое очарование у этого процесса определенно присутствует.

Утро выдалось, к счастью, солнечное, потому что за ночь Корсаков успел порядочно замерзнуть. Из Вены до итальянской границы его вез австрийский поезд – комфортный и отапливаемый. Так что на одной из тирольских станций Владимир даже улучил момент и выглянул выпить холодного пива – столь успешно печки поезда отгоняли осенний морозец. Смена составов произошла уже в глубокой темноте в маленькой альпийской деревушке Понтебба, где пассажиры пересели в итальянские вагоны. А они оказались уже неотапливаемыми. Ночью. Осенью. В горах.

Корсаков (ехавший в купе один) укутался во всю теплую одежду, которую запас в багаже, но даже этого оказалось недостаточно. Весь остаток ночи его грела только мысль о том, что страдать осталось недолго – он ехал по законченной в 1879 году ветке, которая сократила время в пути до одних суток. В противном случае ему пришлось бы ползти через Инсбрук, Верону, Виченцу и Падую. Если дела с вагонами там обстояли не лучше, то у него были все шансы замерзнуть насмерть.

Когда за окном забрезжил рассвет, Корсаков смог отвлечься хотя бы на виды за окном. Дорога шла по живописнейшим горам. Густой утренний туман, зацепившись за зубчатые вершины, медленно сползал в долины. По серым склонам, поросшим редким лесом, стлались клочки облаков. Где-то внизу, меж каменистых ущелий, блестела лента реки, змеясь среди разбросанных домиков с черепичными крышами. Поезд мягко покачивался на рельсах, проносясь мимо крохотных станций, где редкие путники, кутаясь в теплые пальто, провожали его взглядами, прежде чем раствориться в морозном воздухе. Вскоре заснеженные горы остались позади и погода медленно выправилась. Утреннее солнце прогрело вагон, а потому к Венеции Владимир подъезжал уже раздевшимся и с открытой форточкой, осторожно надеясь, что не успел простудиться за ночь. Выступать на Конклаве Слепых, уливаясь соплями, – не самая радужная перспектива. Особенно учитывая, что он собирался поведать собравшимся.

Почти весь остаток лета он провел в отчем доме, разбирая бумаги, найденные в отцовской тайной комнате под оранжереей. В этом нелегком труде ему помогали мать и камердинер Жозеф – единственные люди, которым он мог доверить находки. Некоторое время Владимир раздумывал, стоит ли вовлекать их в столь опасное дело, но все же пришел к выводу, что это неизбежно. Он сомневался, что многоликий враг согласится не тревожить его близких, даже при условии, что они не будут вовлечены в расследование. К тому же Корсакову требовались их опыт и знания, не столько даже оккультные, сколько касавшиеся его отца. Самого Николая Васильевича он спросить не мог. Разум отца так и блуждал неизведанными тропами, оставляя его в состоянии постоянной кататонии. Редкие фразы, что Корсаков-старший иногда бормотал себе под нос, были столь загадочными и бессмысленными, что никто не мог их расшифровать.

По итогам просмотра всех отцовских записей Владимир смог установить, что впервые тот обратил внимание на пугающие закономерности в 1873 году. Николай Васильевич соединил между собой несколько, казалось бы, абсолютно не связанных случаев в Москве, Петербурге и Ярославле. В старом доходном доме на Мясницкой улице Первопрестольной каждую ночь в пустой квартире раздавались голоса и шаги невидимых жильцов, а утром хозяева находили замерзшие следы, хотя дело было летом. В подвале закрытой аптеки на Васильевском острове обнаружили забальзамированное тело алхимика XVII века, которое, по слухам, шептало на латыни, когда его касались лучи лунного света из узенькой щели в стене. Оказалось, что бывший хозяин проводил над покойником эксперименты, пытаясь извлечь «эликсир вечного сна». В Ярославле же поползли слухи о призраке юной особы, пугавшем прохожих ночью на мосту через Медведицкий овраг, с которого она бросилась несколькими неделями раньше. В каждом из случаев за происшествиями стояли люди: то кружок спиритуалистов, заигравшихся с зеркалами для призыва мертвых, то незадачливый аптекарь-алхимик или обезумевший от горя ухажер погибшей девушки. Подозрения Николая Васильевича возбудило то, что все они, даже те, кто увлекался оккультизмом ранее, были настоящими профанами. В обычных обстоятельствах ни один из их ритуалов не смог бы достичь и сотой доли того, что им удалось в кратчайшие сроки. Корсаков-старший предположил, что здесь не обошлось без посторонней помощи, и стал с особым вниманием искать похожие случаи по всей империи.

