Не знаешь, что лестней для мудрости людской:

Иль вавилонский столп немецкого единства,

Или французского бесчинства

Республиканский хитрый строй.

Почти напротив дома номер семь по Людвигштрассе, где теперь проживало большое семейство Федора Ивановича Тютчева, находилась Королевская библиотека. Из окна квартиры, расположенной на третьем этаже, можно было сколько угодно разглядывать каменные фигуры античных писателей и ученых, которые, по прихоти архитектора, расположились вдоль широкого библиотечного фасада.

Одна из скульптур, безусловно, изображала великого слепца Гомера, а по поводу остальных Эрнестина все время хотела спросить у мужа, но как-то забывала — по правде говоря, у нее хватало других, более важных, домашних забот.

Тотчас по приезде в Мюнхен они взяли к себе детей Тютчева от первого брака. А потом забеременела и сама Эрнестина, так что молодая семья уже меньше чем через год начала испытывать некоторое стеснение даже в новой, просторной и довольно дорогой квартире.

Правда, прошлой осенью сразу две дочери Федора Ивановича, Дарья и Кити, поступили в баварский королевский пансион для благородных девиц Макс-Йозеф-Штифт, однако и теперь Эрнестина ни на день не оставляла их свой заботой, пытаясь по мере возможности заменить осиротевшим детям мать…

Эрнестина достала тяжелую мельницу с медной ручкой, засыпала в нее до краев ароматные обжаренные зерна и как можно плотнее прикрыла крышку — подавать мужу и его гостям турецкий кофе, собственноручно перемолотый и сваренный хозяйкой, считалось у них в доме чем-то вроде семейной традиции.

Федор Иванович Тютчев и Эрнестина фон Дёрнберг, урожденная Пфеффель, обвенчались в Берне, в церкви при русском посольстве, 7 июля 1839 года. Жениху исполнилось тогда тридцать пять лет, невесте — двадцать девять… Для обоих это был второй брак, и пришли они к нему очень непросто, вопреки множеству внешних и внутренних обстоятельств.

Эрнестина была на семь лет моложе мужа и воспитание получила в парижском пансионе. Мать Эрнестины происходила из эльзасского рода графов Теттенборнов. Отец ее, также эльзасский барон, служил баварскому королю, занимая дипломатические посты в Лондоне и во Франции, а среди его предков и родственников имелись довольно известные литераторы и публицисты.

Мать умерла очень рано, и отец женился на гувернантке своих детей, которая оказалась весьма дурной мачехой — оттого-то, наверное, совсем юная Эрнестина при первой же возможности вышла замуж за человека порядочного, но уже очень немолодого. Настолько немолодого, что на третий год после свадьбы барон Дёрнберг умер, предоставив очаровательную вдову собственной судьбе…

Любовь, поначалу казавшаяся Тютчеву не более чем романтическим увлечением, пришла к нему еще при жизни Элеоноры, и Федор Иванович сделал все возможное, чтобы не позволить очередной своей интрижке, о которой уже стали сплетничать при баварском дворе, перерасти в нечто более серьезное. В мае 1834 года они расстались.

Однако разлука и время на этот раз оказались никуда не годными врачевателями.

Довольно скоро Тютчев под каким-то пустячным предлогом покидает место своей дипломатической службы и отправляется из Мюнхена в городок Эглофсейм, где влюбленные проводят вместе несколько счастливых дней.

Спустя еще год возобновившиеся отношения Федора Ивановича с Эрнестиной перестали быть тайной даже для его жены — так что скандал этот едва не завершился самоубийством бедной Элеоноры. Между супругами состоялось драматическое объяснение, и в конце концов Элеонора простила Тютчева в обмен на обещание порвать предосудительную связь. Федор Тютчев даже написал об этом своему тогдашнему другу Ивану Гагарину: «Эта зима, проведенная в постоянных тревогах, причины коих известны лишь мне одному, завершилась непредвиденным событием, которое могло иметь ужасные последствия и перевернуть все мое существование».

И все же… все же через какое-то время Тютчев опять уезжает из Мюнхена, чтобы встретиться с возлюбленной — страсть к ней оказалась сильнее чувства долга, доводов рассудка, упреков жены и приятельских наставлений сотрудников русской миссии. Как оказалось, Эрнестина не просто любила Тютчева — чтобы понять и оценить его как поэта она специально изучила русский язык, и, по воспоминаниям современников, в их отношениях обнаруживалась та совершенная полнота физической, умственной и духовной близости, которой явно недоставало Федору Ивановичу в первом брачном союзе.

