С горы скатившись, камень лег в долине.

Как он упал? никто не знает ныне —

Сорвался ль он с вершины сам собой

Иль был низринут волею чужой?

Тридцатые годы девятнадцатого века начались для России с крупного политического успеха — заключения Ункяр-Искелесийского договора, ознаменовавшего собой полное утверждение ее влияния в Турции и на Балканах.

Русско-турецкий договор, подписанный летом 1833 года и увенчавший русскую военно-морскую экспедицию к берегам Босфора, отвечал претензиям Николая I на сильное влияние в Царьграде — подобное тому, которым пользовалась тогда Англия в Португалии. Это была заявка на преобладание в проливах и на право охранять вход в Черное море, что в значительной степени уравновешивало контроль Англии над проходом в море Средиземное.

История этой бесспорной победы российской дипломатии такова.

Примерно за год до подписания договора между султаном и его египетским вассалом Мухаммедом Али возник военный конфликт. Египетский паша требовал расширения подвластных ему территорий с оформлением наследственных прав владения ими. Армия, возглавляемая энергичным и деятельным Ибрагим-пашой, нанесла ряд поражений султанским войскам и уже продвигалась к Константинополю…

В условиях тяжелейшего кризиса турецкое правительство обратилось за помощью к западным державам. Однако Англия не решилась поддержать султана, а Франция, будучи давнишней покровительницей египетского паши, оказывала мятежнику почти неприкрытую поддержку. Султан был вынужден обратиться за помощью к России — оправдываясь, впрочем, перед европейскими правительствами тем, что утопающий «и за змею хватается».

Помощь Петербурга пришла незамедлительно. Турецкое правительство еще вело дебаты, приглашать ли Россию к урегулированию конфликта, когда русский флот под водительством контр-адмирала Лазарева достиг берегов Турции. Генерал-лейтенант Муравьев в ходе предварительных переговоров с Мухаммедом Али сумел убедить пашу приостановить наступление и умерить свои претензии. Затем Муравьев отправился к султану, и русская эскадра с пятнадцатитысячным десантом на борту вошла в Босфор, бросив якорь напротив дипломатического квартала Константинополя, чем привела представителей других держав в изрядное замешательство. Послы Англии и Франции заявили султану протест и пригрозили вводом соединенной эскадры в Дарданеллы. Французский флот демонстративно направился в Смирну, а из Англии были отправлены для соединения с ним восемь линейных кораблей…

Прибывший в Константинополь со специальной миссией личный представитель и любимец Николая I граф Орлов сумел убедить султана и сторонников русской помощи в том, что поддержка Турции со стороны ее недавней противницы надежна и безопасна, в результате чего османское правительство выступило с предложением о заключении двустороннего оборонительного союза.

Это предложение было с готовностью принято, и Россия получила возможность подписать с Портой договор, отвечавший ее интересам и исключавший вмешательство в русско-турецкие отношения других западноевропейских держав.

Ункяр-Искелесийский договор на какое-то время закрепил преобладающее влияние России в Турции. Статья вторая, в частности, подтверждала нерушимость условий Адрианопольского мира и всех ранее заключенных русско-турецких соглашений. Поскольку это был оборонительный союз двух соседних империй, заключенный на восемь лет, то, согласно правилам охранения и взаимной защиты, Россия обязывалась прийти на помощь Турции сухопутными и морскими силами. Султан же, со своей стороны, освобождался от «тягот и неудобств» прямой военной поддержки России. Секретная статья договора предусматривала также, что в ходе возможного военного конфликта с третьими странами Порта «должна будет ограничить действия свои в пользу Императорского Российского Двора закрытием Дарданелльского пролива, то есть не дозволять никаким иностранным военным кораблям входить в оный под каким бы то ни было предлогом».

Договор значительно улучшал русско-турецкие отношения, следствием чего стали возможными некоторые дополнительные меры, направленные на защиту интересов турецких подданных, исповедующих христианство.

Разумеется, произошедшее не могло не вызвать явного неудовольствия западных держав. Султану пришлось даже отправить англичанам и французам ноту, в которой он отстаивал свое право «свободно заключать по своему независимому желанию договор с той дружественной державой, с какой сочтет нужным».

Тем не менее английское правительство восприняло договор как поражение британской политики в Турции и даже пыталось объявить его «несуществующим». Однако Россия заняла твердую позицию в данном вопросе и в своем официальном заявлении предложила считать «несуществующим» сам демарш лондонского кабинета.

И тогда Англия бросила все ресурсы на вытеснение русских из Юго-Восточной Европы…

— Значит, вы непременно желаете на обратном пути заехать в Афины?

— Да, ваше превосходительство.

— Поверьте, сударь, вас там ожидает жестокое разочарование… — Гавриил Антонович Катакази, еще не старый и очень прилично одетый мужчина, отогнал рукой жирную муху, вознамерившуюся было полакомиться восточными сладостями. — Турки устроили в Парфеноне мечеть, а на Акрополе осталось только жилище турецкого коменданта. Пыль, грязь, запустение… В сущности, там и города-то никакого нет — так, обычная деревушка. Что же касается амбициозных планов нового короля возродить в Афинах греческую столицу, то это пока… не более чем планы. То ли дело здесь, в Навплии!