К его удивлению и беспокойству, таких нашлось куда больше, чем он ожидал, и число их постоянно росло. В каждом расследованном инциденте Николай Васильевич находил одно и то же сходство – будто невидимая рука подталкивала людей к изучению поистине черной стороны оккультных искусств. Таинственные благодетели практически не оставляли следов, однако по итогам расследований обнаруживалась то книга, везде сопровождавшая невольного чернокнижника, но исчезнувшая после его смерти, то свидетель, внезапно пропавший или погибший при обстоятельствах, которые никому не внушали подозрений. Николай Васильевич с детства усвоил и передал своим сыновьям правило оккультного следователя – всегда искать либо закономерности, либо аномалии. И теперь, сквозь паутину якобы случайных совпадений, перед ним проступала пугающая своими масштабами система.

Корсаков-старший не успел закончить свое расследование – в 1877 году грянула война, а император призвал его с сыновьями сопровождать армию. Дальнейшее Владимир знал. Враг, стоявший за обнаруженным заговором, попытался убрать отца – и почти преуспел. Николай Васильевич лишился рассудка, его старший сын погиб, младший временно отошел от дел, а главой семьи временно стал брат, уже перешедший на сторону тайного общества. И теперь от Владимира требовалось представить эти выводы перед Конклавом Слепых.

Корсаков не мог не отметить иронию ситуации. Съезд тайных обществ и старинных оккультных семейств взял себе такое название из старой притчи о трех слепых мудрецах, что ощупывали одного слона и приходили к абсолютно разным выводам. И если его отец оказался единственным, кто обратил внимание на рост сверхъестественных событий и попытался отследить их источник, то участники Конклава действительно блуждали в потемках.

Для таких событий часто использовались дворцы или уединенные замки, но иногда их проводили и в городах. Подготовка к нынешнему Конклаву началась полгода назад. Чтобы вместить всех участников, в этот раз был выбран знаменитый венецианский театр Ла Фениче, закрытый на неделю под предлогом частного благотворительного представления. А это означало, что в назначенный час двери зрительного зала закроются, а все, кто хотел обратиться к собравшимся, должны будут сделать это со сцены. И, хотя театральность и позерство были Владимиру не чужды, от такой перспективы ему все равно становилось не по себе.

Как будто одной трудновыполнимой задачи было мало, Корсаков вез с собой еще три. Во-первых, состояние отца. После предыдущего Конклава его дядя заявил, что никто из участников не смог подсказать способ вывести Корсакова-старшего из его кататонии. Учитывая то, что Владимир теперь знал о Михаиле, этот его ответ необходимо было проверить – у предателя не было ни единой причины желать своему брату выздоровления.

Во-вторых, сам дядя и его связи. Корсаковы знали о как минимум двух постоянных членах Конклава, переметнувшихся на сторону их неуловимого противника: Михаиле и Юсуф-бее, османском оккультисте, который и стал причиной сумасшествия Николая Васильевича и гибели его старшего сына. Владимиру предстояло выяснить, кто еще мог входить в число отступников.

– Думаю, самый очевидный, а потому и бесполезный, кандидат – это ученик Юсуф-бея, Фарук, – сказала Милица Корсакова, когда они принялись обсуждать эту тему. Владимир и его мать сидели за накрытым для завтрака столом на лужайке за фамильным домом. Июль был в самом разгаре, а потому они решили воспользоваться утренней прохладой и перекусить, пока раскаленное солнце не загнало их обратно в особняк.