Элеонора скончалась поздним летом.

А уже в декабре в Генуе состоялась тайная помолвка Федора Ивановича, о которой не знали даже его ближайшие родственники. В марте 1839 года поверенный в делах русской миссии Тютчев подал официальное заявление о своем намерении вступить в новый брак.

Весенний месяц май жених и невеста, вместе с ее братом Карлом, провели во Флоренции, а в конце февраля 1840 года родилась первая дочь Федора Ивановича Тютчева и Эрнестины — девочку назвали Мария…

К неожиданному завершению дипломатической карьеры мужа Эрнестина отнеслась довольно сдержанно: если Федор решил что-то, значит, так и надо. Может, это даже и к лучшему: больше останется времени для поэтического творчества.

В конце концов, денег в семье не убавилось. Некоторые суммы, вполне сопоставимые с жалованьем секретаря при посольстве, регулярно поступали откуда-то из Петербурга — а кроме того, теперь мужу иногда неплохо платили за составление каких-то экономических обзоров и за статьи на политические темы для немецких, французских и даже английских журналов. К тому же Эрнестина, никогда не имевшая привычки к роскоши, домашнее хозяйство вела по-немецки рачительно и экономно.

Правда, супругам приходилось то и дело расставаться на непродолжительное время — некие новые обязательства требовали от Федора Ивановича довольно частых разъездов по Европе. Зато как упоительно было после очередного возвращения мужа из какой-нибудь дальней поездки слушать рассказы о тех местах, где ему довелось побывать! О том, как он любовался поистине идиллической местностью из полуразрушенного окна старинного Баденского замка… о том, как живописна долина полноводного Рейна в закатных лучах… о красотах Женевского озера или о том, как над остроконечными крышами готического Базеля медленно опадает листва…

…Эрнестина высыпала перемолотые зерна в кофейник, добавила воды и поставила на огонь.

Сегодняшний гость ей не нравился: маленький вертлявый человечек с заискивающим и в то же время настороженным взглядом карточного шулера. Господин Фалльмерайер…

Очень жаль, что мужу приходится поддерживать знакомство с такими людьми.

— Я могу быть вам чем-то полезной, мадам?

Эрнестина улыбнулась гувернантке, заглянувшей на кухню:

— Нет, милая, ступайте к себе. Кофе я подам сама.

Девушку, служившую в семействе Тютчевых гувернанткой, звали Екатерина Жерде, ей недавно исполнилось двадцать четыре года, по происхождению она была француженкой. В отличие от некоторых своих соотечественниц Екатерина оказалась добропорядочной и добросовестной, дорожила своей репутацией и прекрасно ладила с маленькими детьми.

— Благодарю вас, мадам…

Подойдя к двери кабинета, Эрнестина невольно услышала часть разговора, который вели между собой мужчины:

— И как же вам все-таки на этот раз удалось благополучно покинуть Италию?

Эрнестина поморщилась: как обычно, господин Фалльмерайер говорил по-немецки с неистребимым баварским акцентом.

— Сержант карабинеров по имени Пьетро уже через пару дней передал мою записку посланнику в Риме. По счастью, с господином Бутеневым мы были знакомы еще по тем временам, когда он возглавлял дипломатическую миссию при дворе турецкого султана, поэтому добрейший Аполлинарий Петрович лично, без лишних вопросов, выплатил необходимую сумму.

— Да? И сколько же теперь на полицейском рынке стоит голова российского подданного?

Ответа мужа Эрнестина не расслышала. Постучавшись, она внесла в кабинет поднос с кофейником, двумя фарфоровыми чашками и миниатюрным кувшином для сливок, которые Федор Иванович привез ей из прошлогодней поездки в Саксонию:

— Прошу вас, господа!

— Спасибо, сердце мое…

— Vielen Dank, фрау Тютчефф…

Когда хозяйка закрыла за собой дверь кабинета, Федор Иванович протянул руку к пузатой бутылке, стоящей на столике:

— Еще ликера, господин Фалльмерайер?

— Не откажусь… значит, вы полагаете, что австрийская оккупация не продержится долго?

— Вне всякого сомнения, — кивнул Федор Тютчев. — Венский конгресс упростил карту Италии только в двух пунктах, да и то в ущерб двум независимым государствам — Венецианской республике и Республике Генуэзской. И поначалу недовольство ретроградной политикой итальянских государей, предавших национальные интересы, обнаруживалось только в той форме, в которой обычно обнаруживается противодействие правительству в самодержавных монархиях со стороны средних сословий — то есть в организации тайных обществ масонского толка.

