И бездна нам обнажена

С своими страхами и мглами,

И нет преград меж ней и нами —

Вот отчего нам ночь страшна!

Пламя вырвалось на свободу и теперь безраздельно хозяйничало на палубе.

Деревянный трап, на котором, прижав к себе плачущих дочерей, неподвижно стояла Элеонора, уже торопливо облизывали огненные язычки, готовые в следующее мгновение перекинуться на подол ее платья.

Медлить было нельзя…

Не отрываясь от погруженного в ужас, застывшего взгляда жены, Федор Тютчев рванулся вперед — к ней и детям:

— Элеонора, прости меня…

Время, кажется, не то чтобы совсем остановилось — нет, оно будто стекало куда-то вниз расплавленной смолой. Стена огня, поднимавшаяся все выше с каждым новым его шагом, опалила ему лицо и руки.

— Элеонора, любовь моя!

Внезапно мир вокруг Тютчева вздрогнул, качнулся — и ускользнул из-под ног…

— Элеонора!

— Синьор… синьор, проснитесь!

Федор Иванович Тютчев с большим трудом открыл глаза — раньше он и предположить бы не мог, что для этого необходимо так постараться.

— Вы кричали… — Человек, склонившийся над Тютчевым, положил ему на лоб холодную ладонь. — Да у вас сильный жар, синьор!

Ощущение от чужого прикосновения показалось Тютчеву приятным.

— Кто вы, синьор?

— Врач. Доктор Замбеккари… Франческо Замбеккари к вашим услугам.

— Очень приятно познакомиться, синьор доктор.

Федор Иванович сделал над собой еще одно усилие и приподнялся на локте:

— Где я?

Глаза его настолько привыкли к окружающей темноте, что теперь он уже без труда различал сводчатые каменные стены, низкие потолки и даже окошко, забранное металлическими решетками. Впрочем, света оно почти не давало — из-за того, очевидно, что снаружи сейчас была ночь.

Повсюду вокруг — на полу, возле стен и даже под лестницей, поднимающейся к единственной двери, — лежали или сидели какие-то люди. Большинство из них составляли крестьяне в коротких штанах и куртках из ткани грубой домашней выделки, однако Тютчев заметил и несколько молодых мужчин, одетых довольно прилично, по городской моде — скорее всего, студентов местного университета.

Было сыро и душно, да к тому же еще отвратительно пахло.

— Вы в тюрьме, синьор. Если можно так выразиться. Хотя вообще-то это подвал под казармой карабинеров.

— Ах да, простите… припоминаю.

— Вы не ранены? — забеспокоился врач, разглядев темные пятна на сюртуке Тютчева.

— Нет, синьор доктор… кажется, нет. Это не моя кровь…

Это действительно была не его кровь.

Когда батарея, установленная солдатами кардинала Спинолы на холме, начала обстреливать город, одна из первых же гранат разорвалась во дворе гостиницы, где он остановился. Несколько постояльцев, сидевших за завтраком, получили осколочные ранения, а деревенской девушке, которая принесла к их столу сыр и свежую зелень, оторвало обе ноги — вот Федор Иванович и запачкался в тот момент, когда пытался оказать ей помощь.

— Простите мое любопытство, синьор, но… вы, насколько я понимаю, не итальянец?

— Нет, доктор.

— Немец?

— Нет, я русский.

Поняв, что более подробного представления — во всяком случае, в данный момент — не последует, Франческо Замбеккари удовлетворился тем, что услышал.

— Ну что же, синьор, и такое бывает…

Федор Иванович облизнул пересохшие губы:

— Простите, доктор, не найдется ли у вас глотка воды?

— Подождите. Я попытаюсь найти. А вы пока лягте, вот так, поудобнее…

— Спасибо, доктор.

Однако, как только Федор Иванович Тютчев прикрыл глаза, перед ним опять замелькали обрывки недавнего сновидения.

Элеонора…

Он не раз вспоминал теперь о годах, проведенных с ней, как об утраченном рае — как все было тогда молодо, и свежо, и прекрасно! А теперь это лишь сон. И она также, она, которая была для Тютчева жизнью, — больше, чем сон: исчезнувшая тень. А ведь когда-то он считал Элеонору настолько необходимой для существования, что жить без нее казалось Федору Ивановичу невозможным, все равно как жить без головы на плечах.

Узнав о романе, который завязался у Тютчева с Эрнестиной фон Дёрнберг, Элеонора пыталась покончить с собой — но даже после этого сумела простить мужа.