– Ну да, – кивнул Владимир. – Он же исчез сразу после гибели Юсуфа. А теперь мы еще и направили старейшинам письмо, в котором обвиняем его учителя в предательстве. Странно будет, если внезапно Фарук заявится на встречу в Венеции. Да и, учитывая его образину, вряд ли ему все обрадуются…

Из переписки со старыми конфидентами отца Корсаков знал, что Фарук получил страшные ожоги в результате неудачного алхимического эксперимента. Теперь его лицо вызывало дрожь даже у тех, кто привык иметь дело с тварями и духами из иных миров.

– Он вполне может туда заявиться, – поправила его мать. – Только, конечно же, инкогнито. Мы до сих пор не знаем, зачем созывать Конклав спустя всего три года после предыдущего. А значит, он может быть связан как раз с деятельностью Общества. Если противник решит сделать свой ход, то Фарук окажется удобной фигурой, чтобы не подставлять кого-то из законспирированных агентов.

– Ход? Фигура? – поперхнулся кофе Владимир. – Ты с полковником, что ли, познакомилась?

– Но все же нам стоит позаботиться о менее явных кандидатурах, – сказала Милица, пропустив его замечание мимо ушей. – Отмар фон Гельдерн, танатолог Вены.

– Исследователь смерти?

– Да. Изучает некромантию и манипуляции с эфирными следами умерших. Исключительно теоретически, конечно. – Ядовитая ирония, содержавшаяся в этой фразе, лишний раз напомнила Владимиру, в кого он такой уродился. – Фон Гельдерн был дружен с Фаруком, но с твоим отцом также поддерживал приятельские отношения. Я наводила справки: на прошлом Конклаве он удивительно плотно общался с Михаилом. Тебе в любом случае придется быть крайне внимательным на собрании, но к австрийцу, если он там появится, присмотрись особенно.

Все, что касалось Фарука и фон Гельдерна, а также других видных участников Конклава, Владимир внес в записную книжку, которую регулярно листал, хоть и помнил все ее содержимое наизусть.

О третьей своей задаче Корсаков не говорил никому, но для него она была чуть ли не самой важной. Среди собравшихся на Конклав должны были найтись знатоки оккультных практик, которые могли бы подсказать, что ему делать с темным двойником, поселившимся внутри. Перчатки полковника продолжали подавлять его проявления, но Владимир все же хотел найти более перманентное решение проблемы. Желательно такое, что не приведет к его собственной гибели, если чудесное исцеление в Болгарии действительно окажется связанным с присутствием потустороннего духа.

Поезд меж тем замедлял ход. В правом окне вырастал жуткий железнодорожно-портовый комплекс, зато в левом виднелись симпатичные городские домики. Паровоз, тяжко пыхтя, прополз в пролом между двумя бастионами и через пару минут остановился у вокзального перрона. Владимир покинул порядком осточертевшее купе и ступил на венецианскую землю, высматривая носильщика. Вопреки обыкновению, его багаж на этот раз состоял из единственного сундука – вынужденная уступка международному путешествию. Корсаков не был уверен, что таможенники, буде им придет в голову идея досмотреть его вещи, с пониманием отнесутся к обширному набору оккультных приспособлений или окажутся достаточно сребролюбивыми, чтобы закрыть на них глаза. Вот и пришлось брать лишь наиболее необходимые и безобидно выглядящие вещи. То же касалось и оружия, тем более что верный револьвер так и сгинул в пещере под Чертовым озером. Временное оружие Корсаков, конечно, себе нашел, но заменить ле ма британскому веблею не удалось. Дабы избежать излишнего внимания, новый револьвер он планировал добыть через своих итальянских друзей. Теперь, с одной только шпагой в трости, Владимир чувствовал себя довольно неуютно.