— Карбонарии?

— Да, это были самые известные из заговорщиков… — Федор Иванович наполнил ликерные рюмки и поставил бутылку обратно. — Как вам, должно быть, известно, первые выступления карбонариев, малочисленных и плохо вооруженных, подавлялись властями достаточно быстро и беспощадно. Однако теперь, когда идея национальной независимости овладела в Италии самыми широкими народными массами, ее осуществление становится лишь вопросом времени.

— Но ведь австрийские гарнизоны контролируют почти весь север и юг полуострова?

— Вопрос времени, — убежденно повторил Тютчев.

— Не знаю, не знаю… — продолжал сомневаться господин Фалльмерайер. — Чем же это закончится для итальянцев? Я читал где-то, что произвести у них революцию так же легко, как трудно организовать в ней новый строй.

— Ну, подобное можно отнести к любому государству! Хотя вы, разумеется, правы: в новой Италии даже после изгнания иностранных войск и окончательного объединения страны не следует ожидать установления скорого мира и общественного спокойствия. Это уже и сейчас вполне заметно… — Федор Иванович сделал глоток из чашки. — Изумительный кофе! Эрнестина готовит его великолепно.

— Да, действительно, — согласился Фалльмерайер.

— Во время последней своей поездки я имел удовольствие познакомиться со многими представителями так называемого патриотического движения — все они честные, умные, храбрые люди, которые, однако, никак не могут поладить между собой. К примеру, приверженцы партии «Молодая Италия», созданной неким Мадзини, полагают себя единственными революционерами и не желают мириться ни с чем, кроме установления демократической республики. Другие, так называемые неогвельфы, все надежды возлагают на Ватикан и Папу, который непременно будет ими призван для объединения страны. А ведь есть еще и сторонники конституционной монархии, и либералы разных оттенков… — Федор Иванович поднял рюмку ликера: — Ваше здоровье, господин Фалльмерайер!

— Ваше здоровье, господин Тютчев!

— Да что там говорить — взгляните на пример Испании или Португалии. Уж на что популярен был среди испанцев после свержения монархии прогрессист Эспартеро, так ведь и ему не удалось избежать гражданской войны, разорения городов и репрессий в отношении мирных жителей. В результате сами же его соратники заставили Эспартеро бежать из страны, а потом и вообще призвали обратно к себе королеву — не так ли?

— Совершенно верно.

— А португалец Кабраль? Совсем еще недавно, кажется, он получил известность в качестве министра революционного правительства — а теперь, перестреляв и перевешав других претендентов на власть, превратил свое правление в настоящую диктатуру.

— Очевидно, в этом есть определенная закономерность.

— Без сомнения! Посмотрите только на постоянные попытки французов установить у себя республиканский строй — все они неизменно заканчивались установлением новой монархии.

— Зато теперь во Франции, кажется, все спокойно…

— Это лишь видимое спокойствие, господин Фалльмерайер. Да, император Луи Филипп на какое-то время привел своих противников в состояние бессилия. Но даже для этого ему потребовалось без малого десять лет! Так что поверьте, друг мой, благополучную Францию в самом ближайшем будущем ожидают великие потрясения.

— Не спорю, — кивнул Фалльмерайер. — Как сказал мне недавно господин Маркс, старушка Европа беременна революцией…

— Когда вы с ним встречались? — заинтересовался Федор Иванович.

— Недели две назад, в Кёльне.

— Как обстоят его дела?

— О, далеко не самым лучшим образом… «Рейнскую газету», которую он редактировал, весной прикрыли за постоянные нападки на прусское правительство, так что господин Маркс намерен теперь перебраться в Швейцарию.

— Очень жаль. Этот молодой человек весьма неплохо информирован о ситуации в европейском революционном движении самого разного толка и, насколько я знаю, имеет определенное влияние среди своих единомышленников. — Тютчев посмотрел в окно, затем вновь перевел взгляд на собеседника. — Как вы полагаете, примет он от меня при подходящем случае и, разумеется, на определенных условиях некоторую материальную помощь?

— Думаю, примет… — улыбнулся Фалльмерайер. — Отчего же не принять? Господин Маркс как-то сказал при мне буквально следующее: в политике, дескать, можно объединяться ради известной цели даже с самим чертом — нужно только быть уверенным, что ты проведешь черта, а не черт тебя.

— Ну что же, поживем — увидим… Постарайтесь, пожалуйста, не терять этого господина из виду.

— Я постараюсь.