Катакази надвинул еще глубже на лоб широкополую шляпу — и не столько для того, чтобы укрыть свое лицо от посторонних взглядов, сколько для того, чтобы защитить его от лучей солнца, с утра воцарившегося на безоблачном небе.

Точно в такой же шляпе, вроде той, которую художник когда-то изобразил на известном портрете несчастного лорда-романтика, был и Федор Тютчев — из-за чего собеседники походили сразу на двух Байронов, обсуждающих очередную балладу или поэму. Ничего не поделаешь — мода…

— Только полюбуйтесь, господин Тютчев: обширная гавань, залив, безопасный при самом бурном разгуле стихии на море, цитадель, арсенал, прекрасный замок Ич-Кале… и, между прочим, почти шесть тысяч жителей! Недаром же после того, как турки сдали город, Каподистрия, царствие ему небесное, сделал столицей именно Навплию…

Изумрудные волны с покачивающимися кораблями и лодками, оливковые деревья, венецианская древняя крепость на скалах — что говорить, вид на город отсюда, с террасы посольского дома, и в самом деле открывался великолепный.

— Вы ведь были знакомы с покойным греческим президентом? — уточнил Федор Тютчев.

— Да, имел такую честь, — кивнул собеседник. — Это был очень достойный человек. И намерения у него были безусловно благие.

— Отчего же его так злодейски убили?

— Отчего? Да оттого и убили… — невесело усмехнулся Гавриил Антонович. — Мы ведь еще по Петербургу с господином Каподистрия были прекрасно знакомы, по совместной работе в Иностранной коллегии. Сами понимаете, дела турецкие неизменно связаны с греческим вопросом… Как вам известно, находясь на русской службе, Иоанн Каподистрия очень многое сделал для своей родины, в особенности при подготовке Венского конгресса. Помнится, он тогда постоянно пытался найти компромиссы — даже там, где к ним в принципе невозможно было прийти. Пожалуй даже, долгое время он проявлял себя намного более философом, чем государственным деятелем… Однако при этом, прибыв под конец войны сюда, в Навплию, чтобы стать президентом республики, господин Каподистрия повел себя как настоящий диктатор. Он приостановил действие конституции, только что принятой собранием народа, и начал управлять страной по собственному произволу — ну, если не считать сената, который был ему целиком предан… Отчего же так? — вероятно спросите вы. Да оттого, что уже имелся на глазах у всех печальный опыт недавнего прошлого. — Прежде чем продолжить, Гавриил Антонович Катакази, посол России при греческом королевском дворе, удостоверился, что собеседник слушает его с должным вниманием. — Известно ли вам, господин Тютчев, почему освободительное восстание двадцать первого года, начавшееся в крайне благоприятных условиях, обернулось для греков почти восьмилетней войной и едва не закончилось для них полным разгромом? Да потому, что в рядах повстанцев не было тогда ни малейшего согласия! Извольте представить: наряду с центральным правительством существовали тогда еще три — в Морее, на западе и на востоке, — полагавшие себя совершенно самостоятельными и свободными от каких-либо взаимных обязательств. Не прекращалось соперничество между сторонниками гражданского управления — приматами, как их называли, и сторонниками военного режима — паликарами, между представителями Мореи, которые хотели взять руководство восстанием в свои руки, между представителями Греции континентальной и островами, стремившимися к той же цели. Отряды полковника Колокотрониса, помнится, враждовали с войсками семейства Маврокордато, а некий Одиссей провозгласил себя греческим князем и не подчинялся вообще никому… — Катакази наколол миниатюрной серебряной вилочкой кусок арбузной мякоти и с удовольствием отправил его в рот: — Рекомендую. Удивительно освежает…

— Благодарю вас, ваше превосходительство.

— Так вот, тогда Национальное собрание не признавало исполнительный совет, а любой почти авантюрист, сколотивший вооруженную шайку, полагал себя выше законов и вел войну на собственный страх — шел куда вздумается, воевал, когда есть настроение, жил грабежами. Каждый греческий моряк был одновременно и патриотом, и пиратом, регулярную армию или морские силы собрать не представлялось решительно никакой возможности — так что, разумеется, подобное положение весьма радовало турецкого султана и неизменно способствовало его войскам.

— Немудрено, — согласился Федор Тютчев.