Корсаков нашел-таки носильщика и в его сопровождении покинул наполненное шумной и разноязыкой толпой здание вокзала Санта-Лючия[28]. Станционная площадь упиралась прямо в Большой канал, по которому скользили лодки и гондолы. Взгляд притягивал массивный силуэт церкви Святого Симеона с высоким, позеленевшим от времени куполом. Владимир принялся озираться, пытаясь высмотреть встречающих, когда услышал грубовато-насмешливый окрик:

– Ehi, Korsakov, vieni qua, stronzo![29]

По-итальянски Владимир говорил достаточно хорошо и без труда уяснил три вещи. Во-первых, обращались к нему. Во-вторых, кричавший хотел привлечь внимание. В-третьих, его явно только что обозвали.

Источник вопля обнаружился на пристани Большого канала. Владимиру махал весьма примечательный парень, лениво присевший на оставленный кем-то ящик. Одет он был с тщательно выверенной элегантной небрежностью. На плечи спадали светлые кудрявые волосы, а лукавая улыбка и весело искрящийся взгляд карих глаз грозили ввергнуть в пучину греха даже самую истовую монашку, окажись она в радиусе пары кварталов.

Корсаков страдальчески вздохнул и прокричал в ответ:

– Галеаццо ди Бонавита-и-Орсини, ты сейчас на дуэль нарваться хочешь?

– Я всегда к твоим услугам, но, если оскорбленная сторона сочтет бутылку хорошего вина достаточным извинением, это сэкономит нам много сил и времени!

– Оскорбленная сторона подумает, – пообещал Владимир. Галеаццо довольно расхохотался и полез обниматься.

Древнее и знатное семейство Бонавита на протяжении многих веков занималось в Италии тем же, что и Корсаковы – в России. Побочная ветвь римского рода Орсини перебралась на север еще в Средние века, укрепившись в Милане. Отсюда они боролись со стрегами[30], заметали следы языческих верований, помогали одним аристократическим династиям с их оккультными проблемами и мешали другим практиковать запретные ритуалы. Именно Бонавита поспособствовали падению миланского герцога-чернокнижника Бернабо Висконти, который закончил свои дни в проклятом замке Треццо, а их родич, Вичино Орсини, вдохновившись приключениями кузенов, разбил в своем дворце Бомарцо «парк чудовищ», украшенный фигурами сфинксов, драконов и огров-людоедов[31].

Галеаццо принадлежал к самому младшему поколению охотников на нечисть. Был он ровесником Корсакова, а потому, когда тот посетил Италию в рамках своего кругосветного путешествия после окончания гимназии и остановился погостить у Бонавита в Милане, молодые люди мигом подружились. Как и Дмитрий Теплов, его университетский друг, Галеаццо спокойно выносил мрачную натуру Владимира, а грубоватый, но неизменно дружелюбный юмор итальянца каким-то чудом умудрялся его не обижать. Вместе с Бонавитой он нырял в Средиземное море, вляпался в пару опасных переделок, а уж количество вина, выпитого ими на пару за два месяца, измерялось не бутылками, а бочками. Правда, в венецианских угодьях семьи Бонавита Корсаков оказался впервые.

– А ты похорошел, зараза! – объявил Галеаццо, стукнув Владимира кулаком в грудь. – Я тебе всегда говорил: вот похудеешь – и девки будут в очередь за тобой становиться!

– Что-то я очередей не вижу, – проворчал Корсаков.

– Не бери в голову, это их отпугивает моя репутация, – с притворной скромностью отмахнулся Бонавита. – Но скоро это перестанет быть проблемой…

– В смысле?

– А ты оглянись вокруг!

Корсаков последовал совету друга и заметил деталь, на которую не успел обратить внимание, выйдя с вокзала. Многие местные жители, выделяющиеся на фоне прибывших иностранцев, щеголяли в масках разных форм и цветов.

– Это что же, карнавал? – удивился Владимир.

– Практически, – довольно осклабился Галеаццо. – Формально он начинается завтра, но многим надоело ждать.

– Погоди, но у вас же его уже лет сто не было!

– Ну, формально его, конечно, запретили и на весь город он не распространялся, но многие устраивали балы-маскарады. Байрон на одном из таких вообще перепортил всех симпатичных дам в Венеции…[32]

– Да-да, я помню, что какая-то из твоих бабушек по молодости с ним подгуляла… – фыркнул Корсаков.

