Москва и град Петров, и Константинов град —
Вот царства русского заветные столицы…
Но где предел ему? и где его границы —
На север, на восток, на юг и на закат?
Грядущим временам судьбы их обличат…
Известно, что охота на кабана по остроте ощущений не уступает охоте на медведя.
Нельзя не согласиться и с тем, что настоящего охотника кабан прельщает своей безудержной дерзостью и необычайной подвижностью. Несмотря на свой вес, он способен мгновенно пронизывать любые заросли густого камыша или колючий, непроходимый кустарник, а в минуты опасности его не способны остановить ни крутые обрывы, ни бурные реки…
Рассказывают, что застигнутый врасплох, окруженный стаей злобных собак, он сражается до последнего — и горе тогда неосторожной в своей ярости собаке, попытавшейся вцепиться в щетину рассвирепевшего секача. Коротким, пружинистым броском тела и неуловимым движением головы кабан способен нанести такой удар клыками, от которого редкая собака остается живой. Случалось, что перед неминуемой гибелью матерый секач успевал покалечить значительную часть своры, а лошади загонщиков выходили из схватки с глубокими рваными ранами на ногах и на животе.
Да и самому охотнику вполне может не поздоровиться. Учуяв запах человека, загнанный кабан не обращает более внимания на собак, а немедленно бросается в атаку на того, кого, вполне заслуженно, считает виновником всех своих бед. И бывали, бывали на охоте такие случаи, когда кабану удавалось добраться до цели и сбить растерявшегося охотника с ног, подцепив его на клыки…
Место Федора Ивановича Тютчева оказалось довольно близко к центру линии, образованной стрелками. Соседей своих, расположившихся справа и слева, он видеть не мог, однако же обзор перед собой имел великолепный — сосновый лес образовал в этом месте небольшую полянку, так что позиция для выстрела была превосходной.
Вечерело…
Федор Иванович прислонился плечом к стволу дерева и примерил к плечу охотничье ружье. Поведя стволом из стороны в сторону, он в очередной раз убедился, что изделие тюрингского мастера Клетта, привезенное им из Германии, действительно стоило тех больших денег, которые были за него уплачены. В меру тяжелое, оно удобно ложилось на руку и ласкало щеку отполированным деревом приклада.
Над головой испуганно застрекотали сороки, а в следующее мгновение по лесу разнесся первый сигнал трубы.
Облава началась. Где-то вдали закричали и зашумели загонщики, поднимая секача на линию стрелков, и волнующее чувство охотничьего азарта целиком захватило Тютчева.
Теперь все его внимание сосредоточилось на приближающихся криках загонщиков. Кажется, они переместились немного правее.
Да, точно. Откуда-то с края линии донеслось рассыпчатое эхо выстрела, потом еще одного…
Неожиданно Федор Иванович услышал прямо перед собой глухое тревожное урчание — кабан!
И наверняка не маленький, а матерый, успевший уже перезимовать и обзавестись потомством.
Самого секача видно все еще не было, но остановился он, судя по злобному хрюканью и пыхтению, совсем недалеко, стараясь понять, в чем же, собственно, дело.
Тютчев вскинул ружье — и через мгновение зверь, с треском ломая сучья, вырвался из-за деревьев на открытую полянку, шагах в пятидесяти от стрелка.
Федор Иванович знал понаслышке, что кабану следует метить в голову, грудь или шею, поэтому выстрелил с упреждением, стараясь попасть в уязвимое место.
Кажется, готово дело…
Темно-бурая туша опрокинулась, будто с маху наткнувшись на какую-то невидимую загородку.
Однако — нет!
Почти сразу же матерый секач опять вскочил на ноги, заревел коротко и исчез между соснами.
Неужели уйдет?
Слева выстрелил барон Крюднер, и Тютчев опустил ружье — наверное, его следовало перезарядить, потому что в окладе могли оказаться еще кабаны…
— Федор Иванович! Слышите нас? Где вы? — Из-за деревьев, чуть правее того места, откуда несколько минут назад выскочил кабан, появились первые загонщики. — Сигнал отбоя… пора сниматься.
Охваченный охотничьим азартом, до этой поры ему не свойственным, Федор Иванович почти выбежал из своего укрытия:
— Кажется, я попал в него?
— Даже не извольте сомневаться.
Следы испуганного зверя глубокой бороздой пересекли поляну, выворотив из нее наружу камни и куски земли величиною с детскую головку. Ага, вот здесь он споткнулся, упал…
— Отменный выстрел, Федор Иванович, — одобрительно и с большим знанием дела кивнул барон, подошедший со своего номера. Носком сапога он слегка шевельнул окровавленный клок щетины. — Поздравляю! С почином, как говорится.
— Но ведь я его только подранил?
— Да уж и это, поверьте мне, большое дело.
— А вы, барон, его убили?
— Добил, — посчитал необходимым уточнить фон Крюднер. — Пойдемте, пойдемте…
В сопровождении загонщиков они двинулись по следам, хорошо заметным между деревьями.
— Кабан оказался матерый, и после того, как пуля ваша его зацепила и сильно контузила, сумел еще пробежать шагов двадцать — как раз ровно столько, чтобы попасть под мой выстрел, — пояснил барон начинающему охотнику. — Впрочем, и без меня он бы никуда не делся, так что, Федор Иванович, сегодняшний трофей по праву вам принадлежит.
— Трофей?
— Голова с клыками… ну, видели же, наверное, и не раз, подобные украшения?
