1881 год, октябрь, Венеция
Хотя сидящих перед ним людей Корсаков видел первый раз в жизни, он успел собрать достаточно сведений, чтобы представлять, кто есть кто.
Сцена вновь напомнила ему о гимназии, на этот раз – об экзаменах. Он стоял в центре большого и со вкусом обставленного зала. Перед ним, поперек помещения, установили длинный стол, за которым расположились пятеро мужчин. Все они были седыми и умудренными опытом, даже на вид, отчего еще больше напоминали профессоров. Владимир перед ними выглядел и чувствовал себя нерадивым учеником. И это ему не нравилось.
Еще меньше ему нравилась головная боль – печальное последствие вчерашних посиделок с Галеаццо. Но, осмотрев себя утром в зеркале, Владимир счел увиденное вполне презентабельным.
Корсаков как раз закончил говорить, отчего в зале повисло томительное молчание. Мужчины не совещались, не задавали вопросов – они просто сверлили Владимира пронзительными взглядами. Корсаков переступил с ноги на ногу и подавил желание прочистить горло. Матушка предупреждала, что в присутствии старейшин стоит вести себя тихо и уважительно. Здравый смысл советовал то же самое. Противоречивая натура – сопротивлялась.
«Старейшинами» именовались пятеро наиболее опытных и уважаемых участников Конклава, которым и предстояло определить темы для обсуждения на собрании. Кому дать голос. Кому рекомендовать промолчать. Кого поставить распоряжаться наследием вымерших семейств, не оставивших потомков и завещаний.
Корсаков отдавал себе отчет, что наличие подобной власти было необходимо. Как и любое общество, участники Конклава представляли из себя крайне неоднородную массу. Из-за этого (а также из-за своеобразной специфики оккультных знаний) средневековые собрания даже приводили к стычкам и смертоубийствам. Тогда-то и решено было ввести должности старейшин. А заодно и наделить их полномочиями карать отступников. Так за несколько столетий сборище колдунов, чернокнижников, хиромантов и алхимиков превратилось в довольно солидное и, как следствие, неповоротливое общество со своими фракциями, неписаными законами и сложной системой старшинства. И эту систему Корсакову требовалось перебороть. Он повторил для собравшихся то, о чем загодя писал, – о растущей угрозе и о предателях в рядах участников Конклава. Теперь пятерым старейшинам предстояло решить, как поступить с услышанным. Однако решение задерживалось.
– Итак, господа, что скажете? – наконец спросил сидящий в центре мужчина. По описанию Корсаков определил в нем Доменико Лоредана – венецианца, хозяина нынешнего Конклава. Полный, но не неуклюжий. С короткой седой бородкой, глубокими морщинами и проницательными карими глазами. Одет вычурно, но не вульгарно – темный костюм с золотой вышивкой, редкие перстни с печатями. Имеет забавную привычку – коллекционировать пророчества и предсказания. Лоредан слыл консерватором, но даже его противники признавали его прагматичность и интеллект. Именно его Владимир обязан был перетянуть на свою сторону – если венецианец примет решение, остальные старейшины его послушаются.
– Я считаю, что это полнейшая чепуха, – ответил его сосед справа – высокий сухощавый старик с резкими чертами лица и густыми седыми бакенбардами. Сэр Альфред Кроули. Охотник на бенгальских тигров-оборотней и избавитель Лондона от ужаса Джека-прыгуна[37]. «Что ж, вот и появился мой главный оппонент», – подумал Владимир. Кроули отличался невероятным упрямством и враждебностью ко всему, что считал опасным радикализмом. А рассказанная Корсаковым история обязана была вызвать его гнев.
– Вынужден согласиться с моим британским коллегой, – подал голос его сосед с краю стола. Худощавый, с зачесанными назад темно-седыми волосами и длинными пальцами в пятнах от трав и химикатов. Говорит тихо и не слишком уверенно. Йохан фон Рейс. Прусак. Алхимик. Этот своего мнения не имеет. Сейчас поддерживает Кроули, но качнется, если Лоредан примет иное решение.
– Молодой человек, поймите нас правильно, – пробасил мужчина с противоположного, левого края. Высокий, могучий, с густой серебряной бородой и тяжелыми бровями. Торстен Энгельбрет. Швед. О нем Корсаков не знал почти ничего. Энгельбрет меж тем продолжал: – Мы видим вас впервые и удостоили аудиенции только в память о заслугах вашего отца. Более того, Юсуф-бей и ваш дядя, Михаил, были уважаемыми членами Конклава. И вот вы стоите перед нами и утверждаете, что они оба оказались предателями…
– А все наши знания, полученные и доказанные куда более опытными и осведомленными людьми, чем вы, являются ложными! – добавил Кроули. – Паранормальные силы – это…
– Да, да, знаю, это стихия, со своими приливами и отливами! – Корсаков раздраженно прервал его, прежде чем успел спохватиться. Пришлось вновь изобразить кротость и добавить: – Сэр Альфред, прошу вас простить мою дерзость. Меня учили тому же, и я ни в коей мере не стал бы подвергать сомнению выводы наших предшественников, если бы не видел своими глазами доказательства обратного.