– А как ты еще объяснишь мою неземную красу? – Галеаццо приосанился, демонстрируя товар лицом. – Не важно! Дело в том, что в этом году исполнилось пятнадцать лет, как австрияков выгнали из Венеции[33]. Вот власти города и решили отметить это знаменательное событие.

– И, конечно, это никак не связано с тем, что под покровом карнавала очень удобно провести Конклав, – догадался Корсаков.

– Именно! – кивнул Галеаццо. – Чистая случайность! Ну что, ты, наверное, устал с дороги? Давай-ка забросим твои вещи к нам и наведаемся в какую-нибудь остерию, что скажешь?

– Скажу, что это первая разумная вещь, которую я слышал от тебя за все утро, – ответил Владимир.

Носильщик погрузил корсаковский багаж в лодку Бонавиты. Владимир и Галеаццо запрыгнули следом и устроились на удобных скамьях. Гребец оттолкнулся от набережной и вывел гондолу на Большой канал. Здешнее движение не уступало по интенсивности Невскому проспекту, только роли пассажирских и ломовых извозчиков или омнибусов с конкой выполняли лодки. Какие-то, с балдахинами, явно предназначались для перевозки важных особ. В других помещались разом десятки простолюдинов, переплывавших таким образом с одного берега на другой. Третьи перевозили грузы. Иностранцам сия картина представлялась невероятно экзотичной, но для самих венецианцев это был просто повседневный транспорт.

– Как добрался? – поинтересовался Галеаццо.

– С приключениями, – отозвался Корсаков.

Дорога действительно заняла три недели. Владимир выехал из Петербурга в Псков, оттуда заглянул в Витебск проведать Горегляда и его пса. Вместо пары часов задержаться пришлось на пару дней – Христофор Севастьянович вел одно расследование, следы которого вели прямиком в губернаторский дом. Учитывая внешний вид Горегляда, его бы туда даже на порог не пустили. Пришлось подсобить знакомцу.

Оттуда Корсаков через Гродно, Варшаву и Краков перебрался в Вену, однако в австрийской столице не задержался и потратил неделю на поездку в Будапешт и Белград. В первом он попытался найти следы Общества (дядя упоминал, что именно здесь встречался с его представителями), однако успеха не достиг. В Белграде Владимир навестил родственников по материнской линии – и гостеприимные сербы обиделись бы, не проведи он с ними еще несколько дней. Оттуда пришлось снова вернуться в Вену и уже сесть на поезд до Венеции. Владимир как раз жаловался на холод в вагонах, когда его историю внезапно оборвал жуткий рев. Корсаков обернулся – и округлил глаза от ужаса. Посреди канала, аки библейский Левиафан, шел, извергая клубы черного дыма, пароход, огромный на фоне гондол и лодчонок. Их гребцы вынуждены были срочно убираться с пути, а потому воздух разносил громкие ругательства, тонущие, правда, в низком утробном гудке исполина.

– Что это за кошмар? – выдохнул Корсаков.

– Где? – лениво уточнил Галеаццо. – А-а-а, ты про vaporetto?

– Кого?

– Паровичок. Город закупил их в этом году, обслуживать Большой канал. Что-то вроде плавучего метро или трамвая.

– Но это же… уродство какое-то!

– Зато быстро, удобно, а совсем охамевшие гондольеры вынуждены сбрасывать цены, – парировал Бонавита. – К тому же, думаю, к нему все скоро привыкнут[34]. И возвращаясь к холодному поезду – я бы на твоем месте не жаловался. На море мог вообще нарваться…

– На что?

– Холеру, например, – на миг посерьезнел Галеаццо. – На двух кораблях нашли заболевших. Их вместе с экипажами поставили у острова Повелья на карантин.

Но долго серьезным он пробыть, конечно же, не мог, а потому с вернувшейся жизнерадостностью добавил:

– Кстати, ты знаешь, что именно венецианцы придумали слово «карантин»?[35]

Владимир закатил глаза.