— Ну конечно же, видел, но, право… — Нога Тютчева соскользнула по мокрому камню, и он вынужден был опереться о ствол ближайшего дерева, чтобы не потерять равновесия.
— Да не тушуйтесь вы, Федор Иванович! Кабаны, тяжело раненные, отбегают обычно недалеко и затем залегают в какой-нибудь заросли. А когда к ним приближаются охотники, не подпуская их особенно близко, делают новую недалекую перебежку — и снова затаиваются. Осторожнее здесь ступайте… Поэтому спешить с преследованием сильно раненного кабана не рекомендуется, пусть зверь отлежится, обессилеет от потери крови… — Барон Крюднер чувствовал себя в лесу уверенно, любил и понимал охоту, оттого Тютчеву было интересно его слушать. — Помнится, тому уже года два или три назад загнали мы раненого секача в камыши — на эдакий крохотный островок возле края болотца. С собаками была тогда охота… Так вот, собаки его окружили — а подскочить боятся, лишь облаивают безумолчно, однако на почтительном расстоянии. Сидит он себе, злобно фыркает, громко сопит, клыками из стороны в сторону водит — и тут, представьте себе, я из лесу выхожу. А кабан, подлец, будто только этого и ждал: подскочил с места да как понесется прямиком на меня, пути не разбирая! Понимает, что ли, от кого все его беды? Не знаю даже, вполне возможно… В общем, даже прицелиться толком времени не оставалось — слава богу, попал с десяти шагов куда надо, а то ведь во второй раз он бы выстрелить мне не позволил.
…Подходить к упавшему кабану следует в высшей степени осторожно. В этом случае, так же как и при охоте на лося или на медведя, необходимо обратить внимание на уши зверя: если они прижаты, он жив и в любой момент может из последних сил броситься на охотника.
…Впрочем, на этот раз опасения оказались напрасными — метким выстрелом барона Крюднера секач был убит наповал, так что к тому времени, когда над лесом окончательно сгустилась темнота, загонщики и егеря уже разделали кабанью тушу, подвесив ее над костром.
Участники охоты расположились неподалеку на парусиновых складных стульях вокруг накрытого по-походному столика.
Из всех собравшихся Федор Иванович Тютчев до нынешнего утра был знаком только с хозяином поместья графом Бенкендорфом и, конечно же, с Крюднером, которого близко знал еще по совместной дипломатической службе при баварском дворе. Да и его самого перед выходом в лес граф отрекомендовал другим своим гостям весьма лаконично:
— Тютчев Федор Иванович… Прошу любить и жаловать.
Однако теперь, после успешного завершения такого общего и по-настоящему мужского дела, каким является охота на кабана, он по праву чувствовал себя в компании стрелков вполне своим человеком.
Первый тост хозяин поместья провозгласил в честь государя императора. Затем, конечно же, выпили и за удачную охоту, закусив домашнюю настойку тетеревами, подбитыми еще поутру и теперь поданными со свежей брусникой.
Довольно скоро, как это водится между вооруженными мужчинами, вокруг стола образовалась атмосфера походного бивуака и разговор перешел на военные темы.
Мнения разделились. Кто-то предположил, что современное состояние политических сил, а также установившаяся после Венского конгресса система международных союзов и договоров делают возникновение серьезного вооруженного конфликта на Европейском континенте почти невероятным. Другие же были уверены, что большая война между европейскими державами неизбежна и вопрос только в том, когда именно, с кем и против кого на этот раз придется выступать России.
— Полагаю, господа, что все опять начнется с Турции.
— Не знаю, не знаю, но… вряд ли Оттоманская Порта в ближайшее время сможет представлять реальную опасность, — возразил коренастый крепыш с кавалерийскими усами, фамилию которого Тютчев, к сожалению, не запомнил. — Вспомните, господа, сколько лет султан не мог справиться с египетским пашой. В результате мятежники отобрали у него почти весь флот, наголову разгромили султанскую армию и подошли под самые стены Константинополя — так что, если бы не вмешательство западных держав, от Турции вообще мало бы что осталось.
— Вот именно, вот и прекрасно бы вышло… — подал голос кто-то из гостей. Кажется, он служил по казначейскому ведомству. — Однако французы с англичанами опять некстати сунули свой нос в восточные дела — и Порта устояла!
— А мы в результате потеряли почти все, чего добилась Россия своими победами.
— Господа… — вмешался Александр Христофорович Бенкендорф. — Конечно, следует признать, что всего два года назад Европа, находившаяся на протяжении какого-то времени между войной и миром, избегла общего столкновения, которое, несомненно, расстроило бы весь порядок вещей. Однако равновесие, восстановленное с таким трудом, по правде сказать, не очень прочно. Пруссия, к примеру, поняла, какую выгоду она может извлечь из национального чувства, так сильно пробудившегося в Германии под влиянием недавних вооружений Франции, и начала уже подготовлять объединение немецких государств в ущерб своим соседям. Насколько мне известно, Париж намерен тесно сблизиться с венским кабинетом, что, в свою очередь, вызывает у англичан вполне обоснованные опасения…
Александр Христофорович неожиданно повернулся к Тютчеву, самому молодому из охотников, место которого за столом оказалось неподалеку от того, которое отведено было хозяину:
— А вы что думаете по поводу войны с турками, любезный Федор Иванович?
Тютчев задумался. Затем, как можно тщательнее подбирая слова, ответил:
— Ваше сиятельство, на мой взгляд, судьбы мира решаются теперь не на полях сражений, а в тиши тайных дипломатических кабинетов.