— Когда несколько лет спустя к власти пришел Иоанн Каподистрия, политическая ситуация в новой республике складывалась не намного лучше. Изволите ли видеть, междоусобица для местного населения — дело постоянное и привычное. По здешней многовековой традиции, как только устраняется непосредственная и прямая опасность со стороны врагов внешних, семейные и земляческие кланы немедленно начинают войну друг с другом за раздел власти. Каподистрия же, пожалуй, лучше, чем кто-либо, понимал, что местные жители и их жестокие хитрые вожди, закаленные в кровавой партизанской войне с турками и в вечных усобицах, способны уважать только сильную руку… — Посол побаловал себя еще одной долькой арбуза и продолжил: — Однако приемы его управления сделали президента крайне непопулярным в определенных кругах. Его упрекали в том, что он бесконечно затягивает введение в действие конституции, а полицейские строгости и суровое отношение к прессе окончательно ожесточили недовольных. Кроме того, греческие демократы подозревали в нем агента русской политики и опасались, как бы президент не вздумал поставить страну под протекторат государя… В конце концов дошло даже до вооруженных беспорядков — сначала возмутились островитяне, которыми предводительствовало могущественное семейство Мавромихалис, потом к ним присоединился почти весь греческий флот… Каподистрия, как и следовало ожидать, обратился к царю за военным содействием — и в августе позапрошлого года, помнится, наша эскадра даже блокировала мятежников на Поросском рейде. Однако они предпочли не сдаваться и подорвали свои корабли, а через два месяца несчастный Каподистрия был убит здесь же, в Навплии, братьями Мавромихалис…

— Как это произошло, ваше превосходительство?

— Вполне патриархально, в местном духе… Его закололи у входа в православную церковь.

— Какое, однако, злодейство!

— Понятное дело, весь род этих негодяев Мавромихалисов был предан анафеме. Что же касается самих убийц, то с одним из них толпа расправилась тут же, на месте, а второго достаточно скоро казнили.

— Достаточно скоро… простите, ваше превосходительство, — достаточно скоро для чего?

Вопрос Тютчева показался послу вполне уместным:

— Есть предположения, что это была не примитивная личная месть полуграмотных дикарей, а заранее подготовленный и хорошо спланированный заговор.

— Англичане?

— Вполне вероятно. Во всяком случае, после гибели президента междоусобица вспыхнула с новой силой. Исполнительная комиссия, во главе которой был поставлен брат Каподистрии, никого не сумела заставить себе повиноваться — и в конце концов восторжествовала партия, враждебная России. А потом великие державы все-таки поняли, к чему приводят игры в демократию, и дали грекам короля, немного денег и три с половиной тысячи баварских солдат для наведения порядка… Впрочем, об этом вы знаете лучше меня.

Некоторое время собеседники молча рассматривали панораму залива и стоящие в гавани корабли.

— Подскажите, ваше превосходительство, который из них «Корнелия»?

— Вон тот, справа… по соседству с рыбацкими лодками… Видите?

— Где? — прищурился Тютчев. — Ах да, конечно…

Согласно первоначальному плану, он действительно должен был прибыть в Грецию морским путем, однако в Венеции, как назло, не оказалось ни одного подходящего корабля. Да и в Триесте пришлось дожидаться оказии без малого три недели — до отправления к берегам Пелопоннеса австрийского корвета «Корнелия»… Болезнь капитана, ожидание груза и, наконец, десятидневная непогода слишком долго не позволяли корвету отправиться в море, однако в конце концов он отдал якоря и покинул торговую гавань Триеста.

Впрочем, ни Федора Тютчева, ни его молчаливого слуги-неаполитанца на «Корнелии» в этот момент уже не было — незадолго до выхода в море они спешно сошли с борта иностранного военного корабля, команда которого начала проявлять неуместное любопытство к дипломатическому багажу пассажиров. Причем покинули они корабль в исключительной тайне — так, что даже Элеонора, не говоря уже об иностранных послах и шпионах, которыми переполнено было в то время средиземноморское побережье, долго еще оставалась в неведении по поводу подлинного маршрута, которым отправился в Грецию из Триеста ее супруг.

На семнадцатый день пути, после отчаянной схватки со штормом и продолжительной вынужденной стоянки на Ионических островах, где «Корнелия» пережидала бурю, корвет бросил якорь в гавани Навплии — ровно через двое суток после того, как Федор Тютчев доложил российскому посланнику о своем прибытии…

— Будьте весьма осторожны. На какое-то время вам удалось ускользнуть от пристального внимания наших недоброжелателей, однако подобное положение никак не может продолжаться вечно… — Гавриил Антонович Катакази повернулся к собеседнику и немного понизил голос: — Мне вчера сообщили, что граф Армансперг приказал установить за вами наблюдение.

— Для какой же цели, позвольте поинтересоваться?

— Думаю, исключительно в интересах обеспечения вашей собственной безопасности, — улыбнулся посол, демонстрируя этим полное недоверие в отношении добрых намерений королевского регента.

— Запоздалая мера… — пожал плечами Федор Тютчев. — Скажите, ваше превосходительство, когда вы предполагаете передать письмо королю?

Еще в июле секретарь мюнхенской дипломатической миссии Тютчев через свои доверительные контакты при баварском дворе получил достоверную информацию о том, что правительство Франции стремится упрочить влияние на Балканах путем заключения брака юного греческого короля Оттона с одной из принцесс Орлеанского дома.