Отношения, которые связывали Федора Ивановича с Якобом Фалльмерайером, установились еще в 1931 году, когда отставной генерал Остерман-Толстой решил предпринять путешествие по Ближнему Востоку. Фалльмерайер был тогда не только одним из известнейших публицистов и историков Германии, но также специалистом-востоковедом, поэтому Тютчев и рекомендовал его своему близкому родственнику и покровителю в качестве личного секретаря. Затем профессор Фалльмерайер совершил еще несколько путешествий на Восток и опубликовал ряд научных исследований, которые принесли ему в немецких политических кругах репутацию радикального патриота.

Федор Иванович Тютчев, познакомившийся с Фалльмерайером довольно близко, в скором времени понял, что перед ним в высшей степени тщеславный, очень падкий и на лесть, и на всякого рода выгоды человек. Знал Тютчев и о том, что Фалльмерайер любыми средствами желает оказаться в кругу людей влиятельных и богатых. При этом он был не очень разборчив: так, он сумел получить и стипендию от баварского кронпринца, и орден от турецкого султана, а некоторые из его путешествий оплачивались даже австрийцами…

Обосновавшись на родине, в Мюнхене, господин Фалльмерайер открыл в себе незаурядный талант публициста. Издававшаяся в Аугсбурге «Всеобщая газета», считавшаяся весьма прогрессивной и национально ориентированной, постоянно публиковала его статьи, а самые видные политики и идеологи объединения Германии считали за честь поддерживать с ним доверительные отношения.

При этом, естественно, никто из них и не подозревал, что патриотический пыл Фалльмерайера подогревался не только и не столько его собственными убеждениями, сколько довольно значительной денежной стипендией, которую регулярно выплачивал баварцу Федор Иванович Тютчев…

— Ладно, перейдем к делу. — Хозяин взял со стола один из недавних выпусков «Всеобщей газеты» и многозначительно повертел его в руках: — Что это означает, господин Фалльмерайер?

— Вы имеете в виду «Политику Востока»?

— Совершенно верно.

В статье, о которой шла речь, Фалльмерайер перечислял три мировые столицы, играющие судьбоносную роль в истории человечества, — Иерусалим, Рим и Константинополь. Сосредоточившись на последнем, он утверждал, что наследие Византии живо, несмотря на турецкое завоевание, и что живо оно не только в самом Константинополе, порабощенном Османской империей, но и в России. При этом само византийское наследие он расценивал весьма отрицательно, рассуждая о «бездушии и пустоте православной веры», об отрицании любых частных интересов людей, интересов, которые подавляет исключительная забота о целом, о создании материальной мощи и достижении посредством ее владычества над миром. Автор сокрушался о том, что, несмотря на все усилия Запада, Россия никак не желает сворачивать с избранного пути, и призывал европейцев готовиться к смертельной битве с наследниками Византии в том случае, если германский дух не сможет проникнуть на Восток и преобразовать его надлежащим образом. В статье говорилось среди прочего, что, если придется выбирать между русским кнутом и французской пропагандой, Германия предпочтет последнюю…

— Видите ли, уважаемый господин Тютчев, в определенных кругах от меня ожидают публикаций именно такой направленности. И согласитесь, что…

— Мне кажется, господин Фалльмерайер, что на этот раз вы перестарались, — перебил собеседника Тютчев.

— Однако же вы сами говорили, что я один из всех современных общественных деятелей Западной Европы понимаю, что такое Москва, что — Византия…

— Никогда не следует терять чувство меры. Даже в интересах дела… — Федор Иванович нахмурил брови. — Господин Фалльмерайер, идеи подобного рода, свободно распространяемые посредством популярных печатных изданий, могут привести германский народ на край исторической пропасти.

Конечно, репутация Якоба Фалльмерайера как непримиримого врага России в значительной степени облегчала ему выполнение тех деликатных поручений, которые этот баварец получал от Тютчева и которые достаточно щедро оплачивались русской политической полицией.

К тому же европейская дипломатия, официально декларировавшая мирное и в целом доброжелательное отношение к России, слишком часто добивалась от Петербурга незначительных и мелких, казалось бы, уступок — которые, однако, неуклонно вели к ослаблению политических позиций Российской империи. Тем более что и граф Нессельроде, глава Министерства иностранных дел, всячески поддерживал в глазах государя иллюзию европейского доброжелательства. Поэтому статьи Фалльмерайера, отражавшие подлинные антирусские настроения правящих кругов Западной Европы, следовало расценивать как предвестие той грозной опасности, которая уже давно вызывала у Тютчева глубочайшую тревогу.