А потом приключилось это злосчастное кораблекрушение…

Пять лет назад, когда Федор Иванович уже обосновался на новом месте дипломатической службы, Элеонора с тремя малолетними дочерьми, старшей из которых было тогда девять лет, а младшей два с половиной года, седа на пароход «Николай I», направлявшийся из Кронштадта в Любек. Посреди ночи на пароходе вспыхнул пожар. Погасить пламя не было возможности, поэтому капитан нашел спасительное решение — устремил судно к скалам и посадил его на мель, после чего пассажиры кое-как переправились на берег. «Николай I» сгорел дотла, погибли пять человек; несчастная же Элеонора Тютчева, спасая своих детей, испытала тяжелейшее нервное потрясение, последствия которого в скором времени привели ее к смерти…

— Вода, синьор. Вы меня слышите?

— Да, спасибо. — Тютчев опять приподнялся на локте, с благодарностью принял из рук врача тяжелый глиняный кувшин и сделал несколько жадных глотков. — Спасибо, доктор…

Только сейчас он нашел в себе силы, чтобы внимательнее приглядеться к своему помощнику. Одет Франческо Замбеккари был как и положено человеку его профессии и положения в обществе: рубашка, шелковый галстук, несколько старомодный сюртук, на котором недоставало двух пуговиц, узкие панталоны и туфли с медными пряжками. На вид доктору можно было дать лет шестьдесят или даже, наверное, больше. Федор Иванович Тютчев попытался представить, как сейчас выглядит со стороны он сам: худой, грязный, с растрепанными седыми космами…

— Вы позволите, синьор? — Забрав у Тютчева кувшин с водой, врач протянул руку и, слегка приподняв его голову, ощупал затылок.

— О боже, доктор, как больно!

— Чем это они вас, синьор?

— Прикладом, кажется… пустяки.

Австрийские пехотинцы, помогавшие солдатам кардинала восстанавливать порядок и законность в мятежной провинции, ворвались в гостиницу незадолго перед полуднем, когда бои на улицах Римини уже почти стихли. Кажется, перед этим их все-таки обстреляли из одного из домов по соседству, поэтому победители не церемонились: всех мужчин, подгоняя пинками и руганью, они вытолкали во двор и заставили выстроиться в один ряд.

— Покажите руки! Ну, быстро, быстро… — распорядился капрал по-немецки. После этого он торопливо, но обстоятельно, с обеих сторон, осмотрел и обнюхал ладони каждого из задержанных. — Итальянские свиньи…

Ни следов оружейного пороха, ни его запаха, неизбежного для любого, кто пользовался недавно пистолетом или ружьем, капрал не обнаружил. Тем не менее он указал своим людям на двух несчастных, которые ему чем-то, видимо, не понравились:

— Этого и вот этого… к стенке! — Потом скомандовал остальным задержанным, дожидающимся своей участи: — На колени! Вы слышите? Всем встать на колени!

— Послушайте, я иностранный подданный, — попытался объяснить капралу Тютчев.

— А мне плевать, понятно? На колени!

— Я дворянин, и мои документы…

— Ну так тебе же и хуже. — Австриец сделал знак солдату, оказавшемуся за спиной Федора Ивановича, и тот дисциплинированно занес приклад для удара…

Мужа хозяйки и еще одного паренька лет пятнадцати расстреляли прямо на ее глазах во дворе.

В этом не было ничего необычного: за день в городе оказалось убито еще немало мирных обывателей, далеких от политики. Не говоря уже о тех, кто действительно оказывал войскам вооруженное сопротивление и не успел уйти с остатками отряда братьев Муратори в горы. В плен никого из них не брали, приканчивая раненых прямо на месте да еще добивая штыками для верности.

Грабежи домов носили массовый характер. Случилось в городе и несколько изнасилований, неизбежных даже в том случае, когда мятеж, организованный отбросами общества, вынуждена подавлять цивилизованная европейская армия…

Впрочем, всего этого собственными глазами увидеть Федору Ивановичу не довелось — когда его вместе с другими подозрительными лицами приволокли в подвал казармы карабинеров, наведение порядка на улицах Римини еще только набирало силу…

— Кажется, они отобрали у меня документы и деньги.

— Все? — уточнил на всякий случай доктор.

Федор Иванович еще раз проверил карманы:

— Да, все. До последнего сольдо… и еще золотые часы.

— Обычное дело.