Французскому послу барону Руану было поручено добиться согласия регентства на этот союз любыми средствами — и, поскольку граф Армансперг с первых же дней своего правления повел курс на разрыв с Россией и на сближение с западными державами, известие о подобных намерениях не могло не встревожить кабинет русского императора. Заключение предполагаемого союза повлекло бы в дальнейшем решающее воздействие Франции на внешнюю политику Греции — и вместе с тем утверждение французского влияния в прилегающем к Балканскому полуострову регионе Средиземноморья.

Необходимо было предотвратить осуществление планов французского правительства.

«Император намерен при Вашем посредстве, — писал Нессельроде в срочной секретной депеше, доставленной Мальцовым, — обратиться прямо к королю Баварии с целью убедить сего Государя воспользоваться своим родительским Авторитетом, дабы своевременно отклонить и предотвратить союз, который отнюдь не послужит к упрочению спокойствия и процветания Греции… Принципы Июльской революции и Правительство, ими порожденное, не могут встретить благоприятный прием при Мюнхенском Дворе. Однако именно это обстоятельство вдвойне побуждает нас опасаться, что план Союза, задуманный Тюильрийским Кабинетом, может быть до сих пор неизвестен Кабинету Баварии. В самом деле, вполне вероятно, что Правительство Франции, предвидя затруднения, кои могло бы встретить в Мюнхене осуществление его намерений, удвоит заботу о том, чтобы сохранить свой замысел в тайне, и поначалу попытается снискать ему успех в Навплии, опираясь на влияние, которым оно там пользуется. Действительно, оно может рассудить, и не без основания к тому, что для достижения более верного успеха ему следует прежде всего подготовить пути к тому, чтобы заручиться согласием греческого Регентства поддержать его замысел; таким образом оно крайне затруднило бы Мюнхенскому Кабинету попытку остановить исполнение проекта, в основном уже принятого Двором, непосредственно в этом проекте заинтересованным. Сие обстоятельство представляется нам столь значительным, что мы сочли необходимым, не теряя ни минуты, известить Правительство Баварии о первом же сообщении по этому поводу, до нас достигшем, дабы Его Величество Король, вовремя предупрежденный о хитросплетениях, существование коих ему, быть может, неизвестно, употребил бы свое влияние на юного Государя и Министров, его окружающих, чтобы разрушить интригу, которую тайно плетет Правительство Луи Филиппа».

В скором времени российским дипломатам удалось получить от короля Людвига письмо, в котором он собственноручно сообщал сыну свое мнение по поводу предполагаемого бракосочетания: «Ты слишком хороший сын, чтобы за спиной своего отца вести переговоры о женитьбе; со стороны Регентства это было бы дурно, очень дурно, однако возможно, ибо, в самом деле, в прежние времена по крайней мере большая часть его членов, в частности граф Армансперг, были привержены трехцветной Франции, но с твоей стороны это недопустимо… Я решительно против такого брака».

Далее король предупреждал сына, что это письмо будет передано ему через русского курьера, а ответ следует отдать русскому послу господину Катакази.

В тот же день Федор Тютчев получил распоряжение готовиться к поездке в Грецию — цель возложенной на него миссии сохранялась в тайне, и дипломатический корпус при баварском дворе был встревожен, теряясь в догадках…

Впрочем, уже в конце августа из Парижа барону Руану, французскому поверенному в делах Греции, поступило срочное предписание: «Вследствие некоего сообщения, которое господин Гагарин, российский посланник, сделал Королю Людвигу, некто Тютчев, секретарь Императорского посольства в Баварии, получил распоряжение подготовиться к исполнению в Греции поручения, о содержании коего существуют лишь предположения, но которое, несомненно, имеет важную цель. В случае если господин Тютчев действительно отправится в Навплию, Вам надлежит по возможности убедиться, в какой мере обоснованны эти предположения, и выяснить истинную цель его миссии…»

— К сожалению, как вам известно, его сейчас нет в столице. Король катается по стране, чтобы лучше узнать ее и своих новых подданных… — вздохнул Катакази, приподнимая шляпу, чтобы вытереть пот, обильно выступивший на лбу. — Да и к тому же в увещаниях его величества короля Людвига сыну по поводу предполагаемого брака с французской принцессой уже нет особой необходимости. Все, что я узнал здесь относительно союза, задуманного Луи Филиппом, позволяет мне полагать, что подобное предложение было сделано, однако то, как оно было воспринято, отнюдь не поощрило посланника Франции к дальнейшим переговорам… — Посол несколько раз обмахнулся полями шляпы, как веером, и опять надел ее на голову. — Тем не менее я считаю своим долгом доставить молодому королю Оттону послание его отца и соблюсти при этом условие секретности. Первой моей мыслью было самому отправиться в Патрас, где, по сведениям, король должен был провести некоторое время. Однако поездка, предпринятая мною с тем, чтобы присоединиться к его величеству, могла бы породить в публике слухи и толкования, избежать коих мне показалось более благоразумным. Поэтому, полагаю, вам самому следует поехать вслед за королем.

