1881 год, сентябрь, где-то в Нижегородской губернии

Кавалькада влетела в городок со стороны Московской заставы ближе к полуночи. Черную карету с занавесями на окнах сопровождали четверо всадников: двое скакали впереди, двое – сзади. Топот коней разбудил сторожа, дремавшего в ветхой кордегардии, но к тому моменту, как старик вышел на крыльцо, процессия уже проскочила два обелиска, отмечавших границы города, и мчалась по пустой главной улице, где в столь позднее время не было ни души. Малочисленные тусклые фонари и зашедшая за тучи луна надежно укрыли карету и всадников, так что немногим проснувшимся жителям, приникшим к окнам, оставалось довольствоваться лишь стуком копыт по булыжнику единственной мощеной дороги в городе. Словно призрак в ночи, кортеж пронзил город насквозь и две минуты спустя миновал столбы Вятской заставы на северо-восточной окраине.

Целью его был Светлозерский монастырь. Он стоял в старом урочище посреди леса в трех верстах от границы города. Монастырь окружали высокие кирпичные стены с могучими остроконечными башнями да ров, делавший тихую провинциальную обитель похожей на средневековую крепость. Перед водой всадники осадили коней, за ними остановилась и карета. Из-за надвратной часовни раздались зычные приглушенные команды. Зазвенели громадные цепи, опуская подвесной мост и поднимая кованую решетку. С козел кареты соскочил человек в черном дорожном плаще и распахнул дверцу. Из нее навстречу монахам с факелами, что выжидающе остановились на мосту, сошел высокий мужчина в мундире жандармского полковника.

– Ваше высокоблагородие, мы и не думали, что вы прибудете… – обратился к нему крепкий седовласый настоятель.

– Именно на это я и рассчитывал, – ответил полковник. – Проводите меня к Корсакову.

Настоятель не стал спорить и жестом приказал одному из монахов с факелами выполнить просьбу жандарма. Конвой остался на месте.

Полковник в сопровождении монахов прошел через врата и оказался внутри монастыря. Обстановка поражала своим аскетизмом. Обычно игумены старались украсить свои монастыри, хотя бы разбить садик или розарий. Здесь же на площади внутри стен стояли лишь собор и келейный корпус. Никаких деревьев, никаких кустов: пустой мощеный плац, просматриваемый со стен и башен, где стояли необычные часовые – в монашеских рясах, но каждый при винтовке и подпоясанный ремнем с ножнами для шашки.

Игумен и братия направились обратно в свои кельи, а провожатый полковника повел его к маленькому каменному строению, ярко освещенному лампами и факелами. По обе стороны от него стояли еще двое часовых. Достав из кармана связку ключей, монах поочередно отомкнул три замка и распахнул тяжеленую металлическую дверь. От нее вниз, в темное подземелье, уходили крутые, истертые от времени ступени. Провожатый перехватил факел поудобнее и начал спуск. Полковник, которому пришлось согнуться в три погибели, пошел следом. Дверь за ними со скрипом и тяжелым грохотом затворилась. Защелкали замки.

Лестница привела их в холодный коридор, также выложенный камнем. По обе стороны от него тянулись глухие деревянные двери. У каждой висела потушенная лампа, а в стену вбито кольцо для факела. У нужной им двери монах остановился и повернулся к жандарму:

– Я отопру дверь и…

– Знаю я ваши правила, – отмахнулся полковник. – Половина писана мной.

– Тогда знаете, что я обязан их вам повторить, – терпеливо продолжил провожатый. – Я отопру дверь, разожгу для вас лампу и впущу внутрь, а затем закрою вас. Когда будете готовы выйти…

– Я постучу три раза, спасибо, – закончил за него жандарм. – Лучше скажи, как он?

– По вашему распоряжению с ним никто не разговаривает. Прогулки раз в неделю. Днем он зафиксирован так, чтобы не мог себя поранить и начертать кровью какие-то символы. Ночью пристегнут ремнями к нарам. Камеру осматриваем три раза в день, опять же, чтобы не оставил никаких сюрпризов.

– Мягко вы с ним, – осклабился жандарм. – А что пленник?

– Нем как могила. Видно, что тяжко ему, но молчит. Никого ни о чем не спрашивает. Не грозит. Не умоляет. Просто… смотрит.

– Ладно, запускай. Только табурет мне добудь сначала.

Пока монах бегал в конец коридора, полковник сам разжег себе лампу. Наконец дверь перед ним открылась. Он оказался в натуральном каменном мешке – отвратительно пахнущем, без намека на оконце или вентиляционную щель. Из всей мебели – грубые деревянные нары, на которых сейчас лежал стянутый ремнями человек с плотным мешком на голове. Услышав звук открывшейся двери и почувствовав дуновение сквозняка, он попытался мотнуть пристегнутой головой в сторону вошедшего, но не проронил ни звука.