Кажется, это было именно то, что хотел услышать Бенкендорф.
— Без чинов, попрошу без чинов… Ваше здоровье, господа! — Он с удовольствием опрокинул в рот содержимое серебряной стопки и продолжил говорить только после того, как все гости выпили: — Насколько мне известно, новый турецкий султан Абдул-Меджид — молодой человек, одушевленный честными стремлениями, но невежественный, слабый и беспрестанно подпадающий под самые противоположные влияния. Вначале он охотно подчинился влиянию некоего Решид-паши, долгое время прожившего во Франции и вернувшегося домой горячим приверженцем тамошних порядков. Этот-то министр и продиктовал султану нечто вроде конституции европейского образца… Однако мусульманские фанатики объявили подобный прогресс кощунством, и не так давно султану пришлось удалить от себя этого самого Решид-пашу, а также отменить государственные преобразования. А вот военная реформа в Турции, к сожалению, продолжается — с этого года у них введена даже воинская повинность и организовано несколько офицерских школ, в которых обучение проводится иностранцами согласно прусскому образцу…
— Ну, с такими учителями турки много не навоюют!
— Не скажите, сударь. Вот, помнится, в четырнадцатом году в заграничном походе… — ударился было в воспоминания кто-то из присутствующих, однако продолжить ему не дали.
— По нашим сведениям, французы начали поставки современных пушек в турецкую армию, — негромко сообщил мужчина средних лет, сидевший по правую руку от Тютчева.
— Ну и что же с того? Ну, допустим, французы торгуют оружием — но они же пресловутые коммерсанты… — отозвался фон Крюднер, имевший, как было известно Федору Ивановичу, собственное мнение по европейскому вопросу. — Уж поверьте мне, у Парижа сейчас совсем иные заботы.
— Какие же, сударь?
— Франция плотно и очень надолго завязла в Алжире. Туземные армии эмира Абд-эль-Кадера, несмотря на поражения, которые в этом году нанес им французский экспедиционный корпус, все еще достаточно многочисленны, прекрасно организованы, обучены и вооружены. Они сопротивляются уже более десяти лет и, скорее всего, сумеют продержаться еще столько же. А тем временем война с эмиром уже обошлась французам в такую сумму, что ее продолжение неминуемо истощит государственный бюджет — достаточно сказать, что численность войск в Алжире сейчас уже составляет более девяноста тысяч штыков и сабель. Кроме того, мы позаботились о том, чтобы европейские газеты сделали достоянием общественного мнения те многочисленные зверства, которые творят французские солдаты…
— Кажется, я читал про взятие французами какого-то мятежного города… — кивнул Александр Христофорович, ведомство которого всегда уделяло особенное внимание работе с авторами печатных изданий. — Массовые грабежи и убийства, насилия над несчастными женщинами… А правда ли, что у некоторых из этих несчастных после надругательства солдаты отрубали кисти рук, чтобы не возиться долго, снимая золотые кольца и браслеты?
— Совершенно верно, ваше сиятельство. Нам ничего не приходится выдумывать, — продолжил фон Крюднер, польщенный всеобщим вниманием. — Минувшим летом некий полковник Пелисье, обшаривая перевалы в поисках мятежников, задушил дымом пятьсот мирных кабилов в одном из горных гротов. Впрочем, он был не одинок в этом деле. Французы, подойдя к ущелью или к гроту, где укрывалось от них население окрестных деревень, закладывали вход дровами, сухими сучьями и прочим — после чего поджигали. Много тысяч арабов с женщинами и детьми погибли этой страшной смертью… Кстати, господа, говорят, этот бравый полковник не только не был наказан правительством, но даже получил за свои дела в Африке генеральский чин.
— Ужасно, ужасно… и они еще осмеливаются называть себя цивилизованной нацией!
— Ну, господа, как раз в подобном поведении французской армии нет ничего удивительного — мы ведь прекрасно помним, что творили наполеоновские мародеры в двенадцатом году здесь, у нас. Так что за примерами далеко обращаться не надо, один пожар и разграбление Москвы чего стоят… — заметил сосед Тютчева. — А вот некоторые выводы из алжирской кампании нашему Военному министерству надлежало бы сделать уже сейчас.
— Что вы имеете в виду?
— Как известно, эмир Абд-эль-Кадер добился своих успехов, обзаведясь регулярным войском и крепостями, то есть позаимствовав у противника преимущества европейской военной организации. Со своей стороны и командующий французским экспедиционным корпусом Бюжо решил теперь перенять у арабов преимущества их подвижности и быстроты. По сообщениям наших агентов, теперь в его армии нет ни громоздких приспособлений, ни тяжелой артиллерии — одни подвижные колонны с легкими гаубицами, перевозимыми на спинах мулов. То же и с военной экипировкой: огромные кивера, которые туземцы сравнивали с ведрами, он заменил легкими кепи с назатыльником, стоячие воротники — шерстяным галстуком, уничтожил излишнюю кожаную амуницию и очень облегчил ранец. Кроме того, господа, замена старого кремневого ружья пистонным доставила французам значительное преимущество перед туземцами в смысле вооружения. Нельзя недооценивать и появление такой новинки, как нарезные карабины…
— У нас тоже имеются опытные образцы нарезного оружия, — отозвался кто-то из гостей.
— Да, но французы уже который год применяют их в деле.
— Значит, и нам следует поторопиться, — сделал вывод Александр Христофорович. — Я непременно переговорю об этом и с государем, и с его превосходительством военным министром.