— Я готов, ваше превосходительство.

— Патрас, или Патры, — это городок на побережье, туда можно добраться по морю или сухим путем, через северную часть Пелопоннеса. Так, пожалуй что, даже быстрее получится…

Когда беседа русского посланника с гостем из Мюнхена начала подходить к завершению, осеннее солнце уже готовилось покинуть небосвод над греческой столицей.

— Объясните мне все-таки, ваше превосходительство… — попросил собеседника Тютчев. — В течение трех веков Россия неизменно поддерживала с порабощенной Грецией самые искренние благожелательные отношения… Теперь Греция свободна — и вот она, эта нация, самая древняя и самая юная в Европе! Так отчего же она поворачивается теперь спиной к нам, единым с народом ее по вере и по истории — и обращается к западным государствам, вклад которых в дело освобождения страны от магометанского рабства несоизмеримо менее значителен? Почему вы, посол нашей великой державы, поставлены здесь по своему положению ниже послов английского и французского, хотя последние прибыли ко двору намного позже?

Катакази ответил на удивление откровенно:

— Видите ли, господин Тютчев… До недавнего времени руководство английской дипломатией находилось в руках лорда Каннинга, довольно смелого политического деятеля, который не чувствовал такого панического страха перед успехами революции, как некоторые из наших вельмож. Когда греческая нация обнаружила явные доказательства своей жизнеспособности, он сумел склонить лондонский кабинет к мысли, что конечная ее победа неизбежна. А раз новой Греции наверное предстоит победа, то нельзя допустить, чтобы она считала себя обязанной своим успехом державе, являющейся соперницей Англии. Оттого Англия всегда была готова в решительный момент взять в свои руки руководство движением греческих патриотов для того, чтобы, во-первых, отнять это руководство у России, а во-вторых, придать делу оборот, сообразный с британскими интересами, то есть воспрепятствовать окончательному разрушению Оттоманской империи. Лорд Каннинг прекрасно понимал необходимость считаться не только с английским общественным мнением, которое в Лондоне, как и повсюду, было решительно настроено в пользу греков, но и с английскими капиталами, вложенными в греческую революцию в виде очень значительных займов… Известно ли вам, например, — продолжил он, — что в самый разгар последней русско-турецкой войны англичанами за нашей спиной был даже организован сбор подписей под прошением к лондонскому двору, чтобы тот официально принял под свое покровительство греческий народ и дал ему короля?

— Какая наглость!

— Этому удалось тогда воспрепятствовать, однако два англичанина, генерал Черч и адмирал Кокрен были поставлены во главе сухопутной армии и морских сил… Кстати, не так давно ко мне поступили сведения, что именно этого генерала Черча король Греции теперь намеревается назначить своим послом в России…

— Поистине возмутительная ситуация, — кивнул Федор Тютчев, который уже прослышал о намечающемся назначении. — Мне кажется, нашему дипломатическому ведомству надлежит выказать всю возможную настойчивость с целью добиться от короля баварского, чтобы он употребил свое влияние на сына…

— Что именно вы имеете в виду? — уточнил Катакази.

— Я думаю, ваше превосходительство, необходимо, чтобы король направил сюда надежного человека, способного противостоять агентам Англии. Не приходится говорить о том, насколько такое лицо, надлежаще выбранное, могло бы оказаться полезным.

— У вас имеется такая кандидатура?

— Фридрих Тирш, — назвал Тютчев имя человека, много лет возглавлявшего русскую партию при баварском дворе.

— Любопытное предложение… Не знаю, правда, как к нему отнесутся в Петербурге.

Тень от ближней оливы накрыла собой всю террасу, и со стороны моря повеяло вдруг прохладным ветерком.

— К сожалению, господин Тютчев, пока бал при греческом короле правит регентство во главе с графом Арманспергом…

— Ох уж этот граф, ваше превосходительство! Волшебные сказки изображают иногда чудесную колыбель, вокруг которой собираются гении — покровители новорожденного. После того как они одарят избранного младенца самыми благодетельными своими чарами, неминуемо является и фея, навлекающая на колыбель ребенка какое-нибудь пагубное колдовство, имеющее свойством разрушать или портить те блестящие дары, коими только что осыпали его дружественные силы… — Федор Тютчев настолько увлекся, что даже позволил себе возвысить голос. — Вам не кажется, что такова приблизительно история греческой монархии? Нельзя не признать, что три великие державы, взлелеявшие ее под своим крылом, снабдили греков вполне приличным приданым. По какой же странной, роковой случайности выпало на долю Баварии сыграть при этом роль злой феи? И, право, она даже слишком хорошо исполнила эту роль, снабдив новорожденное королевство пагубным даром регентства во главе с графом Арманспергом! Сдается мне, надолго будет памятен грекам этот подарок «на зубок» от баварского короля — прошло меньше года, как регентство взялось за дело, и оно уже успело на целые годы испортить будущность Греции.