Полковник тоже молчал. Он поставил рядом с нарами табурет, уселся и наконец смог выпрямить спину. После этого жандарм медленно расстегнул ремни, удерживающие пленника. С болезненным стоном тот привстал, спустил ноги на пол и сорвал с головы мешок. Зажмурился, пытаясь привыкнуть к неяркому свету лампы. Наконец взглянул на гостя – и попытался высокомерно улыбнуться. С учетом окружения, вышло не очень.

– А, господин полковник. Я-то все думал, когда вы вновь почтите меня своим присутствием. Мы с вами не виделись с тех пор, как…

– …вас доставили из Смоленска в Москву, – вежливо подсказал полковник.

– Точно, точно, припоминаю, – закивал пленник. – Это был июнь… Сколько времени прошло?

– Достаточно. Сейчас начало сентября.

– Неужели? – удивился пленник. – Надо же. Я здесь совсем потерял счет времени…

– Немудрено, – согласился с ним полковник. – Я помню, что вы хотели бы разместиться в каком-нибудь комфортном дворце, где вас будут отменно кормить и поить дорогим вином. Но, надеюсь, здешние условия не сильно вас стесняют.

– Что вы! Я нахожу их… успокаивающими. Столько возможностей остаться наедине со своими мыслями…

Михаил Васильевич Корсаков очень сильно изменился за прошедшие несколько месяцев. Раньше он выглядел моложавым пятидесятилетним красавцем, чьи волосы были лишь слегка тронуты сединой, а усы вызвали бы зависть у любого гусара. Заключение в одиночной камере это изменило. Лицо почти скрывалось за посеревшими, грязными волосами и неопрятной бородой. Он сильно похудел – руки и ноги напоминали спички. Цвет кожи также подсказывал, что Михаил нездоров. Но, кажется, его это волновало – а скорее, НЕ волновало – в той же мере, что и полковника.

– Сентябрь, значит, – сказал он. – И что, вы все-таки посылаете моего племянника на Конклав?

– Он отправится туда по своей воле, – отозвался жандарм.

– И не жалко вам его?

– А что, в вас проснулись запоздалые родственные чувства?

– Вы можете мне не верить, но Владимир мне всегда нравился. Он напоминает меня в молодости. Так что – да, я несколько беспокоюсь. Вы ведь бросаете его на съедение волкам. Парень не готов.

– Вы недооцениваете его феноменальную удачливость и умение выпутываться из неприятностей, – оскалился полковник. – Он непредсказуем. Но в ваших силах помочь мне. И ему заодно. Не надумали рассказать что-нибудь полезное про своих друзей?

– А вы не надумали перевести меня в более комфортные апартаменты?

– Нет, – покачал головой жандарм.

– В таком случае и я нет, – прикрыл глаза Михаил. – Даже привык. Начинаю понимать прелести аскетизма.

– Хорошо, в таком случае наслаждайтесь дальше, – согласился полковник. – Столько, сколько душе угодно.

– Не думаю, что пробуду здесь долго.

– Вы так уверены в своих покровителях?

– Полковник, вы уже проиграли, просто еще не видите этого, – устало ответил Михаил. – Думаете, Владимир сможет помешать им в Венеции? Нет. У них есть план на любой случай. Что бы он ни сделал, это приведет к одному и тому же результату. Днем раньше, днем позже. И, как я уже говорил вам во время одной из наших милых встреч, когда вы оставили мне на память этот подарок… – Пленник вытянул к свету ладонь, демонстрируя следы вырванных ногтей на кончиках пальцев, и закончил мысль: – Что бы вы ни пытались сделать со мной – это лишь толика тех страданий, которые ждут меня, если я их предам. Вы проиграли. Мы победили. Нам с вами лишь остается достойно принять результат.

– В отличие от вас, я не фаталист, – ответил полковник. – На сегодня я вас покину. Рекомендую поспать. Набраться сил. Я собираюсь ненадолго здесь задержаться. И завтра мы продолжим наши… беседы.

– Спасибо за предупреждение, – вежливо кивнул Михаил. Он невозмутимо натянул на голову мешок и вытянулся на нарах, предоставляя собеседнику возможность вновь пристегнуть его.

Когда жандарм зафиксировал обратно все ремни и трижды стукнул в дверь, из-под капюшона раздался приглушенный, но спокойный голос Михаила:

– Доброй ночи, господин полковник.