Цепочка и медальон, с которым Тютчев не расставался ни на минуту на протяжении последних лет, по счастью, оказались у него на шее:

— Слава тебе господи…

Очевидно, в суматохе никто из солдат-освободителей не догадался — или просто поленился — пошарить у задержанного под воротом рубахи.

— Не волнуйтесь, все скоро кончится, — заверил Тютчева доктор.

— Вы думаете, нас отпустят?

— Нет, синьор. Но я думаю, что завтра утром нас уже расстреляют…

Ни в словах, ни в тоне мужественного врача не было ничего показного, поэтому Федор Иванович лишь позволил себе уточнить:

— Без судебного разбирательства?

— Да уж, на адвокатов и присяжных заседателей рассчитывать не приходится, здесь вам не Англия, — отчего-то развеселился доктор Замбеккари. — Полагаю, что все ограничится приговором военно-полевого суда, который подпишет какой-нибудь подполковник, командующий теперь гарнизоном.

— Это невозможно.

Вместо ответа врач только покачал головой:

— Простите, синьор, но мне придется покинуть вас… Тут есть еще несколько человек, которые также нуждаются в моей помощи.

— Да-да, конечно… конечно…

Лишившись на какое-то время заботливого собеседника. Федор Иванович вновь оказался наедине со своими мыслями.

Умирать не хотелось…

Умирать решительно не хотелось — тем более так бессмысленно и так глупо.

В гостинице остался портфель с бумагами. Эти бумаги обязательно должны попасть в Петербург…

Только позавчера Федору Ивановичу сообщили, что российский посол Бутенев специально за ними приедет из Ватикана сюда, на побережье. Ему, конечно, сообщат о том, что произошло, однако для самого Тютчева это уже ничего не изменит…

Чертов доктор!

Наверное, правду сказал…

Пьемонт, как известно, до сих пор не оправился после кровавого подавления мятежа братьев Руффини и после террора, который установили австрийцы на оккупированной территории. Не так давно войсками Папы при поддержке все тех же австрийцев был уничтожен отряд некоего Раморино, пытавшегося поднять на вооруженное выступление савойских крестьян — там, по слухам, расстреливали и вешали целыми деревнями. Так что победители вряд ли станут церемониться с повстанцами и здесь, в Романье…

Чтобы не погрузиться в отчаяние по поводу собственной участи, Федор Иванович заставил себя сосредоточиться на документах, оставшихся в гостинице и предназначенных российскому послу. Нельзя, ох как нельзя, чтобы они попали в чужие руки!

Во-первых, там были копии секретных писем архиепископа Туринского, со всей достоверностью раскрывавшие крайне опасную для России и вредоносную для европейской политики деятельность иезуитов и нынешнего Папы Римского.

Во-вторых, что не менее важно, в портфеле Тютчева хранился весьма объемистый доклад обо всех внешнеполитических акциях Сардинского королевства за последние несколько лет.

Доклад основывался на информации исключительно конфиденциальной и полученной из весьма достоверных источников. Как оказалось, сардинский кабинет держал в глубокой тайне некую конвенцию, которую заключил с американским правительством и суть которой сводилась к тому, что американцы предложили полную отмену в обеих странах дифференциальных пошлин на некоторые продукты. Таким образом, избрав путь на Сардинское государство и на Геную, его крупнейший порт, американская торговля получала возможность, не уплачивая транзитных пошлин, выбрасывать в центр Швейцарии и герцогства Пармского все свои товары, а оттуда переправлять контрабандным путем в Германию, во Францию или в Ломбардию.

Из этого следовало, что американцы намеревались в ближайшее время прочно утвердиться на юге Европы. И дело было не только и не столько в коммерческих интересах…

Сделка, подготовленная сардинским правительством и Соединенными Штатами, заслуживала внимания российского двора еще и потому, что одним из ее последствии должно было оказаться все большее и большее проникновение американского флота в Средиземное море. Поэтому, разумеется, подобное нарушение и без того не слишком устойчивого баланса сил, сложившегося в этом регионе, не могло не затронуть военно-политические интересы России.

В качестве подтверждения своей точки зрения Федору Ивановичу удалось раздобыть даже несколько выдержек из частной переписки двух влиятельных американских политиков.

«Создается впечатление, что европейские варвары вновь собираются истреблять друг друга. Русско-турецкая война напоминает схватку между коршуном и змеей: кто бы кого ни уничтожил, одним разрушителем в мире станет меньше… — писал некоторое время назад один из них, президент по имени Томас Джефферсон. — Истребление безумцев в одной части света способствует росту благосостояния в других его частях. Пусть это будет нашей заботой, и давайте доить корову, пока русские держат ее за рога, а турки за хвост…»

Вообще-то столица Сардинского королевства, включавшего в себя остров Сардинию, а также северные итальянские области Пьемонт и Лигурию, не могла тогда идти ни в какое сравнение с Мюнхеном и по полному праву считалась не более чем европейским захолустьем.