— Да вы поэт, господин Тютчев.

— Ну что вы, ваше превосходительство…

— Скажите, — сообразил вдруг Гавриил Антонович Катакази. — Скажите, а не ваши ли стихи, случаем, были недавно в журнале?

— В каком журнале? — смутился Тютчев.

— Не помню точно, надобно бы у жены спросить… да ну вот эти… — Посол наморщил лоб и с большим выражением процитировал:

— Мои стихи, совершенно верно, — опустил глаза Федор Тютчев.

— Неужто вправду ваши? Или вот еще, по памяти… — продолжил Катакази:

Так, кажется?

— Да, ваше превосходительство, тоже мною написано — есть такой грех.

— И отчего же вы скромничали-то, голубчик? — упрекнул гостя Гавриил Антонович. — Не каждый раз в наши палестины поэты наведываются! Домашние, жена с дочерью, ни за что не простят, если упущу вас, не познакомив…

— Почту за честь, ваше превосходительство.

Они договорились встретиться за ужином, в посольстве, и хозяин отпустил Тютчева только после того, как получил от него торжественное обещание непременно прочесть что-нибудь новенькое в семейном кругу.

— Да, вот еще что… — Уже пожимая на прощание Тютчеву руку, посол многозначительно задержал его ладонь в своей. — Мне сообщили, что полиция проявляет весьма настойчивый интерес в отношении вашего слуги.

— Каччионе?

— Да, кажется, что-то в этом роде… — Гавриил Антонович сделал вид, что не сразу припомнил фамилию человека, о котором шла речь. — Говорят, что некоторые люди будто бы опознали в нем некоего Александра Кацониса, сына морского пирата, которого многие из народа до сих пор почитают национальным героем.

— Не может быть! — возразил Федор Тютчев, не особенно, впрочем, стараясь, чтобы его реакция показалась собеседнику правдоподобной.

— Приметы этого вашего… неаполитанца уже разосланы всем полицейским постам, на таможню и даже на корабли регулярного флота.

— Увы, я ничем не могу помочь графу Арманспергу, — тяжело вздохнул Тютчев. — К сожалению — или, может быть, к счастью, — этот малый покинул меня почти сразу же по прибытии в Грецию.

— Ну вот и слава богу! Нам сейчас меньше всего были бы желательны дипломатические осложнения…

* * *

Среди приличной публики не принято было прогуливаться поздним вечером в районе порта.

Тем более в одиночку…

Впрочем, одиночество Тютчева можно было считать относительным — с некоторых пор за ним почти неотступно следовала парочка невыразительных личностей, принадлежность которых к полиции не вызывала ни малейшего сомнения даже у мальчишек-водоносов…

Не секрет, что подавляющее большинство русских в начале девятнадцатого века черпало свои представления о Греции в основном из школьных и университетских учебников по древней истории.

Однако то, что увидел здесь Тютчев, настолько же отличалось от этих представлений, насколько язык древней Эллады, который довольно неплохо знал молодой дипломат, отличался от языка новогреческого, на котором объяснялись между собой современные обитатели солнечной Навплии.

Жизнь греков была публичная — они с утра до вечера проводили время в кофейнях, читая журналы, которых в столице уже появилось три или четыре, играли в кости или на бильярде, рассуждая о торговых делах, болтали и только на ночь приходили домой, — поэтому Тютчев довольно быстро составил о ней свое собственное мнение.

Навплия олицетворяла собой все противоречия и несуразности переходного периода от древнейшей истории к ее новейшему продолжению. В толпе, составлявшей местное народонаселение, меньше всего было однообразия — городок, волей случая ставший столицей возродившегося государства, соединял в себе представителей разнородных племен, которые от времени Ахиллеса и Гектора никогда не сливались в единую национальную массу. Торгующая на базарах толпа уже силилась переродиться на европейский лад, однако на каждом шагу попадались континентальные жители в широких юбках-фустанелах, своеобразно одетые островитяне, азиаты в широких шароварах и чалмах, египтяне в плащах с капюшонами и даже католические монахи…

Моральное состояние греческой столицы представляло такую же пестроту, как и самый город. Здесь в достатке было получивших образование в Европе молодых людей — и еще более безграмотных генералов, пребывающих в азиатском быту. Много горячих голов, досадующих, что прошла пора революций, — и много офицеров регулярных полков, совершенно преданных правительству. Много женщин, свято сохраняющих костюм своих матерей и восточную строгость в обращении, — и несколько дам, которые блистали парижским воспитанием и проповедовали свободу европейского обращения. Здесь же обосновался сенат, в котором царила не менее оригинальная смесь удивительных для русского глаза костюмов, образованная модой и обычаями двадцати веков и двадцати народов.