— Господа… — опять привлек к себе внимание барон Крюднер. — На мой взгляд, в настоящее время сфера внешнеполитических интересов Франции все более перемещается за пределы старого континента. Французы прекрасно понимают, что любая попытка насильственного изменения существующих границ неминуемо вызовет противодействие со стороны коалиции европейских государств, поэтому они вновь начали осваивать свои заморские территории — Сенегал, Гвинею, Новую Каледонию, острова Океании…
— Где это?
— О, это все очень и очень далеко от нас.
— А вам не кажется, барон, что именно колонии и могут послужить поводом к новой войне?
— Вряд ли, ваше сиятельство… — улыбнулся фон Крюднер. — Западным державам потребуется еще не один десяток лет, чтобы освоить то, что они уже имеют.
— Однако между французами и англичанами уже случались конфликты из-за Маврикия. А на острове Таити дошло даже до вооруженных столкновений… если я не ошибаюсь, — вновь подал реплику крепыш с кавалерийскими усами.
— Вы не ошибаетесь, — признал барон. — Но это все не более чем мелкие недоразумения.
Переменившийся внезапно ветерок донес до сидящих за столом охотников запах дыма и мяса, обжариваемого над костром.
— А вот у меня, господа, сложилось мнение несколько иное…
— Вы ведь недавно прибыли из Англии? — уточнил для присутствующих Бенкендорф.
— Да, ваше сиятельство, всего две недели назад. Знаете, как там теперь говорят? Дескать, в течение дня над Британской империей ни на минуту не заходит солнце… — Рассказчик поправил усы, предоставив окружающим возможность оценить образность произнесенной по-английски фразы, и затем продолжил: — И это не просто метафора, господа. Действительно, британской короне принадлежат Австралия, Новая Зеландия, Гвинейские фактории, Вест-Индия, Бермудские острова, Гвиана — не говоря уже о Канаде и об Индостане. В прошлом году, после войны из-за торговли опиумом, китайское правительство принуждено было заключить с Англией так называемый Нанкинский договор, которым оно открыло для английской торговли свои порты и уступило британцам островок Гонконг при входе в Кантонскую бухту. Англичане довольно успешно действуют и на юге Африки — буквально этой весной им удалось окончательно сломить сопротивление воинственных кафров и голландцев, которые там называются бурами, присоединив провинцию Наталь к Капской колонии. Колониальные аппетиты британской короны весьма велики, и при удовлетворении их Англия неминуемо, в самом ближайшем времени, столкнется с другими державами.
— Под другими державами вы подразумеваете Францию? Или Испанию? Или, быть может, даже Голландию? — недоверчиво приподнял бровь фон Крюднер.
— В первую очередь я говорю о России.
— Не думаю, что все это хоть в какой-то мере затрагивает наши интересы.
— И напрасно, барон. Неужели Министерство иностранных дел так и не сделало надлежащих выводов из недавних событий в Центральной Азии?
— Отчего же? Ваша докладная записка была внимательно изучена канцлером.
Очевидно, диалог этот являлся продолжением какого-то давнего спора, не слишком понятного остальным гостям, поэтому Александр Христофорович попросил рассказчика сделать необходимые пояснения.
— Всего несколько лет назад крайними пунктами британского владычества на северо-западе от границ Индии считались Аджмир и Симла, вклинившиеся в вассальные или союзные Англии территории. После смерти Фет-Али-шаха по взаимному соглашению между Англией и Россией на персидский престол был посажен Мухаммед, который поначалу находился больше под русским влиянием, чем под английским. Однако в последнее время Лондон все более деятельно вмешивается в иранские дела — особенно после того, как наш дипломатический агент Симонич и генерал Боровский умудрились втянуть шаха в военную авантюру, связанную с попыткой вторжения в Афганистан и захвата Гератской крепости. Тогда только вмешательство англичан спасло шаха от полного поражения, зато сами они в конце концов не только укрепили свои позиции и в Персии, и в Афганистане, но также впервые поставили свои гарнизоны на границах с Ираном. А это, согласитесь, уже вовсе не так далеко и от наших южных границ…
При дворе про баронессу Амалию Крюднер рассказывали многое.
Сплетничали даже, что какое-то время она состояла в любовной связи не то с Александром Христофоровичем Бенкендорфом, не то с самим государем императором — хотя, впрочем, никаких доказательств этому, кроме явного расположения к ней со стороны персон, названных выше, не могли привести даже самые искушенные столичные сплетницы.
Как бы то ни было, именно очаровательная госпожа фон Крюднер сумела добиться для Тютчева приглашения сюда, в родовое имение графа Бенкендорфа под Ревелем — честь, которой всесильный начальник политической полиции удостаивал далеко не каждого из своих петербургских знакомых.
— Доброе утро, Амалия!
— Здравствуйте, мой милый Теодор…
Баронесса Амалия Крюднер по-прежнему, как много лет назад, была красива и свежа — однако теперь во всем ее облике, в поведении, в жестах достаточно явственно проступало очарование зрелой женщины, познавшей себе цену.
Оказавшись наедине, лицом к лицу с предметом своего давнего, почти юношеского обожания, Федор Иванович вновь осознал, что над тем чувством, которое он испытал когда-то в Мюнхене, впервые повстречав Амалию, не властны были ни расстояние, ни время…
Он по-прежнему любил Амалию, отдавшую некогда руку и сердце другому мужчине. Хотя теперь это была скорее спокойная и мучительно-сладкая нежность, мало чем напоминавшая ту безграничную, бурную страсть, которая некогда опалила сердце Федора Тютчева.