Глядя на Кроули, Владимир понял, что совершил ошибку и попытка ее исправить не увенчалась успехом. Англичанин изначально был настроен против него, а теперь, покраснев от злости, явно желал поставить выскочку на место.
– Хотелось бы уточнить, о каких доказательствах идет речь? – спросил Энгельбрет. – Если о тех, что были приведены в письмах, то они таковыми не являются. Безусловно, в них присутствуют определенные совпадения, но выводы вашего отца о наличии некой организации, стоящей за происшествиями, что он расследовал, кажутся мне поспешными.
– И, как справедливо заметил сэр Альфред, не являются достаточным основанием для того, чтобы отрицать наши догматы, – бесцветным голосом добавил фон Рейс. – Теория приливов и отливов была выведена Михаилом из Пеллы еще во времена Византии и до сих пор не опровергнута. Ее столь же бесполезно отрицать, как законы мироздания. Иногда окружающий нас эфир волнуется, иногда – успокаивается. Сейчас, безусловно, период волнения. Но пользуясь словами царя Соломона: «И это пройдет».
– Скажите, у вас есть более вещественные доказательства? – впервые спросил пятый старейшина, сидящий слева от Лоредана. Среднего роста, слегка сутулый, с гладко выбритым лицом и цепким взглядом. Немного похож на церковного клерика. Дон Симон де ла Серда из Испании. Темная лошадка. Владимир так и не смог составить своего мнения о нем из собранной корреспонденции, усвоив только, что среди старейшин он второй, после Лоредана, по влиянию, немного опережая Кроули.
– Только то, что видел собственными глазами, – ответил Корсаков. – Конечно, были свидетели…
– Глаза могут обманывать! – Настал черед Кроули его обрывать. – Не говоря уже о том, что вы сами могли на них влиять. Есть ли твердые, неопровержимые улики? Артефакты? Физические доказательства?
Владимир задумался. Что он мог предъявить? Портреты Стасевича, лишившиеся своих зловещих свойств и большей частью сгоревшие? Дремлющий каменный круг? Наработки Олега Неймана? Описание ритуала из Дмитриевского училища? Гончая Раката, использованная дядей, исчезла, не оставив и следа. Кааф и существа из-под Чертова озера никоим образом не доказывали, что за ними стояли безликие участники Общества.
– Нет, – наконец ответил Корсаков, а затем добавил: – Mea culpa[38]. К сожалению, я был слишком занят спасением жизней и самого факта существования нашего мира. Это в некоторой степени лишило меня возможности обеспечить сбор и каталогизацию улик, которые уважаемые старейшины сочли бы неопровержимыми.
Он отдавал себе отчет, что, несмотря на почтительные формулировки, в его словах, несомненно, угадывается сарказм, однако не сумел сдержать себя. Не для того погиб его брат, потерял разум отец, а сам он неоднократно рисковал жизнью, чтобы его распекали здесь старики, погрязшие в собственных интригах и утратившие связь с реальностью.
– А может, стоило? – расплылся в ядовитой ухмылке Кроули. Он явно видел эмоции Корсакова и был доволен, что заставил его беситься из-за невозможности выразить свое недовольство.
Как ни хотелось Владимиру пойти на поводу у собственной заносчивости, он заставил себя собраться и сказать ровным, спокойным голосом:
– Досточтимые старейшины, синьор Лоредан, я осознаю, какая честь была мне оказана самим фактом того, что вы согласились меня выслушать. По вашей реакции я понимаю, что предоставленных мною умозаключений недостаточно, чтобы убедить вас. К сожалению, кроме того, что я уже сообщил вам, мне добавить нечего. Я, безусловно, приложу все силы, чтобы найти доказательства, способные выстоять перед вашим справедливым судом. Но на это потребуется время. Время, которого у нас нет, ведь, если существует хоть малейшая вероятность того, что я говорю правду, над нами нависла угроза, опаснее которой наше сообщество не видело уже сотни лет. А потому прошу вас отринуть свой скептицизм и позволить мне поделиться своими находками и находками моего отца, чье место я вынужден занять сегодня, обратившись ко всем участникам Конклава. Возможно, именно так мы сможем найти недостающие аргументы в пользу моей правоты.
Закончив, Корсаков заставил себя склонить голову в ожидании ответа.
Снова повисло молчание. Лоредан поочередно посмотрел на каждого из старейшин. Один за другим они покачали головами. Последним, после некоторого раздумья, это сделал де ла Серда. Лоредан солидно кивнул и объявил:
– Синьор Корсаков, представленные вами факты, безусловно, интересны и требуют внимательной проверки…
Против воли в сердце Владимира затеплился огонек надежды, хотя умом он и понимал, что последует дальше.