Во всяком случае, Федор Иванович Тютчев, в 1837 году получивший долгожданное повышение и перебравшийся в Турин, никак не предполагал, что дипломатическая карьера его оборвется спустя столь непродолжительное время и при столь неожиданных обстоятельствах…

Хотя, собственно, занял он пост поверенного в делах при сардинском дворе лишь благодаря некоему недоразумению, произошедшему с русским посланником, а точнее, с его супругой. Незадолго до прибытия Федора Ивановича из Баварии к новому месту службы эта почтенная дама явилась на прием в королевский дворец в головном уборе, считавшемся особой привилегией королевы, что привело к своего рода дипломатическому скандалу. Посланника отправили в отставку, подыскивать замену Министерство иностранных дел не торопилось исходя из некоторых политических соображений, — а потому решено было ограничиться назначением на временную должность поверенного в делах относительно молодого и почти никому не известного Тютчева.

В новом качестве Федор Иванович проявил себя исключительно деятельным и толковым дипломатом. Довольно скоро он обзавелся необходимыми контактами не только в светских, но и в религиозных кругах, установил доверительные отношения с журналистами различных направлений, приобрел полезные во всех смыслах знакомства в среде офицеров и полицейских чиновников. Достаточно сказать, что за период самостоятельной деятельности им было отправлено в Петербург из Турина более сорока донесений, касавшихся военно-политической и экономической ситуации на Апеннинском полуострове.

К тому времени коллежский советник Федор Иванович Тютчев, уже имевший придворное звание камергера, прослужил в дипломатическом ведомстве более пятнадцати лет, так что, вполне естественно, рассчитывал на повышение. Однако весной 1839 года в Турин назначили посланника, и Федор Иванович был снова переведен на прежнюю свою должность старшего секретаря русской миссии…

В октябре секретарь русской миссии Федор Иванович Тютчев отправил канцлеру просьбу освободить его от должности и разрешить остаться пока для устройства личных дел за границей — и вскоре был официально отозван из Турина «с оставлением до нового назначения в ведомстве Министерства иностранных дел». А спустя еще несколько месяцев, со всею возможной оглаской, его уволили со службы и лишили звания камергера — якобы за длительное «неприбытие из отпуска» и в связи с невозможностью установить местопребывание. Надуманность этого предлога, а также несправедливость увольнения ни у кого из коллег и знакомых Федора Ивановича сомнения не вызывали, и оттого случившееся с Тютчевым было списано общественным мнением на некие давние личные счеты, имевшиеся между ним и всесильным главой дипломатического ведомства. Не то Федор Тютчев по молодости написал какую-то едкую эпиграмму на него самого, не то мстительный муж Амалии Крюднер решил таким образом, через канцлера, посчитаться с возлюбленным своей супруги…

Во всяком случае, история вышла громкая и неприглядная.

Подлинную же причину увольнения, кроме самого Тютчева, знали только несколько человек — включая, разумеется, самого государя и графа Александра Христофоровича Бенкендорфа.

Все началось с того, что Нессельроде, которому поверенный в делах при сардинском дворе Федор Тютчев адресовал свои донесения, не смог или же не захотел понять и оценить его деятельность. Вполне возможно, впрочем, что они просто-напросто не привлекли внимания канцлера — зато этими аналитическими записками, а заодно и их автором весьма заинтересовались в другом ведомстве…

Третье отделение собственной Его Величества канцелярии, которым руководил Александр Христофорович, насчитывало в те времена согласно штатному расписанию всего двадцать шесть человек и, по словам самого Бенкендорфа, постоянно испытывало нужду «в людях честных, способных и образованных».

Тем более что задачи, стоявшие перед русской политической полицией, не ограничивались только борьбой с внутренними врагами и противодействием иностранным секретным службам в пределах самой Российской империи. Необходимо было активно действовать и за рубежом, где обосновались теперь в эмиграции самые непримиримые противники самодержавия — от так называемых революционных демократов до националистов различного толка.

После очередного переворота во Франции, а в особенности после польского восстания, принявшего размах полномасштабной войны с Россией, Николай I сделал борьбу с революционным духом времени основной задачей своей внешней политики. Например, согласно секретному соглашению, заключенному с Австрией, русский император принял на себя обязательство «поддерживать власть везде, где она существует, оберегать ее там, где она слабеет, и защищать ее там, где на нее нападают…».