Федор Иванович понимал, что его собственные предостережения по этому поводу не будут приняты всерьез, и активно воспользовался тем, что в России, по старой традиции, всегда больше прислушиваются к точке зрения иностранцев, чем к мнению, высказанному соотечественниками. Возможно даже, что к идее публичного распространения взглядов Фалльмерайера его подтолкнули слова Ивана Киреевского, давнего приятеля по московским литературным кружкам, написавшего несколько лет назад по поводу самостоятельной природы русской церкви: «Желать теперь остается нам только одного: чтобы какой-нибудь француз понял оригинальность нашей церкви и написал об этом статью в журнале; чтобы немец изучил нашу церковь поглубже и стал бы доказывать на лекциях, что в ней совсем неожиданно открывается именно то, что теперь требует просвещение Европы. Тогда, без сомнения, мы поверили бы французу и немцу и сами узнали бы то, что имеем…»

Комбинация, затеянная Тютчевым, была призвана выполнить и другую, не менее важную, стратегическую задачу. Посредством целенаправленных публикаций в ведущих немецких газетах следовало внушить читающей европейской публике убеждение в бесполезности и бессмысленности вооруженного противостояния между Западом и Россией.

Увы, Федор Иванович прекрасно понимал неизбежность нового двенадцатого года. Вопрос был только в том, когда именно государства Европы накопят достаточно сил, чтобы начать полномасштабные военные действия, и какие именно страны войдут в антирусскую коалицию…

— Я обязательно учту ваши рекомендации, — откашлялся господин Фалльмерайер.

— Настоятельные рекомендации, — подчеркнул Федор Тютчев.

— Да, кстати… мне удалось получить интересующие вас бумаги.

— По поводу заговорщиков? — оживился хозяин.

— Они называют себя политическими эмигрантами. — Баварец, несколько задетый полученным внушением, не отказал себе в удовольствии употребить формулировку, не слишком приятную для Федора Ивановича. — Однако это потребовало определенных расходов.

— Понятно, господин Фалльмерайер. По-моему, между нами никогда не возникало недоразумений финансового характера?

— Нет, что вы, господин Тютчев! Как можно… Вот, извольте поглядеть.

Документы, которые гость передал Федору Ивановичу вместе с дешевой кожаной папкой, представляли собой копии прусских, а также австрийских полицейских досье на подданных Российской империи, постоянно проживающих за границей.

Под первым номером значился некто Михаил Бакунин, дворянин, двадцати девяти лет от роду, приехавший в Германию для пополнения философского образования. Впрочем, судя по всему, особого пристрастия к учебе он не проявил, значительно больше времени уделяя посещению различных собраний и участию в тайных организациях самого радикального толка. За ним следовал старый знакомец Тютчева — князь Иван Сергеевич Гагарин, совсем недавно перешедший в католичество и состоявший, по сведениям полиции, в тайной переписке со своими немецкими единомышленниками… Всего упомянуто было шестнадцать персон — впрочем, Федор Иванович обнаружил среди них и Тимофея Грановского, вот уже четыре года как возвратившегося в Россию, и даже покойного публициста Станкевича.

— Ладно, за это я заплачу — хотя, если по совести, товар не отличается свежестью. Надеюсь, в следующий раз вы принесете что-нибудь более ценное?

— Буду стараться, — опустил глаза господин Фалльмерайер.

— Что-нибудь удалось узнать про подготовку покушения?

— Нет, я пока не нашел никаких доказательств того, что оно действительно подготавливается.

— Ищите, — распорядился Тютчев.

Некоторое время назад из Петербурга поступила секретная информация о том, что некие европейские революционеры — не то поляки, не то итальянцы, подстрекаемые французами, — готовят злодейское убийство государя императора во время его предстоящей поездки в Англию. Федору Ивановичу, как и всем, кто за границей сотрудничал с ведомством Бенкендорфа, предписывалось немедленно принять все возможные меры для проверки достоверности этих сведений.

— Ищите, господин Фалльмерайер. — Хозяин поднялся со стула, показывая, что на сегодня беседа окончена. — Всего доброго, передавайте поклон супруге!

— До свидания, господин Тютчев…

Когда гость покинул квартиру, часы на камине отбили четверть девятого…

* * *

Федор Иванович перед сном, как всегда, помолился.

До исполнения супружеского долга дело не дошло — как-то не обнаружилось ни желания, ни настроения, поэтому он ограничился поцелуем и задул свечу, стоявшую возле кровати.

Заснуть сразу, однако, не удалось.