Часть народа, казалось, вовсе забыла свое греческое происхождение и даже предпочитала называть себя албанцами — другие же, в особенности молодежь, напротив, твердо уверены в том, что происходят по прямой линии от эллинских племен, населявших Грецию со времен Троянской войны до эпохи императора Юстиниана… Среди греков вошло в моду называть своих детей именами видных государственных деятелей, литераторов и философов — хотя еще несколько десятилетий назад подавляющая часть населения едва ли имела какое-либо понятие о героях и достижениях древней Эллады, — из-за чего на уличных вывесках славные и громкие имена порой сталкивались с предметами самого обыденного быта: мастерская сапожника Фемистокла, пекарня Эпаминонда, французская парикмахерская Анаксагора… Вот и крохотная табачная лавка, дойдя до которой Федору Тютчеву следовало повернуть направо, принадлежала некоему торговцу по имени Диоген.

…Конечно, печать с российским двуглавым орлом, приложенная к дипломатическому паспорту, доставляла Федору Тютчеву всевозможное уважение со стороны чиновников, а его русское происхождение неизменно вызывало у местных жителей проявление самых приятельских чувств — однако нельзя было утверждать, что подобное отношение было до конца бескорыстным.

Вот сейчас, когда, спустившись по узкой петляющей улочке к самому берегу, он на ломаном греческом языке поинтересовался у хозяина одной из рыбацких лодок, не отвезет ли тот его до корабля, стоящего на рейде, ответ последовал незамедлительно:

— Одна драхма, эфенди.

— Отчего же так дорого? — удивился Тютчев. Это было почти вдвое больше того, что, по слухам, обычно платили здесь за перевоз иностранцы.

Рыбак любезно улыбнулся и спросил:

— Эфенди — француз?

— Нет, русский, — ответил с гордостью Тютчев, предполагая, что данное обстоятельство приведет не только к уменьшению названной суммы, но и, вполне возможно, к любезному предложению оказать испрошенную услугу бесплатно.

— Россос? Конечно же, я так и подумал! — обрадовался хозяин, помогая пассажиру переступить с берега на качающийся борт своей лодки. — Но ведь именно русские имеют обыкновение давать целую драхму. Может быть, эфенди еще не знает — но это так уж заведено…

— Отчего же это?

— Как отчего? — поразился в свою очередь рыбак. — Да оттого, что русские — не французы. Вы понимаете разницу, и греки понимают, давно все понимают. Видите вы этот пароход, вон где люди купаются?

— Вижу, — сказал Федор Тютчев, с любопытством ожидая, что из этого выйдет.

— Ну так это пароход — русский. Господа офицеры съезжают с него на берег каждый день, и то всякий раз дают драхму.

— За что же?

— Так ведь они — русские! Вы тоже русский, мы одной веры — эфенди верит в то же, во что я верю, значит, нам следует помогать друг другу…

— Бог с тобой, поехали скорее, — махнул рукой Тютчев, более удивленный, чем раздосадованный подобной логикой.

Когда лодка уже удалилась от берега на порядочное расстояние, он увидел своих постоянных опекунов — филеры о чем-то яростно и безуспешно препирались с хозяевами других лодок. Очевидно, вольнолюбивые рыбаки не желали считаться с интересами государственной безопасности и упорно отказывались перевозить слуг закона бесплатно — а транспортные расходы не были предусмотрены сметой тайной полиции графа Армансперга…

Несмотря на довольно поздний час, жизнь в гавани города Навплия не затихала ни на минуту.

В этом не было ничего удивительного — многовековая необходимость приспосабливаться к турецкому гнету обусловила вполне определенные особенности хозяйственной деятельности греков. В отличие от многих других стран, сельское хозяйство здесь не было и не могло быть источником преумножения богатства. И действительно, как можно было всерьез на что-либо рассчитывать, когда любой, даже самый обильный при таком климате урожай мог пострадать в результате набега турецких войск или его могли конфисковать турецкие чиновники, включая свою же собственную знать, находившуюся на службе у Оттоманской Порты? В значительной мере это касалось и производства, основывать которое также не было особого смысла.

Зато торговля, в особенности морская, позволяла держать капитал в постоянном обращении, делая его в определенной мере недоступным для поборов. Именно греки, искусные мореходы и кораблестроители, были основными торговцами в Оттоманской империи и занимали ведущие позиции на торговых путях Средиземного и Черного морей. Начиная простым матросом без жалованья, в случае коммерческого успеха любой грек мог в довольно близком будущем превратиться в богатого судовладельца.

Избавление от османского гнета и связанных с ним притеснений отнюдь не привело греков к активному стремлению возделывать землю, за которую они пролили столько крови. При этом морская торговля, напротив, набирала обороты — среди островитян или прибрежных жителей не было почти ни одного порядочного матроса, не только что шкипера, который бы в течение нескольких лет мореплавания не скопил деньжонок, чтобы построить, в компании со своими родными и друзьями, хоть маленькое судно…