Их гондола меж тем свернула с Гранд-канала на одну из боковых рио, оставив шумный пароход за спиной. Точнее, за спиной остались вообще все звуки, кроме плеска воды. Гондола скользила по узкому каналу меж поросших мхом угрюмых зданий, вздымающихся с обеих сторон и будто бы сдавливающих маленькую лодку. Их окружала совсем другая Венеция – мрачная и безлюдная.

Однако впечатление быстро рассеялось. Гондола вскоре пристала у мраморных ступеней, ведущих в крохотный, но поддерживаемый в идеальном порядке квадратный садик.

– Вот мы и дома, – объявил Галеаццо. – Не бог весть что, конечно…

– Позволь вопрос: ты знаешь, что не смог бы выглядеть скромным, даже если бы очень постарался? – поинтересовался Корсаков. – А ты, кажется, не слишком-то сильно и стараешься.

– Ладно-ладно, – шутливо поклонился его друг. – Домик, конечно, стылый и мрачный, но столетия нашей славной фамильной истории эти недостатки, пожалуй, искупают. Идем.

Палаццо Бонавита, несмотря на свой почтенный возраст, не производило впечатления запустения. Или хотя бы не слишком отличалось от других домов венецианской знати. Это было квадратное каменное здание, в три этажа, без лишних украшений, если не считать таковыми изящные стрельчатые окна.

Галеаццо толкнул массивную дверь, и они оказались в прихожей. Владимир переступил порог следом за другом. Его шаги по каменному полу отозвались гулким эхом. Здесь было прохладно, пахло старым деревом и благовониями. На стенах – фрески со сценками из античного мира либо же венецианской истории (Корсаков не стал присматриваться). Потолок пересекали мощные резные балки из темного дерева.

Из прихожей они поднялись на второй этаж. Галеаццо провел Корсакова через длинный коридор, пол которого был выложен разноцветной плиткой. Сюда не выходило ни единого окна, а потому темноту разгоняли несколько подсвечников, чередующихся с керосиновыми лампами. Между дверными проемами виднелись массивные напольные вазы, расписанные восточными мотивами, и высокие зеркала в золоченых рамах, отражавшие мерцающие огоньки свечей.

– М-да, насчет мрачного ты был прав, – пробормотал Владимир.

– Не обращай внимания, сами комнаты уютнее, – отмахнулся Бонавита.

Словно в доказательство своих слов, он открыл перед Корсаковым двери в гостиную. И действительно, обстановка здесь разительно отличалась от сумрачного коридора. Гобелены с охотничьими сценами, тяжелые портьеры цвета вина, мягкий отблеск бронзовых канделябров. В центре, вокруг низкого столика, несколько массивных диванов и кресел, мягких и удобных даже на вид. Вдоль стен – цветы и полки со старыми книгами. Явно для развлечения: сплошь стихи и старые романы. У камина стоял еще один столик с парой кресел. На нем – шахматная доска с незаконченной партией. Окна пропускали достаточно света, чтобы гостиная выглядела по-настоящему уютной.

– Пока располагайся здесь, – сказал Галеаццо. – Я проверю, готова ли твоя комната, и вернусь.

Хороший тон предписывал Корсакову чинно усесться на один из диванов, но природное любопытство взяло верх. Он прошелся вдоль книжных полок, изучая корешки старых томов. Выглянул в окна, выходящие как раз на садик у причала. Наконец, подошел к камину и изучил столик. Судя по расположению фигур на шахматной доске, партия подходила к концу и черные разгромно проигрывали. Рядом лежала колода карт Таро. Владимир невольно залюбовался искусным рисунком на рубашке. Тот изображал десять кругов древа сефирот[36] на фоне звездного неба, заключенных в два ромба. Ведомый внезапным интересом, Корсаков протянул руку, чтобы заглянуть под верхнюю карту. В последний момент его остановил женский голос:

– Знаете, что бывает с тем, кто коснется чужой колоды?