Россия, думал Тютчев, ворочаясь с боку на бок, прежде всего христианская держава. Русский народ — христианин не только в силу православного верования, но и благодаря чему-то более задушевному, историческому… Он христианин в силу той способности к самоотвержению и самопожертвованию, которая составляет основу его нравственной природы.

А вот революция, как ее представляют себе современные европейцы, — прежде всего враг христианства! Антихристианский дух есть душа любой революционной идеи, ее сущностное, отличительное свойство… Необходимо надеяться, что у России, верующей страны, достанет этой веры в решительную минуту. Она не устрашится величия своих судеб, не отступит перед своим призванием. И когда еще призвание России было более ясным и очевидным? Можно сказать, что Господь начертал его огненными стрелами на помраченных от бурь небесах. Запад уходит со сцены, все рушится и гибнет во всеобщем мировом пожаре — Европа Карла Великого и Европа трактатов 1815 года, римское папство и все западные королевства, католицизм и протестантизм, уже давно утраченная вера в доведенный до бессмыслия разум, невозможный отныне порядок и невозможная отныне свобода… А над всеми этими развалинами, ею же нагроможденными, — цивилизация, убивающая себя собственными руками! И когда перед надвигающимся крушением Европы мы видим еще более громадную Империю, всплывающую на Востоке подобно Святому Ковчегу, — кто дерзнет сомневаться в ее призвании? И нам ли, ее детям, проявлять неверие и малодушие на переломе эпохи? Очевидно ведь, что именно мы, русские люди, так сказать, самой природой вещей предназначены быть настоящим совестным судом по многим тяжбам, которые ведутся перед великими трибуналами человеческого духа и человеческого общества…

Не к ночи вспомнился несчастный князь Гагарин — изменник, враг, досье которого как раз сегодня держал в руках Федор Иванович.

А ведь когда-то они были близки, и князь в полной мере проявил свою дружбу к Тютчеву. Приехав в конце 1835 года в Петербург, Иван Сергеевич не без изумления увидел, что ни Жуковский, ни Вяземский, ни Пушкин не знают поэзии Тютчева, которую сам Гагарин ставил исключительно высоко.

Князь начал действовать и в конце концов буквально вынудил Федора Ивановича переслать ему свои новые стихотворения. Кроме того, он забрал в журнале «Галатея», издание которого незадолго перед этим было прекращено, несколько рукописей, которые не удалось опубликовать.

К сожалению, выпустить в свет отдельный поэтический сборник тогда не получилось — Гагарина отправили в очередную заграничную командировку, из которой он возвратился лишь через два года. Однако более двух десятков стихотворений Федора Тютчева все-таки появилось в пушкинском журнале «Современник».

Трудно сказать, когда именно и отчего князь Гагарин пришел к отрицанию России во имя Европы. Известно было достоверно лишь то, что во время пребывания в России он весьма тесно сблизился с Чаадаевым, автором нашумевших «Философических писем», который, очевидно, и отравил молодого перспективного дипломата трупным ядом своих нигилистических воззрений.

В свою очередь князь довел их до крайности и вскоре, неожиданно для окружающих, перешел в католичество и сделался иезуитским пропагандистом. Известно, что Чаадаев склонен был идеализировать католицизм. Какая глупая недальновидность! Ведь еще покойный Пушкин написал по этому поводу: «Вы говорите, что источник, откуда мы черпали христианство, был не чист, что Византия была достойна презрения и презираема и т. п. …У греков мы взяли Евангелие и предания, но не дух ребяческой мелочности и словопрений. Нравы Византии никогда не были нравами Киева. Наше духовенство до Феофана было достойно уважения, оно никогда не пятнало себя низостями папизма… Согласен, что нынешнее наше духовенство отстало. Хотите знать причину? Оно носит бороду, вот и все. Оно не принадлежит к хорошему обществу…»

Ах, князь, князь… друг бывший, ставший политическим противником — ну что же вы наделали!

Федор Иванович в очередной раз повернулся с боку на бок, понимая уже, что заснуть не удастся, — стихотворные образы приходили к нему порой в самое неподходящее время, так что требовалось немедленно записать их, иначе…

Нет, все-таки Эрнестина была очаровательна — даже сейчас, в простом ночном чепце, под кружевами которого прятались ее черные локоны. Стараясь не разбудить жену, Федор Иванович откинул свой край одеяла, сел и поискал босыми ногами домашние туфли, которые в их семье на немецкий лад называли пантофелями.

Нащупав тяжелый подсвечник, он встал с кровати и, не зажигая огня, покинул спальню…

Чтобы попасть в кабинет, требовалось пройти по достаточно длинному, темному коридору, и Тютчев уже почти достиг своей цели, когда был вынужден остановиться в недоумении: из-за неплотно прикрытой двери кабинета в коридор пробивался колеблющийся, неяркий, однако вполне различимый свет.