— Что вы так смотрите, Теодор? Я сильно постарела?
— Амалия, вы, как и прежде, очень хороши собой… — поклонился Федор Иванович. — И я был счастлив в очередной раз удостовериться, что наша дружба изменилась не больше, чем ваша внешность.
— Вы имеете в виду приглашение графа? Пустое, милый друг… Александр Христофорович сам выразил настоятельное желание видеть вас у себя в имении.
— Ах, что за напасть! — всплеснул руками Тютчев. — И в какой надо было мне оказаться нужде, чтобы так омрачить наши дружеские отношения просьбами о протекции! Ну все равно как если бы кто-нибудь, желая прикрыть свою наготу, не нашел для этого иного способа, как выкроить панталоны из холста, расписанного Рафаэлем…
— О, да вы, я смотрю, как и прежде — поэт, дорогой Теодор, — рассмеялась довольно рискованному сравнению баронесса.
— В вашем обществе нельзя не быть поэтом, милая Амалия, — опять поклонился Федор Иванович. — Впрочем, вы же знаете мою привязанность и можете легко себе представить, какую радость доставляет мне любое свидание с вами. После России вы — моя самая давняя любовь…
— Ах, мой милый Теодор, оставьте… Мне ли не знать после стольких лет замужества, как недорого стоят слова дипломата?
— Бывшего дипломата, — уточнил Федор Иванович. — Увы…
— А вот об этом вам и следует переговорить с Александром Христофоровичем.
Из всех известных Тютчеву людей Амалия, бесспорно, была едва ли не единственной, по отношению к которой он желал бы считаться обязанным. Однако обстоятельства сложились таким образом, что не оставили Федору Ивановичу иного выхода.
Тютчев прибыл в Санкт-Петербург на исходе лета, и почти сразу же стало ясно, что на содействие канцлера Нессельроде в восстановлении на дипломатической службе Федору Ивановичу рассчитывать не приходится. Застать Фаддея Венедиктовича Булгарина также не удалось: заслуженный шпион и популярный литератор еще весной убыл в имение, писать очередной нравоучительный роман, так что его возвращение в столицу ожидалось не раньше ноября.
Однако вскоре Амалия Крюднер организовала ему неофициальную встречу с графом Бенкендорфом, а затем и устроила так, что всесильный начальник Третьего отделения пригласил Тютчева отправиться вместе с ним и супругами Крюднер погостить и поохотиться в свое поместье. При этом Александр Христофорович был так настойчив, что отклонить его предложение было бы просто невежливо.
— Дорогой Теодор, граф ожидает вас в курительной.
— Спасибо, Амалия… До скорой встречи.
— Удачи, милый Теодор!
Всесильный Александр Христофорович выглядел даже несколько моложе своих шестидесяти лет. И это было тем более удивительно, что всю первую часть своей жизни он провел в непрестанных боях и походах, с оружием в руках оберегая отечество от врагов явных. А затем, вот уже долгие годы, бессменно руководил охотой за врагами тайными — что также вовсе не способствует хорошему здоровью.
Генерал-адъютант граф Бенкендорф, шеф жандармов, командующий Главной императорской квартирой и начальник Третьего отделения собственной Его Величества канцелярии, был одним из самых влиятельных, самых высокопоставленных людей в Российской империи, пользовавшимся по самому свойству своей должности неограниченной властью — едва ли не такой же неограниченной, как власть государя. До сих пор Тютчеву приходилось иметь дело лишь с одним из придворных властителей — с канцлером Нессельроде, имевшим почти такое же влияние на царя в вопросах внешней политики, какое имел Бенкендорф в вопросах политики внутренней, однако у канцлера он не встретил даже тени поддержки или хотя бы понимания.
Другое дело — Бенкендорф…
Конечно, шеф тайной полиции неизменно стоял на страже государственных устоев и с подозрением относился к любым вольнодумным началам в общественной мысли и деятельности. Однако при этом он хорошо понимал, что именно в той среде, где рождаются подобные начала, сосредоточены наиболее культурные и честные люди, которых он постоянно пытался привлечь на свою сторону.
Как и множество боевых офицеров, Бенкендорф в первые годы после Отечественной войны отдал дань привезенным из-за границы идеям и принадлежал даже к тайному обществу — ложе «Соединенных друзей», в которой числились также Пестель, Грибоедов, Чаадаев, Волконский, Муравьев-Апостол. Однако уже в 1821 году, побывав во Франции, стремительно возрождающейся из развалин, и внимательно изучив опыт организации французской жандармерии, он пришел к выводу о необходимости организации подобного института в Российской империи. Предполагалось, что при организации политического сыска на честных началах, при избрании в качестве тайных соглядатаев лиц порядочных и смышленых это окажется безусловно полезным и царю, и отечеству.
Проект Бенкендорфа, доработанный и несколько видоизмененный вследствие печальных событий, произошедших на Сенатской площади, был почти сразу же по восшествии на престол утвержден Николай ем I, и уже летом 1826 года первые семнадцать сотрудников Третьего отделения под руководством Александра Христофоровича приступили к работе… Спустя несколько лет штат политической полиции был увеличен всего лишь до двадцати шести человек — и надо сказать, что Бенкендорф при отборе своих подчиненных никогда не гонялся за количеством в ущерб качеству. Напротив, он постоянно стремился привлечь в свое учреждение, как он сам говорил, людей честных и способных, невзирая даже на все их прошлые или нынешние вольнодумства.