– Однако вы не смогли предоставить доказательств, способных убедить совет старейшин, – продолжил Лоредан. – К тому же синьор Энгельбрет упомянул очень важную вещь. Ваши заявления бросают тень на Михаила Корсакова, вашего дядю, и Юсуф-бея. Оба – уважаемые члены Конклава, ранее не дававшие нам ни единого повода для подозрений. Согласитесь, при таких обстоятельствах уже вы предстаете в невыгодном свете.
– Прошу меня простить, но в чем мой резон лгать вам? – спросил Корсаков, однако от напряжения не совладал с собственным голосом, отчего его вопрос прозвучал излишне резко.
Лоредан опасно нахмурился, но голос его остался спокойным:
– Внести смуту в ряды участников Конклава. Запугать нас. Привлечь внимание к себе и своим теориям, чтобы достичь неких, пока непонятных нам, целей. Поверьте, синьор Корсаков. Трактовать ваши действия можно по-разному. Рекомендую быть благодарным, что вас вообще выслушали и не запретили принять участие в Конклаве.
Корсаков потупил взор. Лоредан был прав. В их власти было отправить его домой еще до начала Конклава. А если бы он ослушался… Что ж, у старейшин нашлись бы способы выдворить его из Венеции. Или просто заставить замолчать.
– Прошу простить меня, – тихо произнес Владимир. – Я смиренно соглашаюсь с вашим решением.
– Ваши извинения приняты. – Лоредан украдкой переглянулся с де ла Сердой и добавил: – Не сомневайтесь, мы серьезно отнеслись к вашему рассказу и проверим изложенные в нем гипотезы самостоятельно.
– Благодарю, – вновь склонил голову Корсаков. – О большем я и просить не смею.
– В таком случае ступайте, – благодушно кивнул Лоредан.
Корсаков развернулся и покинул кабинет, чувствуя на себе злобный взгляд Кроули.
Старейшины приняли Корсакова в палаццо в самом фешенебельном районе Венеции, Сан-Марко. Весь город делился на шесть сестьери (что неудивительно, ведь само это слово происходило от латинской цифры «шесть»): Сан-Марко, Сан-Поло, Санта-Кроче, Каннареджо, Кастелло и Дорсодуро с островами Джудекка и Сакка Физола. Несмотря на то что все они составляли один город, каждый район мог считаться маленькой, изолированной от других деревенькой. Галеаццо рассказывал, что некоторые венецианцы никогда не покидали пределов своих сестьери, а о существовании, скажем, площади Сан-Марко знали исключительно по книгам и картинкам.
Корсаков вышел из дверей, ведущих на небольшую глухую улочку, совсем не говорящую о том, что он находился в самом роскошном районе города. Он прислонился спиной к холодной каменной стене, выдохнул и только сейчас заметил, что его бьет легкая, едва заметная дрожь. Он невольно ухмыльнулся: после схваток с духами и тварями из иных миров волноваться из-за встречи с горсткой стариков, наслаждающихся властью над Конклавом, было смешно. Однако факт оставался фактом – беседа потребовала от него максимальной концентрации душевных сил, и он был не слишком доволен ее исходом. Лоредан обещал, что совет старейшин проверит переданные им сведения, однако Владимир не слишком на это рассчитывал. Вновь оставалось надеяться на себя. Впрочем, худшего исхода Корсакову также удалось избежать – от участия в Конклаве его не отстранили, а значит, хоть он и не сможет с трибуны обратиться к собравшимся со своими находками, никто не запрещал ему смотреть, слушать, подмечать и – почему бы нет? – делиться подозрениями, если кто-то захочет их выслушать.
Рядом с ним скрипнула дверь и на улицу высунулся неприметный человечек, который провожал его в кабинет перед встречей со старейшинами. Увидев Владимира, он слегка удивился, но одновременно и обрадовался:
– А, синьор Корсаков, я надеялся, что вы еще не ушли далеко. Прошу, возьмите.
Он протянул Владимиру запечатанный сургучом конверт. Корсаков машинально принял его и, прежде чем успел спросить, от кого письмо, человечек уже исчез внутри и захлопнул за собой дверь.
Владимир пожал плечами и изучил конверт. На нем не было никаких надписей – просто прямоугольник из желтоватой бумаги. Привлекала внимание лишь печать – красный воск, еще не успевший окончательно затвердеть, с красивыми готическими буквами: «DM». Корсаков задумался: кто мог передать ему это письмо? Инициалы не принадлежали ни одному из членов совета старейшин. Оставалось лишь проверить. Владимир взломал печать и извлек лист бумаги, на котором размашистым почерком было выведено:
«Найдите меня на маскараде. Де ла Серда».