Что это? Кто может быть там в такой поздний час? Непонятно…

Федор Ивановну замер, прислушиваясь — нет, не почудилось.

Из кабинета явственно доносились какие-то посторонние звуки.

Тютчев переложил увесистый подсвечник в левую руку и на всякий случай перекрестился. Хотя, конечно, здание на Людвигштрассе было построено не так уж давно, поэтому время для того, чтобы в нем завелись привидения, еще не наступило. Да и весь опыт последних лет жизни приучил Федора Ивановича, что опасаться существ из нематериального мира, как правило, следует значительно меньше, чем представителей рода человеческого.

За дверью по-прежнему слышалась не слишком внятная возня…

Федор Иванович никогда не считал себя трусом. К тому же будить понапрасну прислугу и поднимать переполох по какому-то непонятному поводу было не совсем прилично, поэтому он перехватил подсвечник поудобнее — и с решительным видом толкнул дверь кабинета:

— Кто здесь?

Наверное, со стороны он выглядел сейчас более смешным, чем грозным, — в колпаке с кисточкой, в длинной, до пят белоснежной ночной рубахе и с канделябром, занесенным над головой на манер кавалерийской сабли.

— Что происходит, мадемуазель? Что вы тут делаете?

В углу кабинета, перед секретером, стояла спиной к двери Екатерина Жерде — гувернантка, вот уже несколько лет проживавшая в семействе Тютчевых.

Поза ее и довольно растрепанный вид, несомненно, указывали на то, что девушка уже достаточно долго и безуспешно пытается отпереть один из потайных ящиков секретера, в котором Федор Иванович хранил документы, не предназначенные для посторонних глаз.

— Что вы тут делаете, Екатерина?

Мадемуазель Жерде обернулась:

— О мсье… как же вы меня напугали!

Что-то тяжелое выпало из руки гувернантки и с металлическим звоном упало на пол. Федор Иванович непроизвольно сделал шаг вперед, наклонился и поднял связку ключей, обычно хранившуюся в гардеробной.

— Ах вот как..

— Не подходите, мсье!

Екатерина сделала шаг назад — теперь Федора Ивановича и полуодетую гувернантку разделял письменный стол со светильником, стоявшим на самом его краю.

— Отчего же, мадемуазель?

— Я закричу…

— Закричите? — озадаченно поднял брови Федор Иванович.

Зато его неожиданная собеседница, кажется, уже вполне справилась с замешательством:

— Только представьте себе, что подумает ваша жена, застав нас вдвоем в таком виде.

Выглядели они оба и в самом деле несколько двусмысленно: хозяин дома в ночном колпаке и в рубахе — и молоденькая гувернантка его детей с растрепанными волосами, в пеньюаре, накинутом поверх чего-то кружевного…

Тютчев задумался на мгновение, потом укоризненно покачал головой:

— Как вам не стыдно…

— Простите, мсье.

В самообладании мадемуазель Жерде было, без сомнения, не отказать. Стоя в углу кабинета, на расстоянии вытянутой руки, она рассматривала Федора Ивановича с той холодной настороженностью, с которой кошки, которым больше некуда отступать, смотрят на дворовых собак, захлебывающихся перед ними собственным лаем.

Тютчев потряс ключами, поднятыми с пола:

— Деньги лежат в левом верхнем ящике, вы же знаете.

— Мне не нужны ваши деньги, — возмутилась Екатерина Жерде. — Я честная девушка!

— Тогда что же вы ищете? Документы? Бумаги?

Девушка чуть заметно пожала плечами и отвернулась к окну, демонстрируя полное нежелание отвечать на последний вопрос.

— Так вы шпионка, мадемуазель? На кого вы работаете?

— Но, мсье Тютчев…

— На кого вы работаете, мадемуазель Жерде? — повысил голос Федор Иванович.

— Не кричите, пожалуйста, мсье… — Гувернантка не выглядела ни испуганной, ни виноватой. — Вспомните лучше о том, что подумает ваша жена, посреди ночи застав нас здесь в такой пикантной ситуации.

— Я вызову полицию.

— А я скажу, что вы постоянно домогаетесь меня и вот как раз нынешней ночью обманом заманили к себе в кабинет, чтобы соблазнить несчастную девушку.

Тютчеву показалось, что мадемуазель Жерде сейчас весьма натурально расплачется, и на всякий случай он придал своему лицу равнодушное выражение:

— Полицейские вам не поверят.