Вот почему Бенкендорф так внимательно отнесся к Тютчеву, возвратившемуся из-за границы. И пригласил он его на охоту в поместье под Ревелем, разумеется, не столько благодаря рекомендациям Амалии Крюднер, сколько по личной инициативе…
— Проходите, присаживайтесь… — Несмотря на ранний час, Александр Христофорович был, по обыкновению, тщательно выбрит, причесан и благоухал ароматами кёльнской воды, или же, как говорили на современный французский манер о-де-калоном. — Как вам спалось на новом месте?
— Великолепно, ваше сиятельство.
Рукопожатие у графа оказалось крепкое, что не преминул отметить про себя Федор Иванович.
— Все-таки повезло нам вчера с погодой, не правда ли?
— Повезло, ваше сиятельство, — согласился Тютчев. За окном моросил мелкий, серый осенний дождь, при котором находиться под крышей было, безусловно, приятнее, чем насквозь промокнуть в лесу.
— Я же просил вас, любезный Федор Иванович, — укоризненно покачал головой Бенкендорф, — обходиться у меня дома без чинов и титулования…
— Прошу прощения, Александр Христофорович.
— Вот так-то лучше. Как вам понравилась вчерашняя охота?
— Прекрасно! Это занятие доставило мне массу новых впечатлений, и я сожалею теперь лишь о том, что не уделял ему внимания прежде.
— И тем не менее вы сделали отличный выстрел.
— Новичкам везет, — улыбнулся Федор Иванович.
— Не скромничайте, не стоит… От простого везения на охоте, как и в любом ином деле, обычно мало проку, если его не дополняют терпение, выдержка и твердая рука.
— Мне лестна ваша похвала, Александр Христофорович. И еще более приятно то внимание, с которым вы подошли к моим мыслям относительно того проекта, что я осмелился предложить на высочайшее рассмотрение.
— Однако для дипломата вы довольно нетерпеливы, — заметил Бенкендорф.
— Прошу прощения, ваше сиятельство.
— Впрочем, это даже и хорошо. Я ведь также не большой любитель терять время попусту. — Александр Христофорович встал с кресла и сделал несколько шагов по комнате. — Сидите, сидите… Я уже довел ваши соображения до сведения государя. Они были приняты довольно благосклонно, и есть повод надеяться, что проекту вашему будет дан ход. Вы действительно полагаете, что Священный союз объединяет с Россией только правительства германских государств, а не их народы?
— Александр Христофорович, в европейской печати, задающей тон общественному мнению, господствует пламенное, слепое, неистовое, враждебное настроение по отношению к России…
— А вы, сударь, значит, готовы выступить в роли посредника между русским правительством и немецкой прессой?
— Если мне будет оказана такая честь. — Тютчев посчитал для себя невозможным далее сидеть в присутствии графа Бенкендорфа и также поднялся со своего места. — Министерство иностранных дел по-прежнему преподносит государю формальные дипломатические заявления как выражение истинного отношения Запада к нашей стране. Однако мы с вами не раз уже могли убедиться, что за успокоительной дипломатической ширмой между европейцами нагнетается неистовая враждебность ко всему исходящему из России.
— В чем именно вы видите свою задачу?
— Необходимо перенести борьбу на то поле, которое до сих пор практически безраздельно принадлежит нашим врагам и недоброжелателям — то есть перенести ее на страницы западной печати. Мной подготовлен список из нескольких влиятельных французских, английских, немецких, а также австрийских газет и журналов, где следует публиковать политические статьи, которые бы в явной или в скрытой степени разъясняли миролюбивую политику России, материалы об ее культуре, об истории — во взаимоотношении с историей общеевропейской. Разумеется, я готов взять на себя смелость и самостоятельно подготовить к публикации ряд подобных материалов — либо под своим именем, либо через известных вам подставных лиц…
— Вы имеете в виду Фалльмерайера?
— Да, но, конечно же, не только его. По моему мнению, как раз в среде писателей и журналистов легче всего найти людей, готовых продаться за деньги или за минутную славу.
— Ну, вот в этом я с вами, пожалуй что, соглашусь… — кивнул Бенкендорф. Отойдя от окна, он вернулся к столу и продолжил: — Федор Иванович, следует признать, что ваша докладная записка появилась на свет как нельзя вовремя. Полагаю, вы уже прочитали пасквиль некоего де Кюстина под названием «Россия в 1839 году»?
— Да, разумеется, Александр Христофорович.
— К сожалению, господин де Кюстин только сформулировал те представления, которые давно имеет о нас весь свет и даже мы сами. Совсем недавно в беседе со мной государь высказал мнение, что подобная публикация нанесла России ущерба не меньше, чем высадка на кронштадтские форты какого-нибудь вражеского десанта. — Бенкендорф посмотрел в глаза Тютчеву. — Говорят, в Петербурге вы бываете в доме Елагиных-Киреевских?
— Это мои старинные и добрые знакомые.
— И каково ваше мнение о господине Чаадаеве? Он ведь, кажется, тоже там часто бывает?
— Безусловно талантливый и образованный человек… Кстати, мне он вовсе не показался сумасшедшим, — пожал плечами Федор Иванович.
— Допустим… — с большим сомнением покачал головой Бенкендорф. — А некто господин Герцен?
— Александр Иванович, если не ошибаюсь? — не без труда припомнил Тютчев. — Нет, он тоже не произвел на меня особого впечатления.
— Отчего же?
— Оттого, наверное, что я слишком долго прожил за границей и предостаточно насмотрелся там на кухонных демократов подобного рода.