Вмешательство Николая I во внутренние дела государств и наций довольно скоро привело к тому, что Россия приобрела в глазах мирового общественного мнения вполне заслуженную репутацию «европейского жандарма» — ведь если Священный союз, созданный императором Александром, являлся вполне естественным и закономерным следствием заграничных походов русской армии, освободившей европейский континент от Наполеона, то новые охранительные договоры и конвенции, подписанные Николаем I, были направлены, по существу, не против каких-нибудь внешних врагов, а исключительно против народов.

Последствия нового союза с Австрией и Пруссией оказались для России крайне неблагоприятны и не способствовали укреплению ее авторитета. Достаточно сказать, что на Балканах православная Сербия так фактически и не приобрела отвоеванную русской армией по Адрианопольскому миру независимость, а Лондонская конференция 1841 года окончательно похоронила русскую дипломатию, претендовавшую на преобладание в вопросах восточной политики.

Впрочем, огромное здание русской самодержавной монархии все еще внушало Европе известное почтение…

— Вот уж никогда не мечтал быть шпионом! — Поначалу Тютчев лишь невесело рассмеялся, выслушав предложение Фаддея Венедиктовича Булгарина.

— Неужели? — Согласно заграничному паспорту и подорожной, литератор Булгарин приехал в немецкий Карлсбад на лечебные воды, и встреча их происходила прямо в купальнях, вдали от посторонних глаз и ушей. — Да, вам, кстати, просил кланяться один наш общий знакомый, некто Мальцов.

— Иван Сергеевич?

— Совершенно верно… И еще он просил передать, что у вашего слуги-неаполитанца тоже все, слава богу, благополучно: жив, здоров, занимается делом.

— Что вам известно про неаполитанца? — насторожился Федор Иванович.

— Всё. Как видите… Пардон! — Булгарин громко и обстоятельно прополоскал рот лечебной водой, а затем выплюнул ее в специальную раковину. — И сам господин Кацонис, и друг вашей юности Мальцов по-прежнему работают на военную разведку. Но сейчас, после смены министра, это ведомство переживает не лучшие времена, поэтому сочтено было более разумным не возобновлять то ваше, давнее, сотрудничество, а выстроить некие новые отношения… — Фаддей Венедиктович предоставил собеседнику возможность осмыслить услышанное, после чего поинтересовался: — Скажите, сударь, как вы относитесь к революционным идеям различного рода?

Федор Тютчев ответил, почти не задумываясь:

— Весна — единственная революция на этом свете, которой следует, по-моему, восхищаться.

— Прекрасно сказано!

В приличном обществе о Фаддее Венедиктовиче Булгарине упоминали не иначе как с презрительной гримасой на лице. Не было, наверное, ни одного салонного остряка, мало-мальски владеющего пером, который не отметился бы в отношении этого человека язвительной эпиграммой: в вину Булгарину ставили и польское происхождение, и военную службу под знаменами Наполеона, и многолетнюю журнальную полемику с великим Пушкиным, и даже брак с некой девицей из сомнительной семьи. Особенное неприятие в так называемых прогрессивных кругах вызывали верноподданнические взгляды Булгарина, которые, наперекор модным веяниям, он неизменно отстаивал на страницах печатных изданий. Хотя затрагивать эту тему на публике многочисленные недоброжелатели все же побаивались, памятуя о странном и не имеющем объяснения с точки зрения здравого смысла благоволении к нему со стороны государя и всемогущего Бенкендорфа. В литературе Булгарина относили к успешным посредственностям — не отказывая ему, впрочем, в известном даровании беллетриста и в умении потрафить непритязательным вкусам читающих обывателей.

— Пишете сейчас что-нибудь, Федор Иванович?

— Да все как-то не пишется.

— Напрасно, напрасно….

— Ах, любезный Фаддей Венедиктович… на мой взгляд, писание — страшное зло. Оно как будто второе грехопадение злосчастного разума.

— Отчего же? У вас прекрасные стихи, я помню их по «Современнику».

Собственное творчество не удовлетворяло Федора Ивановича не само по себе — его почти физически, до боли, унижала невозможность выразить на бумаге всю ту полноту чувств и переживаний, которые переполняли его душу… К тому же поэзия его, как убедился Тютчев при последнем своим приезде в Петербург, не нашла никакого отзыва в широкой публике.

— Ну и кому они оказались нужны?

