Алиса была рада, когда гулкий железный туннель кончился. Раньше его тут не было.

— Осторожно, булыжники кругом, не поскользнись, — сказала девочка. Булыжники Алиса помнила.

— Осторожно, дай мне руку, вот так, вниз, еще одна ступенька, — беспокоилась странная девочка. Как будто Алиса не знает!

Открыла дверь и бросилась к маме. Но остановилась. Мама смотрела с испугом и, казалось, была ей совершенно не рада. И откуда взялась в кухне кровать? И почему мама лежит на кровати прямо в пальто? Но главное, почему смотрит так, словно не узнает? Зачем в кухне кровать, когда у них есть кровати в спальне? Алиса изо всех сил старалась не разреветься от такого странного приема, но вспомнила: ну, конечно же, мама рассердилась, потому что она так опоздала к обеду, вон и баба Шура куда-то ушла. Она сейчас все объяснит. Это не ее вина. Daddy срочно вызвали и увезли на говорящей машине. А она никак не могла найти дорогу домой, и ей пришлось пожить у Человека в Ботинках и у вот этой Рыжей Девочки, которая наконец помогла ей найти дом.

Алиса поняла, что девочка рассказывает маме про нее, но она говорила слишком быстро, и Алиса понимала из этого языка только отдельные слова. А мама смотрела на Алису недоуменно, как будто не узнавала, как на чужую.

И Алисе вдруг захотелось плакать.

Что-то в кухне, во всем доме сильно изменилось за те несколько дней, пока она жила у девочки. Но что именно изменилось, ускользало от Алисы и вызывало беспокойство. Хотя печка знакомая, она топилась, как всегда, и чугунная, такая знакомая, вечно выпачканная сажей кастрюлька на плите была здесь, и часы на стенке. Только холоднее стало. И пахнет не так.

Снаружи в саду бушевал ветер и завывал в печной трубе.

Алиса несмело присела на широкую скрипучую кровать рядом с мамой (толстый кот недовольно спрыгнул с одеяла), осторожно погладила маму по руке.

Мама смотрела на нее, словно никогда раньше не видела, как на чужую смотрела и, кажется, ее стеснялась, и попыталась на кровати то ли сесть, то ли отодвинуться, но само движение ей давалось тяжело, и Алиса забеспокоилась.

— Are you unwell, Mummy?[118] — спросила она.

И тут мама, кажется, ее узнала. И прошептала:

— Alice… it is you, Alice[119].

И в это самое время из часов выскочила знакомая кукушка и прокуковала четыре раза. Алиса засмеялась.

Мама взяла ее руку в свою и заплакала. Тогда, чтобы маму немного развеселить и чтобы мама ее уже окончательно узнала, Алиса запела любимую Twinkle, twinkle…

Рыжая Девочка села прямо на стол и смотрела, и смотрела на них, не произнося ни слова.

Вдруг снаружи раздался треск кустов, и в подвал ворвался незнакомый бородатый, довольно страшный человек. Но ни мама, ни девочка его не испугались, и Алиса решила не бояться тоже. Человека трясло. Он указывал дрожащей рукой куда-то позади себя, жилы его на шее готовы были разорваться от напряжения. Он выдавливал с мычанием слова из непослушного рта:

— Ыдут. Су-у-уда…

Потом метнулся к печке, схватил кочергу. Опять затрещали кусты.

Алиса ничего не поняла. Мама разволновалась, откинула одеяло и попыталась спустить с кровати ноги, и Алиса обомлела, не в силах отвести глаз. Это были чьи-то чужие ноги, не мамины. Страшные, иссохшие, в синих венах, пальцев не было, как отрезаны. Алиса замерла, пораженная, а девочка бросилась к маме, и та обняла ее, стала гладить, успокаивать. Алису уколола ревность, но совсем немножко. Она думала, что случилось, почему у мамы такие ужасные ноги? И с испугом посмотрела на мамины руки. Руки были мамины, прежние, родные.

На стенах метались их тени в дрожащем свете керосиновой лампы, чутко отзывавшейся на ветер.