Для греков море было поистине родной стихией — и тому находилось довольно подтверждений, о которых уже довелось слышать Федору Тютчеву. Рассказывали, например, что однажды, когда английский адмирал Нельсон со своей эскадрой бороздил Средиземное море, вахтенные заметили что-то мелькавшее среди волн и приближавшееся к кораблю. Сначала никто не мог понять, что бы это могло быть, — наконец рассмотрели лодочку и в ней человека. Тотчас приказано было послать шлюпку, чтобы спасти моряка — в той уверенности, что эта лодочка с какого-нибудь потерпевшего бедствие корабля. Когда лодку привели к борту флагмана, адмирал увидел, что она нагружена фруктами и в ней только один человек, оказавшийся греком. На вопрос, с какого он корабля и при каких обстоятельствах погиб этот корабль, грек отвечал, что он не был ни на каком корабле, а просто-напросто идет из Греции в Мальту продавать фрукты. Это так поразило адмирала Нельсона, что он тотчас же купил все фрукты вместе с лодкой и приказал поднять ее на борт вместе с отважным мореплавателем, которого потом доставил в отечество…

— Простите, эфенди, но если вы все-таки скажете мне, какое судно вас интересует, я смогу выбрать самый короткий курс…

— Плыви пока вперед, — повторил свое распоряжение Тютчев, оглядываясь в направлении берега. Как он и рассчитывал, лодка их уже затерялась среди снующих по гавани барок, плашкоутов и пакетботов, отчего те, кому положено было следить за иностранным дипломатом, окончательно упустили из виду объект наблюдения.

— Как прикажете, Эфенди, — буркнул себе под нос перевозчик.

Впрочем, удивляться поведению необычного пассажира ему пришлось не слишком долго. Довольно скоро их окликнули по-гречески с рыбацкой шхуны, которая вдруг появилась по правому борту и шла теперь с лодкой почти параллельными курсами:

— Эй, приятель, суши-ка весла….

Следующая фраза прозвучала уже на чистом русском языке:

— Какая приятная встреча!

— Добрый вечер, мой друг. — Соблюдая приличия, Федор Тютчев приподнял шляпу.

В нынешнем облике человека, по-хозяйски расположившегося на корме, совершенно невозможно было бы распознать молодого пехотного офицера, с которым Тютчев познакомился в Москве больше десяти лет назад. Нисколько не был этот человек похож и на расторопного слугу-неаполитанца Каччионе, под личиной которого пересек половину Европы; теперь ни одеждой, ни поведением, ни языком своим капитан русской секретной службы Александр Ламбросович Кацонис не отличался от многих тысяч обитателей здешнего побережья, добывающих пропитание рыбацким промыслом.

— Не правда ли, прекрасная погода для морской прогулки? Перебирайся-ка сюда… — Александр Кацонис протянул руку Тютчеву и поддерживал его до тех пор, пока пассажир не оказался на шхуне, Затем повернулся к хозяину лодки: — Вот тебе драхма — поплавай еще немного, до захода солнца… Потом можешь возвращаться.

Грек на лету поймал брошенную монету, кивнул и заработал веслами…

Расположились прямо на сетях, пропахших водорослями и рыбой.

— Не хочешь ли вина?

— Спасибо, нет… — отказался от предложения Тютчев. — Меня и так укачивает. — В очередной раз обернувшись на берег, он сообщил: — Тебя уже ищут.

— Я знаю. — Кацонис поправил широкий платок, служивший теперь ему вместо пояса, и вдруг нараспев процитировал по-немецки: — «К королю Оттону пришли послы русского народа и просили его, чтобы он послал им одного из своих епископов, который показал бы им путь истины. И говорили, что хотят отстать от своего язычества и принять христианскую веру. Король внял их просьбе и послал по вере католического епископа Адальберта. Но они, как показал исход дела, во всем солгали…»

— Откуда это? — не понял Тютчев.

— Летопись Гильдезгеймская, конец десятого века от Рождества Христова…

— А к чему?..

— Не знаю, — пожал плечами Александр Кацонис. — Так, на память пришло. Вроде бы и король теперь хоть и тоже Оттон — но другой, да и мы уже вовсе не те, что были… Ты когда возвращаешься?

— На следующей неделе. Капитан ждет попутного ветра.

— Ветер будет, — заверил Кацонис, окончательно, видимо, сжившийся с ролью бывалого морехода. И вдруг произнес с виноватой улыбкой: — Да, странно… Мне хорошо в Греции, это родина моих предков, и я мечтал попасть сюда всю свою жизнь.

— Так и что?

— Однако я уже — только представь себе, друг мой, — чертовски скучаю по снежной московской зиме! Впрочем, хватит об этом… — Александр Кацонис отодвинул чуть в сторону мокрую сеть, на которой сидел, и приподнял какую-то деревянную планку. В тайнике оказался пакет из плотной, специально обработанной парусины. — Увы, но это все, что мне удалось раздобыть на сегодняшний день. Здесь доказательства причастности турецких дипломатов к заговору против президента Иоанна Каподистрия, а также тайная переписка англичан со своими сторонниками по поводу денег, выделенных лондонским кабинетом на оплату его убийства…

Когда Федор Иванович Тютчев покинул борт шхуны, ночная темнота уже всею силой обрушилась на побережье.