— О вас прекрасно отзывались Вяземский, Жуковский… Недаром же сам Пушкин поместил их у себя в журнале.

— Где они, собственно, и оказались похоронены…

— Но ведь у вас должна была, кажется, книга выйти?

— Да, когда-то я передал через князя Гагарина в «Современник» почти девять десятков своих стихотворений. И если бы не погиб Александр Сергеевич Пушкин…

— История с его дуэлью окутана столькими тайнами даже для тех, которые наблюдали за ней вблизи… — Фаддей Булгарин отставил кружку с лечебной водой и вытер полотенцем руки. — Слишком многое осталось в этом деле темным и таинственным.

— Я почитаю Пушкина великим литератором.

— Так кто же спорит? Ладно, сударь, давайте о деле… В случае, когда необходимость нашего негласного сотрудничества отпадет, либо том в случае, если вами будет выражено определенное желание прекратить указанное выше сотрудничество, вы немедленно подлежите восстановлению в гражданском чине и в звании камергера. Также вы получите возможность самостоятельно выбрать достойную должность по службе в Министерстве иностранных дел. Более того, казна принимает на себя все ваши финансовые обязательства — как существующие на сегодняшний день, так и те обязательства, которые непременно возникнут в связи с выполнением вами порученной миссии. Я получил на этот счет высочайшие заверения.

— Благодарю вас, Фаддей Венедиктович. Это очень любезно.

— Вам нужны какие-либо письменные гарантии?

— Нет, вашего слова вполне достаточно…

— Значит, я могу доложить в Петербург о вашем принципиальном согласии?

— Да, пожалуй, — усмехнулся Тютчев. — Докладывайте.

…Как было задумано, увольнение с дипломатической службы развязало ему руки, и Федор Иванович почти сразу же занялся весьма активной внешнеполитической деятельностью. Первым делом он выехал в Прагу и вошел в круг руководителей чешского Национального возрождения. Строго говоря, убеждения славянофилов не вызывали особого восторга в Третьем отделении, однако генерал-адъютант граф Бенкендорф полагал желательным и даже необходимым поддерживать их деятельность — особенно на территориях сопредельных государств. Да и сам Тютчев с молодых лет видел в славянах, так сказать, естественных союзников России, призванной

При этом Бенкендорф, так же как, впрочем, и Тютчев, исходил в своей идее союза со славянами из сугубо прагматических предпосылок и соображений. Впереди Российскую империю ожидала неизбежная новая схватка с Западом — и повторения наполеоновского похода, в котором под вражескими знаменами собрались практически все европейские народы, следовало избежать любой ценой.

Разумеется, любое публичное признание национальной самостоятельности славян русскими дипломатами, во главе которых стоял Нессельроде, было бы недопустимо. Однако теперь Федор Иванович мог действовать без оглядки на кого-либо.

Используя свое знакомство с популярным чешским поэтом Вацлавом Ганкой, через представителей местной радикальной молодежи он установил контакты с тайными организациями польских националистов, мечтавших о возрождении своей родины в границах земель, отошедших к Российской империи, Австрии и Пруссии. Эти люди, некоторые из которых принуждены были к эмиграции после неудачного восстания в Царстве Польском, целиком находились теперь под влиянием римской католической церкви и внешнеполитического ведомства Франции.

В конце концов Тютчеву удалось получить этому неопровержимые доказательства. Заручившись рекомендациями от самого Адама Мицкевича, а также от некоего излишне доверчивого кардинала, он перебрался сначала в Швейцарию, а затем и в Италию, где приступил к выполнению новой миссии — которую теперь, кажется, могла завершить глупая австрийская пуля…

— Синьор, вы спите?

Прямо по ногам Федора Тютчева с отвратительным писком шмыгнула здоровенная крыса, перепуганная появлением доктора.

Как все-таки жарко и душно…

Наверно, будет гроза.

— Нет, я не сплю.

— Кажется, за нами пришли.

Дверь подвала действительно отворилась, пропуская внутрь слабый свет фонаря и показавшийся Тютчеву оглушительным топот жандармских сапог.

— Это я, синьор… — Студент лет восемнадцати, имя которого выкликнул офицер, был очень красив и очень бледен.

— Джоберти, вы приговариваетесь к расстрелу за участие в тайной антиправительственной организации, в пропаганде и в подстрекательстве к мятежу.

— Да здравствует свободная Италия! — Очевидно, студент уже давно готовился к тому, чтобы выкрикнуть этот лозунг в лицо палачам.