— Возможно, — не стала спорить с ним француженка. — Зато ваша очаровательная супруга, мадам Эрнестина…

— Я как-нибудь сумею с ней объясниться.

— Возможно, — опять согласилась мадмуазель Жерде. — Но для чего вам все это нужно? Семейный скандал, неприличная полицейская хроника в европейских газетах…

После непродолжительного размышления Федор Иванович вынужден был признать за гувернанткой определенную правоту:

— Ладно, допустим, что я действительно предпочел бы обойтись без огласки. Спокойно, спокойно, мадемуазель…

Тютчев осторожно, чтобы не вынудить каким-то образом ночную собеседницу на необдуманные поступки, сделал шаг в направлении секретера — и еще раз, более внимательно, осмотрел ящик, с которым она возилась перед его появлением.

— Видимо, вам так и не удалось ничем поживиться?

— Увы, я не успела… там у вас что-то с замками.

— Нет, просто это замок старинной немецкой работы, и он имеет некоторые особенности. Как оказалось, нелишняя предосторожность. — Федор Иванович поставил на стол тяжелый подсвечник, который до этого момента не выпускал из рук. — Скажите, зачем вам понадобились мои бумаги?

— Меня заставили, — потупилась гувернантка.

— Кто вас заставил, мадемуазель?

— Я не знаю. Эти ужасные люди, они пригрозили, что…

— А если честно? — не поверил Федор Иванович.

— Поверьте, мсье Тютчев, против вас лично и против вашей семьи я ничего не имею. У вас очаровательные дети, и я никогда не позволила бы себе причинить им какое-то зло… — Екатерина Жерде поправила пеньюар — оказывается, в кабинете было довольно прохладно. — Однако то, чем вы занимаетесь последние годы в Европе, не может не вызывать беспокойства.

Девушка явно повторяла чьи-то чужие слова, поэтому Тютчев опять поинтересовался:

— Для кого же вы все-таки шпионите, мадемуазель?

— Прошу прощения, мсье, но я не могу ответить на этот вопрос.

Часы в кабинете пробили половину второго.

— Скажите хотя бы, что именно вас интересовало?

— Досье на русских эмигрантов, которые сегодня вам доставил господин Фалльмерайер, — неожиданно быстро и просто ответила Екатерина Жерде.

— Вот как? Любопытно… А если я предложу вам сделку, мадемуазель? Вы рассказываете мне все с самого начала: кто и сколько вам заплатил, кому вы должны передавать документы и прочее. А я, в свою очередь, предоставлю вам возможность снять копии с некоторых бумаг, которыми интересуются ваши… руководители. И в дальнейшем вы по-прежнему будете предоставлять им определенную информацию — но только уже под моим контролем… Что скажете?

Девушке не понадобилось много времени для того, чтобы взвесить все доводы за и против:

— Простите, господин Тютчев, но, наверное, я откажусь.

— Ну что же, это ваше право, — вздохнул Федор Иванович.

В конце концов, нечасто удается вот так, сразу, перевербовать чужого агента.

— Уходите, мадемуазель. Я не буду поднимать скандала.

— Благодарю вас, мсье! Спокойной ночи.

Екатерина Жерде проскользнула через кабинет к открытой двери, однако Федор Иванович окликнул девушку, прежде чем силуэт ее растаял в темноте коридора:

— Надеюсь, нет необходимости объяснять, что с завтрашнего дня вы уволены?

— Как вам будет угодно, господин Тютчев…

Оставшись в одиночестве, Федор Иванович приблизился к столу, на котором все еще догорал светильник, забытый гувернанткой.

Интересно, кто же все-таки ее нанял?

Вообще, это мог быть кто угодно.

К примеру, прусская полиция в последнее время ведет себя в остальных германских землях как у себя дома, в каком-нибудь Потсдаме. Или австрийцы, которые тоже не слишком считаются с чужими границами. А французские секретные службы? Французы, как, впрочем, и англичане, готовятся к новой войне, они давно уже провозгласили почти всю Европу сферой собственных интересов, поэтому не жалеют денег на шпионаж…

Позавчера Федор Иванович впервые после возвращения из Италии обнаружил за собой слежку. Два письма от родителей пришли со следами профессионально исполненной перлюстрации, теперь вот эта история с мадемуазель Жерде…

Наверное, действительно пора уезжать в Россию.

Федор Иванович еще раз внимательно осмотрел кабинет, задул светильник и, тихонько позвякивая связкой ключей, отправился обратно в спальню…