— Оно, конечно, так, сударь мой… — вздохнул Александр Христофорович. — Да вот беда: у нас тут Россия, а не Европа. И то, что на культурной немецкой почве дает всходы вполне невинные и даже приятные взгляду, на наших отечественных черноземах может прорасти весьма ядовитыми, опасными сорняками. — Начальник русской политической полиции открыл массивную кожаную папку с золотым тиснением и достал из нее лист бумаги. — Вот послушайте-ка: «Нельзя не дивиться, как чувства народной преданности к лицу монарха не изгладились от того скверного управления, какое, сознаюсь, к моему стыду, так долго тяготеет над этим краем...» Как полагаете, кем сие сказано?
— Маркиз де Кюстин? Кажется, несколько напоминает по стилю.
— Нет, господин Тютчев, не угадали! Сам государь император Николай Павлович написал это мне собственноручно по возвращении из инспекционной поездки по южным губерниям. Ведь он честнейший человек, подлинный рыцарь, источник власти… Казалось бы, от него исходят все мероприятия, а между тем, куда ни посмотришь — везде неустройство, беспорядок, казнокрадство, взятки! Государь изъездил всю Россию, и везде одно и то же, а на окраинах еще хуже, чем в центре… Да и то сказать: откуда же возьмутся в достаточном количестве такие чиновники, которые были бы прилежны, точны, трудолюбивы, охотно погружались бы в мелочи службы — и при этом проявляли бы подлинную бережливость при израсходовании государственных средств?
Никто лучше, чем Александр Христофорович Бенкендорф, шеф тайной политической полиции, не представлял себе всю сложность и неустойчивость нынешнего внутреннего положения государства.
Все попытки отгородиться от вредоносного западного влияния оказались по сути своей безуспешными и не вызывали в российском обществе ничего, кроме раздражения и недовольства. Государь ограничил приглашение иностранных воспитателей и воспитательниц в дворянские дома, молодежи только в виде особого исключения позволялось теперь учиться в западных университетах. Разрешения на заграничные поездки предоставлялись дворянам на пять лет, а остальным русским подданным на три года — и все равно ни эти меры, ни даже суровая цензура, царившая и на границе, и внутри империи, не могли остановить распространения так называемой свободной мысли…
Дошло даже до запрета преподавать философию в университетах. Преподавание этого опасного предмета было доверено духовенству и стало тем самым как бы отраслью богословия.
Притом и самые ревностные противники самодержавия не могли отрицать весьма явных материальных и социальных улучшений, произошедших в стране за последнее десятилетие. В царствование Николая Павловича была проведена первая русская железная дорога, возобновились работы по канализации Волги и Дона, улучшилась навигация по Днепру. Были разработаны и опубликованы Полное собрание законов империи, Свод действующих законов, готовилось к печати Уложение о наказаниях уголовных и исправительных. В целях разгрузки гражданских судов государь повелел создать коммерческие суды, заметно облегчившие деятельность русских предпринимателей.
Более того, именно при Николае Павловиче возникло нечто вроде российского третьего сословия — так называемые «почетные граждане», пользовавшиеся теми же правами, что и купцы первой гильдии. В первую очередь к числу их могли относиться художники, получившие аттестат академии, а также лица, имевшие свидетельство о среднем образовании или университетский диплом.
Что же касается вопроса об освобождении крестьян, то государь, безусловно, придерживался существующего порядка вещей, приказывая преследовать распространителей слухов об освобождении и предписывая возвращать господам непокорных крепостных. Однако указом 1842 года были все же прописаны определенные условия, на которых могли заключаться между помещиками и крестьянами договоры об освобождении — количество таких договоров с каждым днем все возрастало. Другими указами было признано за крестьянами и общинами право приобретения недвижимого имущества — что, несомненно, являлось залогом реформы если и не в ближайшем будущем, то хотя бы в исторической перспективе.
Нельзя отрицать также, что царствование Николая Павловича, несмотря на суровость цензуры, оказалось одним из самых плодотворных периодов русской культуры. Существовало сразу несколько журналов самых разных направлений — «Северная пчела», «Наблюдатель», «Отечественные записки», «Современник», «Телескоп», «Москвитянин», — и количество их читателей все время возрастало. На поэтический небосклон взошли такие звезды, как Пушкин, Лермонтов и Кольцов, появились гоголевский «Ревизор», первые комедии Островского и даже неподражаемое «Горе от ума». Стараниями Булгарина, Достоевского, Соллогуба, Гончарова, Тургенева и многих других расцветал отечественный роман, образовавший впоследствии золотой фонд русской литературы, а в лице Глинки Россия наконец-то обрела своего первого великого композитора…
— «Русская история до Петра Великого — сплошная панихида, а после Петра Великого — одно уголовное дело…» Ведь это ваши слова, господин Тютчев, не так ли?
— Мои слова, — похолодел Федор Иванович.
Однако, вопреки его ожиданию, могущественный собеседник лишь покровительственно улыбнулся:
— Метко сказано… и, к моему глубочайшему сожалению, весьма точно. Федор Иванович, голубчик, скажите: вы непременно желали бы вернуться именно на дипломатическую службу?
— Я ни о чем другом как-то и не думал… — озадачился Тютчев.