Впрочем, на капитана его преданность революционным идеям, кажется, не произвела ни малейшего впечатления:

— Замбеккари Франческо?

— Это я, синьор офицер… к вашим услугам.

— Вы приговариваетесь к расстрелу за то, что оказывали медицинскую помощь мятежникам и укрывали в своем доме их главаря.

— Он был ранен, синьор офицер.

— Ну, значит, тем хуже для вас обоих. — Капитан сдвинул палец чуть ниже по списку. — Тутчи… Тутчиве… Тьфу, дьявол! Даже не выговорить… Как там правильно?

— Тютчев, российский подданный, — представился Федор Иванович.

Толстяк в офицерском мундире изобразил на лице нечто вроде глубокой задумчивости:

— С одной стороны, вы приговорены к расстрелу. Однако это было бы не совсем справедливо… — Он обернулся к сержанту: — Нет, Пьетро, наверное, мы все-таки повесим его, как иностранного шпиона. Шпионов ведь полагается вешать, не так ли?

— Совершенно верно, синьор капитан, — со знанием дела подтвердил писарь.

— Вы сами-то что предпочитаете? — Офицер опять посмотрел на Тютчева, приглашая его принять участие в обсуждении собственной участи.

— Я не шпион, — ответил Федор Иванович, стараясь не терять достоинства.

— Не знаю, не знаю… — Капитан, будто только сейчас обративший внимание на остальных осужденных, отложил приговор военно-полевого суда и скомандовал начальнику конвоя: — Этих четверых уведите — и как обычно. А с господином шпионом мы тут еще побеседуем… — Потом он отдал распоряжение карабинерам, стоявшим на посту возле двери: — Вы тоже свободны. Ступайте во двор!

Федор Иванович посмотрел вслед товарищам по несчастью, которых конвойные уже принялись подталкивать прикладами к выходу:

— Прощайте, друзья…

— Мужайтесь, синьор, — посоветовал Замбеккари.

— До скорой встречи! — не удержался от очередной остроты один из приговоренных.

— Да здравствует свободная Италия! — зачем-то опять выкрикнул студент, не обращаясь, впрочем, ни к кому персонально.

Начальник конвоя лишь пробормотал про себя какое-то невнятное ругательство — и дверь за осужденными наконец-то закрылась.

— Вот какой мы народ — итальянцы, — с искренней гордостью произнес офицер, когда в помещении, кроме него, остались только сержант и Федор Тютчев. — Гордые, смелые люди, один к одному… вы, синьор, кстати, позавтракать не желаете?

Он протянул руку и приподнял край салфетки, под которой на глиняном блюде лежали белый хлеб, большой кусок козьего сыра и крупно нарезанная ветчина. Рядом с блюдом темнели стаканы и запотевший кувшин.

— Есть вино, довольно приличное…

— Благодарю вас, но обычно я не завтракаю так рано, — проглотил слюну Федор Иванович.

— Отлично сказано! — опять расхохотался капитан, приглашая писаря разделить с ним веселье: — Синьор, наверное, рассчитывает пообедать на небесах?

— Вполне возможно. Однако я рассчитываю также и на то, что посол моего государства, дотоле дружественного и союзного вашему правительству, не оставит убийство российского подданного без надлежащих последствий.

— Подойдите сюда. — Толстый капитан, кажется, пропустил его слова мимо ушей и подошел к окну, приглашая Тютчева следовать за собой: — Сюда, ближе! Смотрите…

Напротив окна, вдоль увитой плющом стены казарменного двора, уже стояли в ряд четверо осужденных с черными повязками на глазах. Лицом к ним, на расстоянии нескольких шагов, выстроилось отделение итальянских карабинеров, назначенных для исполнения приговора.

Молоденький офицер, находившийся, как и положено, рядом с шеренгой своих подчиненных, достал из ножен кавалерийскую саблю и поднял ее над головой. Слов команды Федор Иванович не расслышал, однако карабинеры вдруг разом вскинули ружья и прицелились.

Потом клинок сабли, сверкнувший на утреннем солнце, обрушился вниз — и мгновением позже оконное стекло казармы затрепетало от грохота залпа.

Его рассыпчатое эхо еще какое-то время металось по двору, среди седых клубов порохового дыма.

…Чуда не произошло: никто из приговоренных не уцелел. Дольше всех умирал отчего-то студент с революционными убеждениями — офицеру, распоряжавшемуся расстрельной командой, пришлось даже подойти поближе, чтобы лично прикончить его из пистолета, избавив от предсмертных мучений.