Владимир обернулся. В дверях гостиной стояла девушка, устремив на него пристальный взгляд выразительных, чуть раскосых глаз. Хотя Корсаков и видел ее впервые, лицо показалось ему смутно знакомым. Возможно, дело было в ее красоте – аристократичные черты, светлая кожа и золотистые вьющиеся волосы выдавали несомненное фамильное сходство с Галеаццо. Но если его друг излучал бесшабашное обаяние, то девушка выглядела холодной и высокомерной. Ею хотелось любоваться – словно дорогим и опасно острым стилетом, который держал бы в руках наемный убийца.

Корсаков напомнил себе, что дворянину не пристало восторженно пялиться на особу противоположного пола, а потому постарался придать лицу скучающее выражение и предположил:

– Видимо, они умирают?

– Да, рано или поздно.

– В таком случае это очень точный прогноз. А главное – универсальный.

Девушка подошла к Владимиру и остановилась рядом, продолжая внимательно его разглядывать. От ее близости Корсаков почувствовал себя неуютно, словно вновь стал неуклюжим полноватым гимназистом, набирающимся смелости пригласить на танец понравившуюся ему сверстницу.

– Рискнете? – спросила девушка. – Снимите карту. Посмотрим, что она скажет о вас.

Владимир не глядя стянул с колоды верхнюю карту и продемонстрировал ее гостье.

– Как и ожидалось, – сказала гостья. Уголки ее губ тронула насмешливая улыбка.

Корсаков перевернул карту лицом к себе. На рисунке был изображен мужчина, одетый в пеструю куртку с короткими рукавами, напоминающую костюм средневекового шута, но без колпака с бубенцами. Вместо него – широкополая шляпа с перьями. Через плечо перекинута дорожная сумка на посохе. Рядом с мужчиной художник поместил рыжего пса, который пытался предупредить хозяина об опасности – тот двигался к краю обрыва, но не замечал этого, завороженный небом над головой. В нижней части карты готические буквы складывались в слово «Il Matto».

– Шут, – вслух перевел Владимир.

– Или дурак, – откликнулась девушка. – Приятно познакомиться, синьор…

– Граф, – чуть более раздраженно, чем ему бы хотелось, поправил ее Владимир. – Граф Корсаков.

– Ах, ваше сиятельство, – притворно удивилась гостья. – Должно быть, вы и есть русский друг моего братца. Знаете, он с самого детства любил приносить в дом птиц со сломанным крылом или потерянных бродяжек.

Она подошла еще ближе, забрала карту из рук Корсакова, затем – колоду со стола и произнесла:

– Добро пожаловать в Венецию.

– А, я гляжу, ты уже познакомился с паршивой овцой нашего благородного семейства! – Галеаццо спас Владимира от необходимости придумывать ответ. Его друг как раз вошел в гостиную и с улыбкой наблюдал за немой сценой. – Франческа, ты не могла бы, для разнообразия, оставить Владимира в покое?

– Выставляешь меня сущим чудовищем, – фыркнула девушка. – Не переживай, твой друг в полной безопасности.

Она развернулась и покинула гостиную. Владимиру оставалось лишь проводить ее ошеломленным взглядом.

– Мне знакомо это выражение лица, – констатировал Галеаццо. – Тебе повезло – похоже, ты ей малоинтересен. Я лично знаю парочку ее поклонников, которыми она поигралась и бросила. Парни были готовы руки на себя наложить. Не представляю, через что нам придется пройти, когда родители все-таки решат пристроить ее замуж, с такой-то репутацией.

– Ты говоришь это только для того, чтобы я не расстраивался?

– Ну… В принципе да!

Он подумал с секунду, а затем ткнул во Владимира указательным пальцем и добавил:

– В любом случае это моя младшая сестра! Поэтому без всяких там мыслей, уловил?

– Я постараюсь, – пообещал Корсаков.

– Ну, вот и здорово! Итак, как насчет выпить?

Владимир тяжело вздохнул и ответил:

– Хорошо, веди. Только в разумных пределах, пожалуйста. Сам знаешь, у меня завтра важная встреча.

– Не переживай, доставлю в лучшем виде! – пообещал Галеаццо. Перед уходом он взглянул на шахматную доску, удрученно простонал: «Опять она это сделала» – и уронил черного короля, признавая поражение.