— А вы подумайте, подумайте. Возможно, что вашим способностям найдется иное применение. Для порядочного и мыслящего человека сейчас здесь, дома, дел непочатый край. Впрочем, об этом мы побеседуем несколько позже… — Александр Христофорович Бенкендорф подошел к географической карте империи, занимавшей большое пространство стены между окнами. — Вот, смотрите… России всегда принадлежали равнины, простирающиеся на севере и на юге Кавказа. Мы овладели также и Владикавказским проходом, который перерезывает горы там, где они всего уже. На восток и на запад от этого прохода обитают разнообразные горцы, которые никогда и никому не были подчинены… Самыми многочисленными из этих народностей считаются черкесы, лезгины и чеченцы. Живут они в аулах, то есть в укрепленных селениях, вполне независимо друг от друга и часто враждуют между собой. Когда после военных поражений, нанесенных нашими войсками, персидский шах, глава шиитов, и турецкий султан, глава суннитов, окончательно отступились от кавказских народностей, все эти черкесы и лезгины, не приученные к мирной жизни, легко поддались увещаниям местных религиозных фанатиков — мюридов, которые проповедуют соединение мусульманских племен различного толка для священной войны с неверными. И вот теперь их предводитель Шамиль уже второй десяток лет отбивается в горах от наших войск, нарушая спокойствие южной границы… Пока что нам никак не удается схватить его. Мы сумели достигнуть только того, что отрезали от гор подвоз оружия и боевых запасов, обложив тесной блокадой черноморское побережье. При этом почти случайно выяснилось, что все необходимое для ведения войны Шамилю поставляли английские пароходы… — Александр Христофорович чуть передвинулся в сторону и поднял руку, привлекая внимание Тютчева к другой части географической карты: — А вот здесь начинается единственная дорога, соединяющая Россию и Индию. Как только мы решились предпринять определенные военные и политические усилия к тому, чтобы упрочить русское влияние в Центральной Азии, намерение это возбудило беспокойство Ост-Индской компании и британского правительства, которые стали пытаться завязать секретные сношения с Хивой и с Бухарой. По сообщениям наших агентов, именно англичане подстрекают эмира бухарского и хивинского хана к враждебности по отношению к России… Вы, кажется, что-то хотите сказать?
— Ваше сиятельство, — осмелился напомнить Тютчев, — все это весьма интересно, однако я ведь не специалист по Востоку. Как вы заметили, я значительно больше внимания уделяю европейским делам, что же касается…
— Послушайте, Федор Иванович, — достаточно бесцеремонно прервал собеседника Бенкендорф, — да ведь никто и не собирается посылать вас куда-нибудь в Туркменистан или в непроходимые горы, заселенные дикими афганскими племенами. Для этого найдутся совсем другие люди… Неужели вам не понятно? Ведь корни всего, что происходит да и будет происходить на Востоке, лежат именно в отношениях между державами европейскими.
— Совершенно согласен с этим, ваше сиятельство.
— Государственные интересы Российской империи, равно как и стремительно возрастающие британские притязания на контроль над Центральной Азией, уже вошли между собой в такое серьезное противоречие, что несколько раз едва не доходило до прямых вооруженных столкновений. Нашему правительству пришлось даже отозвать своего представителя из Афганистана и объявить, что Россия считает на будущее время лучшей политикой соглашение, основанное на взаимном прекращении любых захватов. В первую очередь нам с англичанами необходимо уладить вопрос об иранском престолонаследии, определить сферы влияния в Туркестане и окончательно закрепить границы между Персией, Турцией и Афганистаном… — Бенкендорф отошел от географической карты. — Так вот, для заключения этого соглашения государь император собирается лично, и в самом ближайшем времени, нанести визит британской королеве.
— Вот как? — не скрыл удивления Федор Тютчев.
Насколько было ему известно, нынешний самодержец, в отличие от своего предшественника, вовсе не был сторонником заграничных поездок и по возможности предпочитал не оставлять Россию без просмотра. Недаром же Николай Павлович называл себя первым среди русских помещиков — как и всякий рачительный хозяин, окруженный по большей части ленивыми крепостными и вороватыми слугами, он почти не покидал свое огромное, требующее непрестанной заботы имение.
— О предполагаемой поездке государя в Лондон пока публично не сообщалось. Однако нам вряд ли удастся достаточно долго хранить ее подготовку в секрете от западных дипломатов и журналистов… — Александр Христофорович вернулся к столу. — Необходимо надлежащим образом подготовить общественное мнение Европы — в особенности через французскую и немецкую прессу, которая непременно попытается подать акт доброй воли нашего государя как признак военной и политической слабости. Необходимо всеми — подчеркиваю: всеми! — доступными мерами воспрепятствовать подобному лживому и предвзятому освещению событий. — Бенкендорф понизил голос и еще раз, внимательно, посмотрел прямо в глаза Федору Ивановичу: — Кроме этого, у меня есть основания полагать, что нахождением русского императора за границей пожелают воспользоваться и так называемые революционеры самого разного толка и национальной принадлежности, провозгласившие нашего государя «кровавым жандармом Европы». Как вам должно быть известно, для этих людей не существует ничего святого — и они не остановятся даже перед таким злодеянием, как цареубийство.
— Господь этого не допустит…
— Мы этого не допустим, — поправил Тютчева шеф тайной политической полиции. — В любом случае, я готов выполнить все свои обязательства перед вами. Вы будете награждены, восстановлены на службе в Министерстве иностранных дел, вам вернут прежний чин и звание камергера…
— Благодарю, ваше сиятельство.
— Однако пока я попросил бы вас на какое-то время снова отправиться в Мюнхен.
— Я согласен, ваше сиятельство.
Федор Иванович Тютчев задумался на мгновение, встал из-за стола и пожал руку, протянутую графом Бенкендорфом.
А что еще ему оставалось?