— Послушайте, синьор русский подданный… какого дьявола вас сюда принесло?

Федор Иванович не сразу понял, о чем его спрашивает толстый капитан. С большим трудом он заставил себя оторваться от окна, за которым тела расстрелянных уже грузили на подъехавшую телегу.

— Я приехал сюда для поправки здоровья, синьор капитан. Мне сказали, что здесь оборудованы морские купальни и теперь город Римини может считаться на побережье Италии едва ли не лучшим курортом…

Очевидно, толстяк никогда еще не слышал модного немецкого словечка, которым состоятельные европейцы с некоторых пор называли места, приспособленные людьми или природой для отдыха и лечебных процедур. Однако это ничуть не помешало ему догадаться, что Федор Иванович вовсе не расположен к откровенности.

— Ну да, конечно, конечно… — Капитан обернулся к своему помощнику: — Нет, Пьетро, судя по всему, придется все-таки повесить этого упрямца… Послушайте, русский синьор, не надо принимать меня за идиота! — Капитан выдвинул какой-то ящик, достал из него портфель и положил его на стол: — Узнаете? Его принесли из номера гостиницы, где вы проживали.

Отпираться было бы неразумно, и Тютчев кивнул:

— Да, это мои деловые бумаги. Видите ли, синьор капитан, находясь за границей, я имею привычку вести путевые заметки…

— Весьма правдоподобно, — отметил капитан карабинеров. — Тем более что проверить ваши слова я не имею возможности — к сожалению, по-русски в наших краях никто не понимает. Зато я достаточно грамотен, чтобы прочитать на родном языке вот это… и это… и это, синьор! Что скажете?

Говорить было нечего — офицер извлекал из портфеля один за другим листы с копиями секретной дипломатической переписки между сардинским двором, канцелярией Ватикана и американцами, снятые по поручению Тютчева одним из его доверенных лиц.

— Ну и что же вы замолчали, синьор русский подданный?

— Я не знаю, что это за бумаги и как они сюда попали.

— Очень глупый ответ, — укоризненно покачал головой капитан. — Впрочем, важно другое! Кто-то что-то всегда продает, кто-то что-то всегда покупает — все дело в цене… не так ли, синьор? Чтобы добыть такого рода документы вам, наверное, пришлось изрядно потратиться?

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что у вас, как у всякого приличного шпиона, должны быть деньги.

— Увы, синьор! — развел руками Федор Иванович, все еще не понимая, куда клонит его собеседник. — Меня вчера на улице до нитки обобрали австрийские солдаты. А в номере…

— Да, там тоже оказалось не слишком много, — с видимым огорчением подтвердил из своего угла сержант-писарь по имени Пьетро.

— Значит, если деньги находятся не при вас, то наверняка они должны быть у какого-нибудь вашего шпионского начальства, — уверенно заявил капитан. — Послушайте, синьор, вот Пьетро, он мой близкий родственник и очень надежный человек. Он подтвердит… Мы только что, сегодня утром, без особого шума отпустили домой одного несчастного юношу, местного жителя, которого военный трибунал приговорил к расстрелу. Юноша этот вследствие молодости лет и отсутствия жизненного опыта связался с разным революционным сбродом — ну, не мне вам рассказывать, как это бывает… Благодаря счастливому стечению обстоятельств у него оказались весьма разумные и состоятельные родители, которые за ночь собрали определенную сумму, — и вот их сын уже дома, в кругу семьи.

Офицер замолчал, и они вместе с писарем принялись выжидающе рассматривать Тютчева.

— Чего вы, господа, от меня-то хотите? — не выдержал Федор Иванович.

— Может, он плохо понимает по-итальянски? — спросил капитан у своего помощника.

— Да вроде бы нет, хорошо понимает, — засомневался сержант.

— Тогда я попробую объяснить по-другому… — Капитан расстегнул еще одну пуговицу на мундире и почесал живот. — Вот представьте себе, у меня жена и трое маленьких дочерей. Пьетро тоже недавно женился, а жалованье выплачивают нерегулярно, да и что это за жалованье — мадонна миа! Разве на такое жалованье проживешь?

— Так вы желаете получить за меня выкуп? — наконец-то сообразил Федор Иванович. — Или, как это говорится… взятку?

— Ну, я бы не стал использовать такое грубое слово, — потупился офицер. — Скажем так: нам хотелось бы просто получить определенную компенсацию за те хлопоты и опасности, которым мы непременно подвергнем себя, не исполнив решение военно-полевого суда…